Арка III. Глава 2.
16 декабря 2016 г., 17:55
Они проверяют все возможные точки, все лазейки для атаки – такой хороший способ прикончить боссов семей Альянса не может пройти мимо ушей оппозиции. Но Вонгола – теперь уже большая и талантливая – может быть уверена в своих людях, может позаботиться о безопасности, вне зависимости от количества и важности гостей.
Тсунаеши приветствует каждого босса лично, через рукопожатие, без перчаток.
Следующий за ним соулмейт кивает вместо приветствия и целует руки женам боссов, отвешивая комплименты направо и налево.
Все идет в точности, как надо.
И даже Вария – даже они – стоят смиренно, когда время приходит.
Мукуро не может быть рядом в момент, когда Тсунаеши начинает путь по белому ковру к предыдущему, Девятому, боссу. Он держит осанку и выглядит невероятно в белом костюме с черной рубашкой; он уверен в себе и своих силах – это чувствует каждый присутствующий, каждый ощущает силу Босса Альянса.
Обычно этот путь проходится в тишине, но Хром взяла организацию на себя и села за фортепиано, наигрывая тот же вальс, под который когда-то давно они с Мукуро танцевали в полуразрушенном особняке, даже не зная, к чему придут в итоге.
Это душещипательно, и Тсунаеши не сдерживает нервный смешок, пока идет.
Боссы почтительно склоняют головы перед ним.
Девятый держится строго, а вот отец не сдерживает нескольких слез, когда Саваде протягивают подушечку с Грехом.
Вот оно.
Он благодарно кивает и клянется защищать честь Вонголы.
Девятый гордо передает подушечку с Грехом Тсунаеши. Он говорит:
— Отныне Тсунаеши Савада Вонгола Дечимо и Босс Боссов.
Он говорит это, и все преклоняют колено.
Мукуро – этот вечно непокорный Мукуро – опускается последним, не сводя взгляда со своего – внезапно взрослого – соулмейта.
Он преклоняет колено впервые в жизни.
Первый и последний раз.
Только для этого человека.
***
Как и обещалось, празднование превзошло масштабами многие звездные события года, подняв на уши едва ли не всю Европу. Хорошо, что пир отдали на разработку Варии – вот, что стало ясно сразу. Они отлично разбираются все всем, что касается, попоек, и могут держать – даже неподготовленный – организм в сознании, заливая в него кучу всякой дряни, столько, сколько захотят. Альянс веселился, шумел и ни о чем не думал. Тсунаеши ощущал их счастье, и сам не мог стянуть с губ улыбку – когда счастливы они, счастлив и он. Сейчас они зависали в каком-то элитном пабе Палермо, и шатен не знал, что за люди его окружают, но крепко чувствовал стакан в своей руке и басы музыки, прошибающие насквозь. Он подносит к губам стакан еще раз, делая глоток, прежде чем задумывается о местонахождении собственного соулмейта. Этот вопрос внезапно становится главным, и он мягко отвергает всех желающих поговорить, проталкиваясь сквозь толпу мафиози, огибая бильярдный стол и тех, кто, кажется, решил сыграть в «русскую рулетку». Он почти доходит до коридора, ведущего к выходу, когда замечает знакомый силуэт, небрежно прислонившийся к барной стойке, у лестницы на крышу. Иллюзионист выглядит шикарно в свободной белой рубашке, расстегнутой на три четверти, и черных кожаных штанах, когда он приобнимает Хром, смеясь о чем-то вместе с Кеном. Тсунаеши улыбается этой картине, поглядывая издалека, и он знает – точно знает – Мукуро чувствует его взгляд даже за милю. Это – и правда – так. Рокудо склоняет голову на бок, встречается глазами и улыбается соулмейту, подзывая к себе без каких-либо пасов руками. Просто слегка кивает, а тот уже идёт, лавируя меж людьми, и становится рядом. Кажется, иллюзионист счастлив. — Как тебе празднование? — тянет он, и второй рукой – с напитком – пытается обнять Саваду тоже. Тот поддается, сдается, прижимается к его боку и проводит носом вдоль сонной артерии, мягко целуя в шею. — Я в восторге, — шепчет, выдыхая в кожу, и его дыхание вызывает легкую щекотку у Мукуро, который смеется, зарываясь носом в каштановые пряди. Ему не нужно говорить это, чтобы понимать. Ему не нужно говорить ничего. Я так тобой горжусь. Я так люблю тебя. Я так хочу тебя всего сейчас. Им уже давно не нужны слова. Они делают последние глотки из стаканов, составляют их на барную стойку, и прощаются со всеми. Уважительно, но с таким пренебрежением, от которого становится смешно, потому что каждый, с кем они прощаются, знает, зачем они убегают вдвоем. Чтобы закрыться в своем номере отеля вдвоем. Чтобы насладиться праздником наедине.***
Празднование приходится приостановить, когда база Мельфиоре внезапно появляется на карте Италии. Сама собой. В защищенном здании Вонголы. На табло, в бункере. А рядом – ярко-желтый стикер с изображением подмигивающего Бьякурана и емким «поздравляю, Тсу-кун». Если это не объявление войны, то Савада не знает, что это такое. Хранители и босс тут же возвращаются в свой особняк, нервничая так сильно, что ссорятся на пустом месте не менее шести раз за день. Они в ужасе, и Хром – единственная, кто пытается улыбаться и поддерживать атмосферу семьи, словно это её прямая обязанность, а не Тсунаеши. Тот благодарен ей за все. Но они собираются в его кабинете, где фреска над столом обновлена и перекрашена в новые оттенки, и ждут ответа, того, что сдвинет все это безумие с нулевой позиции… а он; он просто не знает, что ему делать. И поэтому Рокудо становится рядом с ним в этой ситуации. — Если они хотят войны, то они получает её. Кто-то судорожно выдыхает, но сопротивления не видно. Они готовы. В этот раз, как и всегда. Вонгола готова дать отпор. Место и время за вами — короткое послание в главный офис Мельфиоре, поднявшее шуму больше, чем когда-либо.***
Ответ приходит незамедлительно, но дата – до битвы шесть месяцев! Это одновременно и радует, и злит. Почему все не может быть просто?***
Джанини погружается в разработку нового оружия – каких-то коробочек с пламенем, - а Тсунаеши пытается расшифровать записи предка, которые дадут ответ – где в такой момент Шимон? Преуспевает только первый. Коробочки – господи, эти коробочки! – невероятное оружие, невероятное приспособление, и Савада почти убивает техника требованием разработать такие для каждого в Альянсе. Но в первую очередь – для собственных Хранителей. Джанини, очевидно, не особо рад такому количеству работы, но он держится стойко и работает. До даты битвы остаются три месяца.***
Скоро Рождество, и Савада знает, что не может покинуть Италию в этот раз – слишком много работы, слишком опасно, слишком рискованно… Он не хочет поступать глупо, импульсивно – за него это делает отец, приглашая Нану погостить на Рождество. Женщина счастлива, что встретится с семьей и соулмейтом сына. Тсунаеши вкладывает весь оставшийся бюджет в оборону особняка. Сочельник выпадает за месяц до битвы.***
В здании шумно и людно. Наги несется через длинные коридоры, кое-как удерживая в своих тонких ручках тарелку со смесью из десятков специй. Она едва успевает вовремя и, оказавшись на кухне, гордо высыпает свое творение в миску с тестом Савады Наны, готовящейся запустить миксер. Они улыбаются друг другу, прежде чем нажать кнопку. Вскоре смесь становится однородной, закутывается в пленку и убирается в холодильник, а девушки, довольные своей работой, направляются в столовую. Слишком высокая для этого места елка опасно накреняется в тот момент, когда Сасагава подкидывает Ламбо, чтобы тот сам нацепил огромную звезду на верхушку. В итоге, конечно, у них все получается, и они радуются зеленому, обвешанному стеклянными шариками дереву, как маленькие дети. Ровно до момента, когда в комнату влетает Тсунаеши, тянущий за собой шлейф из густой, лиловой мишуры. За ним гонится иллюзионист, но он уже успевает обмотать дерево, прежде чем тот вставляет хоть слово. Смотря на получившееся творение, он хмурится: — Оранжевая смотрелась бы лучше. Никто не слушает его замечаний. Оставшаяся столовая стремительно преображается, и Ламбо очень-очень просит у Мукуро «потолок-как-в-том-фильме-про-волшебников». Несмотря на протесты босса, тот использует пламя Ада, и потолок, боже, потолок пропадает, становясь бесконечным синим небом, в котором висят тридцать восковых свечей. Висят прямо в воздухе. Бовино весело смеется, хлопая в ладоши, а иллюзионист целует надувшегося Саваду в макушку, говоря, что сегодня он может потратить немного своей души ради их улыбок. Савада Нана быстро смиряется с тем, что рассказывает ее муж. Она догадывалась. Но слышать такое ужаснее. Она долго обнимает сына, плача и говоря, что он слишком молод, чтобы быть боссом сильнейшего Альянса, а – успокоившись – просит его присоединиться на кухне. И они вдвоем вырезают фигурные имбирные печенья в течение часа, дурачась, смеясь и напевая старые джазовые песни. Хаято химичит с тоннами гирлянд весь день, и к вечеру особняк сияет не хуже елки. Они смеются, садясь за стол. Каждый зажигает свечу перед собой своим пламенем. Савада Нана скромно кивает мужу, и они делят пламя с сыном. Семейное пламя, семейное наследие, семейное проклятье. Они читают католическую молитву, хотя никто особо не верит, и приступают к еде одновременно, переглядываясь. Они выглядят счастливыми, и Нана достает потрепанный поларойд, чтобы сделать снимок. Снимок, на котором они все улыбаются, смеются и обнимаются. Снимок, который она поставит в рамку, рядом со своей кроватью, и будет плакать ночами, думая о тех, кто рискует своими жизнями, но это все потом. Пока она трясет получившуюся карточку до проявления красок и пускает ее по рукам, чтобы все восхитились своими забавными выражениями лица на ней. Половина бушует, прося переснять, но сменных блоков больше нет, и им приходится смириться. Наги садится за фортепьяно, и Емицу приглашает Нану на танец, уводя в бальный зал, куда вскоре стекаются все остальные. Они танцуют, меняясь партнерами, не попадая в такт и наслаждаясь праздником. Они слегка пьяны, но кружатся снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. На одном из кругов Мукуро оседает на пол, и Тсунаеши думает, что что-то случилось, что у него закружилась голова, что ему плохо, что нужно помочь, он подбегает в мгновенье ока и встречается взглядом с сияющими раскосыми глазами. Живым и проклятым. Теми, которые хочет видеть всегда. И тогда он понимает, что иллюзионист не упал, а опустился на одно колено. И тогда он теряет дар речи, как и все окружающие. Он просто замирает и ждет, что будет дальше, с легким тремором в руках и трясущимися коленями. Ему не приходится долго ждать. — Савада Тсунаеши, — мурлычет имя Рокудо так, как умеет только он, улыбаясь уголком губ, — я не знаю, когда мне представится возможность, и представится ли она вообще, чтобы сделать это, но мы здесь – с твоими Хранителями, друзьями и родителями, - и я хочу спросить лишь одно… Кажется, Нана всхлипывает, и все резко отмирают, ожидая главного вопроса. Тсунаеши медленно садится перед ним, чтобы смотреть на одном уровне, а не сверху вниз, и слабо кивает, поддерживая. Все в порядке, ты можешь продолжать. — …хочешь ли ты провести всю свою жизнь и последующие со мной? И Тсунаеши улыбается так, как улыбался только после их первого поцелуя. — Ты от меня больше никогда не избавишься. Да… я говорю «Да»!***
Празднование Рождества затягивается на неделю из-за празднования – неофициальной – свадьбы двух родственных душ.***
Окно комнаты приоткрыто, и оттуда дует, неприятно холодя ноги, поэтому шатен засовывает их под одеяло, поглубже, натыкаясь своими ледяными пятками на голень иллюзиониста, из-за чего тот шипит. Они кое-как двигаются, находя удобное положение, и замирают в нем, дыша друг другу в шею. Идея спать в пижамах была откинута уже давно, поэтому Тсунаеши чувствует каждое биение сердца соулмейта. Оно усыпляет его. Он морщится и прижимается ближе. — Ты раздавишь меня, придурок, — ворчит сонно Мукуро, но никак не пытается сопротивляться своему боссу. Это бессмысленно. — Я легче, чем ты думаешь, — фыркает тот и ерзает, находя удобное положение. Такое, в каком колено Рокудо не пробивает ему копчик до синяка. — К тому же, пора вставать. Шатен делает усилие, чтобы приподняться, и его предсказуемо опрокидывают на спину, придавливая уже полным весом почти двухметрового мужчины. — Рано. — Нам сделают выговор, если мы опоздаем на совещание, — пытается сопротивляться Савада, искренне отыгрывая серьезно волнение и желание идти на это самое черт-знает-какое по счету совещание. И Мукуро смеется, смеется так, как умеет только он, выбивая любое желание говорить «нет». — Ты – босс. Оно не начнется без тебя, — воркует он, и то, как он произносит «босс», заставляет Тсунаеши судорожно глотать воздух, подавляя зарождающееся возбуждение. — У нас есть много дел, которыми мы можем заняться вместо этого… И в аргумент он проводит кончиком языка по выступающей ключице Савады. И тот стонет, признавая собственный провал. Он не умеет говорить «нет» этому мужчине. Они лежат в теплой кровати, нерасторопно исследуя кончиками пальцев тела друг друга, очерчивая уже знакомые, выступающие кости и впадинки, заменяя пальцы то языком, то собственным носом, смакуя возбуждение, а не стараясь приблизить разрядку. Они не торопятся, не беспокоятся ни о чем, полностью отдаваясь друг другу. Они знают уже на уровне инстинктов, когда другой просит прогнуться, перевернуться или как-либо сменить свое положение; они идеально синхронизированы, и два тела ощущаются скорее, как одно, когда плавным движением один проникает в другое, тут же изгибающееся, просящее больше, сжимающее пальцы ног от ощущения наполненности. И рука в волосах – лишь маленькая доля жестокости, которая, порой, нужна в этой гамме неспешного, нежного утреннего секса. И стоны, что тонут в мягких перинах, и те самые поцелуи, когда вы еще не почистили зубы с утра, и та самая чувственность, которая скрывается на публике за маской строгого обращения «Босс – Внешний Советник». Та самая любовь, которую нужно выращивать из связи пламени, и с каждый разом добавлять все больше и больше «бензина», иначе – потухнет. Иначе – провал. Но сейчас такого риска у них нет. Они отданы друг другу, на растерзание воображению друг друга, на растерзание жажде ласки друг друга. И каждый раз, когда Мукуро закрывает глаза от удовольствия, стоит Тсунаеши лишь провести рукой по его длинным, мягким волосам. И каждый раз, когда Тсунаеши вдыхает слишком глубоко, стоит Мукуро лишь провести рукой по шрамам, следам от боев и тренировок. Всё, что нужно, для счастья. Но они становятся жадными, когда дело доходит до большего. И берут друг от друга всё, отплачивая той же монетой. Они откидываются на подушки спустя несколько часов, блестящие от пота, и смеются тому, что в очередной раз пропустили собственное совещание. — Это все твоя вина, — хихикает Савада, натягивая на себя белые, отутюженные штаны и застегивая черную рубашку. — Ты не особо-то сопротивлялся, — усмехнется Рокудо, возясь с ремнем дольше положенного, но все равно укладываясь в сборах быстрее, чем соулмейт. Тот всегда путается в жилете от костюма-тройки. Всегда. И всегда Мукуро отчитывает его за это, но помогает одеться, в конце проводя по растрепанным каштановым волосам рукой. Чистой кожей, которая вскоре скроется за перчаткой. Последнее прикосновения, что помнят его ладони, всегда прикосновения к соулмейту – аксиома, не требующая перепроверки. И когда они будут полностью одеты, готовы к выходу из комнаты, то не удержатся от глупого пихания друг друга плечами, словно подростки, а не взрослые мафиози, в результате чего Савада уронит вешалку, а Мукуро будет смеяться над этим всю дорогу до зала совещаний. Так должно быть. Так было всегда. Но сегодня Тсунаеши не успел даже пихнуть иллюзиониста в бок, когда случилось оно. Бум. Всего одна меткая граната из гранатомета, а взрывная волна откидывает каждого в здании, не говоря уже о тех, кто оказался в эпицентре. Все было ясно. Война началась.
