Когда воротимся мы в Портленд...

Вот так пошлешь дочь младшую, любимую, за цветочком аленьким, а она мало что притащит два чудовища для извращений сексуальных…       Генерал Михайлов отложил ручку и уставился на лист бумаги. Все важные документы по-прежнему писались от руки, а потом печатались на машинке. В отдельном помещении, особыми людьми. Компьютеры и планшеты, особенно подключенные к Интернету, для дураков.       Дети Михайлова неохотно соглашались с этим, но протоколы безопасности соблюдали. Тысячи подлинных историй о взломах, кражах информации, отслеживании через сеть их вроде бы убеждали. Они и сами внесли свою лепту в эти тысячи. Привычка все равно оставалась второй натурой.       Внуки уже словно рождались с дурацкими игрушками в руках и роутерами в ползунках.       Михайлов родился за 5 лет до Великой войны, в год не менее великих «чисток». Он не верил в прогресс. Верил он в регресс. Новые технологии, лекарства и правила жизни делали и людей, и тварей мягкими, глупыми и беспомощными. Если бы только людей и тварей…       В свои семьдесят девять лет он выглядел примерно на пятьдесят, а соображал намного лучше, чем в молодости и лучше, чем в пятьдесят. Это было вполне обычно. Он только шесть лет назад похоронил отца и половина его дядьев и теток еще была жива и в здравом уме. Те, кто умер, умерли не от старости и не в маразме. Как и его собственные и двоюродные братья и сестры.       Михайловы были крепкой породы, но в России во все времена было где сложить голову, а их роду — особенно.       Он посмотрел на соседнюю папку, открыл ее. Перечитал: Wir sind die Wesen der Finsternis. «Мы — суть Тьмы» Или «мы — существа Тьмы». Учитывая, откуда взялась листовка — второе.       Генерал не заглядывал в словарь. Знавшие менее трех языков разных групп в его семье считались слабоумными. Сам он свободно говорил на четырех, читал еще на трех и мог объясниться с местными в десятке разных стран.       «Wir sind die Wesen der Finsternis» ложилось на мотив «Вставай, проклятьем заклейменный». Не случайно. Листовку напечатала западноевропейская экстремистская группировка тварей — везен или существ, как они себя называли.       В последние годы в Европе творился такой бардак, что всякие существа тьмы не только расплодились и воспряли, но и пытались расползтись по всему свету.       С юга, востока и с запада, за возможностью заработать на жизнь, спасаясь от войны и просто чтобы нести хаос, через границы потихоньку просачивались чужие.       Некоторые называли генерала Михайлова фашистом. Статистика, которой он располагал, не нравилась многим. На долю мигрантов приходилась почти половина всей преступности среди тварей. Многим даже само это слово, древнее и отнюдь не бранное, казалось оскорбительным. То ли дело идиотское «существа»…       Почти половина всей преступности и ладно бы только бытовой. С этим они справлялись. После десятилетней разрухи и разгула всех и вся, включая смешанные банды людей и существ, порядок удалось восстановить. Наркотики, работорговля, рабский труд, проституция, экзотические болезни? Можно удержать под контролем.       Вот экстремизм — другое дело.       Все эти существа Тьмы и другие большие и малые группы, организации и движения с разными, но одинаково глупыми и напыщенными названиями пытались закрепиться и в России.       У коллег Михайлова из других управлений ФСБ были те же проблемы с религиозным экстремизмом. О них он был осведомлен постольку, поскольку участвовал в совещаниях. Некоторые группировки проходили и по его ведомству, и по соседним. Обмен информацией был неизбежен. То, что происходило в его сфере, не было уникальным. Оно было частью общего процесса.       Генерала Михайлова общий процесс не устраивал. Та часть, которая касалась лично его — тем более.       Пассивная и активная оборона были совершенно недостаточны. Количество щелей в крыше не соответствовало количеству тазов под ней и увеличивалось с каждым годом. Увы, крыша частично принадлежала соседям, а тем было совсем не до нее. Когда же там брались за дело, получалось настолько плохо, что лучше бы и вообще не пробовали.       Разводить бессмысленные репрессии и террор Кроненберги умели, с эффективностью было куда хуже. Ни внятной политики, ни достаточной системности в их действиях не наблюдалось. Разумеется, каждый такой пароксизм только обострял ситуацию, приводил в ряды радикалов новых членов и накалял напряжение не только в Европе.       В последние пять лет генерал Михайлов перешел к активным действиям. Он не торопился, не афишировал свои инициативы и вел себя аккуратно. Кое-кто считал, что Михайлов выдохся и осторожничает. Вспоминали его прежние блестящие операции прошлого и качали головой «старик нынче уже не тот».       На тех своих операциях генерал учил детей и старших внуков, как не надо. Слишком много отваги, риска и героизма. Времена такие были. Теперь можно действовать и разумно. Он потихоньку налаживал связи, внедрял своих людей, вербовал агентов и заключал союзы.       Ему не нужен был неустойчивый марионеточный режим под боком. Лучше уж вовсе ничего не трогать. Михайлов хотел, чтобы в Европе образовалось нечто жизнеспособное. Такая структура не могла прижиться извне. Она должна была сама вырасти на собственной почве. Медленно? Зато надежно, на десятилетия.       «Быстро только ищейки плодятся», отвечал он на нетерпеливые дерганья за рукава. Иногда эти ответы, конечно, занимали по два десятка машинописных страниц, но по сути оставались теми же.       И вот дочь младшая, любимая, вместе со своими двумя чудовищами за зиму натворила столько интересных дел, что только успевай сводки по папкам раскладывать и обдумывать.       Не в том беда, что вместо ненавязчивого предложения союза самому толковому из принцев Кроненбергов у нее вышла с этим принцем любовь-морковь. Это генерала вполне устраивало. Даже незапланированное потомство, безумная смесь всякой крови, представлялось ему интересным, да и полезным крючком на принца.       Беда была в том, что принц пнул трухлявое европейское подполье и оно рассыпалось, а один из старших командиров принялся очень бойко строить из остатков новое. Без Юленьки и тут не обошлось. Точнее, без нее как раз бы обошлось, а теперь дело шло не к успешному перевороту, как они там думали, а к большой бестолковой смуте с неясными перспективами.       Едва появившись, эти злосчастные Läufer устроили Первую мировую. К началу Второй они лапы, щупальца и копыта не прикладывали и даже оказались очень полезны. Генерал хотел бы убедиться в том, что Третью они тоже не начнут.       Полная гибель европейского подполья в ходе внутренних конфликтов и внешнего давления Михайлова тем более не устраивала. Их руками можно было отчасти контролировать Семью. Ручное, беспомощное и зависимое от поддержки Сопротивление генералу было не нужно. Дикое и бесконтрольное тоже не годилось.       Большинство коллег не разделяло его позицию. «Сговорчивых купить, несговорчивых убрать, всю верхушку заполнить своими людьми и существами» — вот и весь рецепт, который могли выродить в управлении без Михайлова. Некоторые даже пытались выходить с такими планами в обход него.       Генерал отложил папку с существами Тьмы и открыл соседнюю, толстую и рыхлую.       Шон Ренар. Рейнеке-лис. По отцу принц Семьи, по матери — Zauberbiest, по-русски говоря колдун. С такой родословной он мог стать либо исключительной сволочью, либо исключительно приличной тварью. Возможно, он бы пошел по первому пути, но Семья позаботилась направить его на второй.       Родился в США, где его мать-ведьма скрывалась от преследований покойной королевы. Фамилию ему отец дал свою, признал. Сомнительный дар. С двух до шестнадцати лет мальчик скитался с матерью по миру, потом оказался в России. Об этом этапе биографии Михайлов знал все. Как оказалось, Ренар его тоже не забыл. Из Москвы и из-под маминой юбки юноша через неполных четыре года удрал в Европу и присоединился к Сопротивлению. Говорил же генерал мамаше, что парни на коротком поводке либо бесятся и срываются, либо ломаются навсегда. Этот не сломался, к счастью.       Провел пять лет в Сопротивлении, звезд с неба не хватал, но был неплох. По крайней мере, выжил и не деградировал до профессионального подпольщика. Предположительно, попал в плен и перешел на сторону Семьи. Четыре года провел во дворце. Никого из подполья не слил. Ему приписывали несколько провалов, но сведения были недостоверными и неубедительными. Сливал бы по-настоящему, все было бы намного хуже.       Скорее, играл в двойного агента. Именно во время его дворцовой части биографии Сопротивление провело несколько акций, для которых нужен был свой человек под боком у Кроненбергов.       Потом развернулся и уехал в Америку. Официально — поссорился с полубратом-кронпринцем. По данным Михайлова, брат его практически поймал на двойной игре, но доказательства были не безупречные. Прожил год в Америке и поступил на службу в городскую полицию.       Этот момент Михайлова и восхищал, и озадачивал. После всей этой развеселой жизни, в тридцать лет, с этим происхождением. Пошел служить в участок американского Мухосранска. Сделал там карьеру с нуля, без протекции, своими заслугами. Конечно, колдуну это было попроще, но серьезных преимуществ не давало.       Главное в работе детектива — не возможность что-то узнать, а умение это доказать простыми человеческими средствами, которые принимает суд. Молодые колдуны редко пробовали себя на такой работе и никогда не задерживались надолго. В частном сыске все их штучки еще помогали, на официальной службе — нет. По меркам людей колдуны вообще считались психопатами. Это, конечно, работе в полиции не мешало.       Еще детектив, а впоследствии капитан Ренар в одиночку держал на себе все противодействие преступности среди тварей Портленда и окрестностей, пока у него не появился помощник. Держал так, что никаких проблем с общинами тварей у него не было. Опять же, пока не появился помощник.       На месте принцев династии и других членов Семьи Михайлов бы молился трижды в день, чтобы Ренар и далее сидел в своем Портленде-орегонском, занимался своими делами и в лучшем случае хотел годам к пятидесяти занять пост мэра города. Они же лезли к нему как тараканы на сало, лишний раз подтверждая, что династия выродилась.       Безмозглые люди, не способные оценить ситуацию. Затаившийся родич пугал их больше, чем родич активно интригующий. Они преуспели и втянули Ренара в разборки. Капитан отбивался и временами переходил в нападение. Пятый год шли круги по воде.       Все это, по мнению Михайлова, очень портило общую ситуацию как в мире людей, так и в мире тварей. Для династии он бы завел отдельную наклейку на папку: «В мире животных»       «Что мы теперь имеем вместо неплохого полицейского и покровителя тварей? Теперь мы имеем то ли целеустремленную боеголовку, то ли ржавую мину, готовую взорваться от любого касания»       Генерала особо беспокоило, что Ренар заигрывает с подпольем, но не заводит там ни баз, ни людей. Он только заключал союзы, временные и долгосрочные. Союзники у него в Европе были. Серьезные такие союзники, на уровне Ганса Тавитяна из Сопротивления или главы Совета существ. Были у него сторонники и в Семье. Сил собственных не было.       Подполье восставало из пепла новеньким, сияющим и устрашающим.       Раньше в Европе присутствовал какой-никакой, но баланс. Скорее скверный и шаткий. Семья, Сопротивление, Совет существ. У Семьи есть Феррат, у Совета маленькая, но эффективная боевая группа и огромный авторитет, Сопротивление само по себе сила. Треугольник неплохая фигура, даже если кривится и меняет соотношение углов.       Если Ренар силами Сопротивления снесет Семью и не займет трон, что получится? Новое подполье, в отличие от старого, не видело в Семье ничего хорошего и полезного ни в каком качестве. Майснер и Тавитян компромиссов и полумер не признавали. Совет, вместе с его авторитетом среди тварей, Сопротивление и раньше могло бы снести без особых усилий. Теперь запросто снесет, если вовремя не опомнится.       Потом они понесут освободительную революцию по миру? Это еще полбеды.              * * * — В русской армии очень плохо обращаются с солдатами, — сказал Тавитян тем тоном, которым начинают анекдоты. — Знаете, почему? — Это уже не вполне так, — заметила она. — Но мы слушаем. — Потому что русских солдат нужно два года подряд пинать сапогами, чтобы отучить выбегать из строя на подвиги без приказа! Хуже только арабы. Этих и пинать бесполезно. — Это расистская шутка или комплимент? — Это правда.       Она невольно рассмеялась. Это, конечно, была полная неправда, но как анекдот — сгодится. Ганс, который никак не мог успокоиться, ее не утомлял. Утомлял он остальных.       Кот старательно делал вид, что он посторонний и разборки его не касаются. Даже он уже закатывал глаза, когда Ганс принимался за свое.       Кот вместе с ними сидел в «карантине»: ждал, когда снаружи станет поспокойнее. До этого момента он завис на базе Тавитяна вместе с остальными и периодически переговаривался по сети со своими на сицилийском диалекте. Его никто не понимал даже наполовину.       Зато из него вышел прекрасный пресс-секретарь. Рыжий шустролап, редкий случай командира-существа в подполье, контактировал со всеми и обладал прекрасной памятью. Телефоны, ссылки, адреса сыпались из него без задержек.       Ганс ворчал, что Кот слишком много всего запоминает. Его провал был бы равен провалу половины Сопротивления.       Кот был коммуникабелен и сказочно любопытен. В свободное время он осаждал Юлию вопросами о России. Его интересовало все. Свободного времени у рыжего командира было много.       В Сопротивлении шла фаза кристаллизации. Подсчитывали потери. Зализывали раны. Вели переговоры. Делили владения убитых и их команды. Сплетничали и обменивались байками.       Кот тщательно контролировал этот процесс. Язык у него был без костей, реакция прекрасная, умение держать хвост по ветру — на высоте. По отзывам Ганса, он быстрее его самого соображал, что кому сказать к их выгоде.       Она как-то спросила Ганса, почему в Сопротивлении так мало существ. Вопрос оказался болезненный. Ганс завелся и долго злобно орал, что потому что раньше в организации было слишком много сволочей, трусов и шовинистов. — Ведьмы им ненадежные, потрошители неуправляемые, рыжехвосты хилые… Ничего, мы это исправим. Будет полное равенство. — С гендерными и расовыми квотами? — Само собой.       Она удивленно уставилась на Ганса, и тот после паузы сдался: — Шучу. С честным отбором.       Большую часть времени она не участвовала в переговорах. Только в планировании. У нее была своя крошечная комната с закрывающейся изнутри дверью. Горячий душ. И Шон.       Шон не мог уехать, потому что в Европе творилось все то, чего стоило ожидать после резни и побоища. Может быть, он смог бы вылететь из Норвегии или с Мальты. Никто его туда не отпускал.       Отравление он, в отличие от Элсбет, перенес на ногах. Той пришлось сутки поваляться под капельницей. Ее Тавитян тоже с базы не отпустил. Девушка была очаровательна и толкова. В Швейцарии у нее была неплохая команда, ее киберотряд Ганс очень хвалил. Команда требовала ее домой, Тавитян требовал соблюдать его правила безопасности.       Сама швейцарка домой не торопилась. Юлию это несколько забавляло. Элсбет не позволяла себе ничего лишнего. Если связываешь жизнь с редкостно привлекательным мужчиной, к такому приходится привыкать.       Привлекательный мужчина Шон Ренар половину времени проводил в импровизированном кубрике, половину с ней. Ее такое соотношение вполне устраивало. Она отсыпалась за прошлые дни. Голова медленно вставала на место. Все происходившее вспоминалось как тягостный бредовый сон.       Собственные эмоциональность и беспечность — вот что ее больше всего мучило. Список просчетов, ошибок и глупостей казался бесконечным. Кажется, с самого Будапешта она совершала промах за промахом. Оправдывать себя было нечем.       Да, она не военный стратег и не тактик. Вообще не по этой части. Она когда-то работала обычным оперативником, а последние несколько лет вела переговоры по всему миру. Изучала обстановку, партнеров и противников. Погружалась в экономику, политику и личные отношения. Искала аргументы и точки соприкосновения. Ее учили драться с существами, учили всему, что знали и умели в семье, но она никогда не была первой ученицей.       Толку-то? Лезешь в авантюру — не оправдывайся отсутствием опыта. Не лезь или сделай все возможное. Невозможное тоже сделай.       Хуже всего было, что никто ее не понимал. Ни Шон, ни Кот, ни Элсбет. Ганс мог, но использовал бы ее состояние как повод для очередных поучений. Майснер вообще делал вид, что его тут нет. Пропадал в своем углу, что-то читал, скучал и не встречался с ней взглядом.       Доктор, пара бойцов и специалист по связи были чужими.       Специалист прилагался к защищенным телефонным системам такого уровня, каких у большинства правительств не было. При этом любые разговоры записывались, чего Ганс даже не скрывал.       В присутствии Шона ей почти не становилось плохо. Что-то менялось внутри. Вместо боли, которая будто собиралась ее убить, приходили странные ощущения. Не слишком приятные, но терпимые. Мир временами плыл, двоился, троился. В руках пульсировала кровь, пальцы кололо. Вдруг начинали ныть предплечья и запястья…       Она не понимала, что происходит. Посоветоваться было не с кем. Ведьме из Кутны Горы звонить она не рисковала. Ганс бы не позволил сделать конфиденциальный звонок. Узнать причины она бы не позволила ему.       Шон в этой ситуации только злился и с трудом соглашался, что с ней ничего ужасного не происходит — а вот если Тавитян узнает, результаты могут быть самые разные.       Она надеялась увеличить дистанцию прежде, чем Ганс все понял бы сам.       Тянулись медленные сонные дни. На базе было скучно. Очередной подвал, точнее, бункер времен холодной войны. Бетон, металл, все серое или зеленое. Фильтрованный воздух. Консервы и полуфабрикаты в качестве пищи. Готовили все по очереди, кроме неприметного доктора — после второй попытки его освободили от мучений. У Ганса получалось лучше прочих, но место для экспериментов было слишком узким.       Она внесла свою лепту в рецепты, но при виде макарон с тушенкой аппетит пропадал заранее. Отсутствие солнца мучило ее больше всего. — Я хочу в Грецию, — как-то сказала она. — Все море и все морепродукты Греции… — Почему не в Барселону? — спросил Майснер, впервые с ней заговорив не по делу. — Да хоть в Неаполь, — вздохнула она. — К морю.       Посмотрела на всех, кто был рядом. У Ганса был простой практичный подход к быту. Он закупал списанное армейское добро крупным оптом. Все было надежным, удобным, прочным. Одинаковым. На третий день все щеголяли в одинаковых спортивных костюмах и даже носках.       Одно это могло бы нагнать тоску. — Поедем со мной в Неаполь! — замахал руками неунывающий Кот. — Или в… как это? В Сочи?       Со стороны Кота, который только за завтраком узнал, что в России существ-преступников не высылают к вечной мерзлоте, это было очень смело. В Европе вообще удивительно мало знали о том, что происходит на Востоке. Железный занавес рухнул не во всех головах. «КГБ, революция, медведи, балалайки» — вот и все сведения.       «Зато у вас нет Семьи», отвечал на многое Кот. Видимо, это было признаком утопии.       «Феррат у нас тоже нет»       «А как они у вас называются?» — спросила Элсбет.       Мир, в котором начисто отсутствует организация Феррат, не приходил им в голову. Объяснения, что в России также не существует Сопротивления, окончательно портили всем картину мира. В самом деле, чего ни хватишься…       Она рассказывала, что есть на самом деле. Отдельное управление ФСБ. Специальные части, в которых служат существа и знающие о них люди. Не слишком многочисленные группы спецназа, состоящие из ищеек. — Форсировать размножение и развитие у нас запрещено. Это преступление. — Удивились все, включая Шона. Система, в которой просто не нужно столько ищеек, им в голову не приходила. — Лет двадцать — двадцать пять назад это нелегально практиковали разные группировки, мафия, но с этим почти покончено.       Внимательно слушали все. Заинтересовались Кот и Шон. — Ваше отношение мне тоже непонятно, — сказала она. — Они живые и разумные. Даже при форсированном развитии. Ну что это за подход, плюс-минус сотня… — К тем, кто не идет в Феррат, мы относимся иначе, — уточнил Майснер.       Ганс смотрел насмешливо, но не спорил. Он уже понял, что гости не испытывают восторга от некоторых его идей. Он пользовался их идеями. — Те, кто рождается в питомниках Феррат? Они могут выбирать? Мы все это уже проходили…       Майснер задумался. Ей это нравилось. Он легко отзывался на новые идеи. Многие отбрасывал, но не бездумно.       О том, что относилось к недостаткам системы, она тоже рассказывала. Преступность, в том числе, смешанная. Коррупция, клановость, стремление к власти. Экстремизм. — Это особенно. С остальным мы справляемся, дело привычное. — А кто у вас вместо Совета существ? — Единого органа нет. Главы диаспор, кланов, местные лидеры… — Это удобно? — спросила Элсбет. — Нет. Это совершенно неудобно. Никому. Их невозможно контролировать. Они плохо контролируют своих членов. Они половину времени грызутся между собой. Та же мафия… — Это очень удобно! — завопил Кот.       Смеялись все. Смеялись в бункере много, до слез и болей в животе. Словно выкашливали из себя напряжение.       Потом Ганс расспросил ее подробнее. Его заинтересовала мысль о том, что ищейки на службе Феррат не могут быть искренне счастливы тем, как к ним относятся. Ему показалось интересным, что у них может быть свой вариант «военного синдрома». Он даже бегло просмотрел разнообразную военную песню и прозу, ловя ощущения и обороты.       По мнению Юлии, он был великолепен. Не отбрасывал ни одной возможности добиться успеха, ни одного шанса. Придирки и злопамятность меркли на этом фоне.       Снаружи шла настоящая война. Все, включая Шона, в ней участвовали. Что-то планировали, договаривались и координировали. Ковали железо, пока горячо. Она прекрасно понимала, что нельзя упустить ничего из плодов победы. Хотелось все же чего-то большего, чем переговоры и приказы.       Почувствовать хотя бы запах. Ветер, талый снег, бездымный порох, бензин и кровь.       Вместо этого было довольно много аналитики по Феррат.       Она все чаще вспоминала зиму в Европе как что-то прекрасное и невозвратимое. Те длинные прогулки пешком, переулки и кафе, знакомства с городскими кошками и крики чаек над волнами. Мосты, поезда, масло и рыбный сок, текущие по рукам. Темные подвалы и яркие витрины…       В одну из ночей, под утро, она проснулась от того, что Шон во сне слишком сильно стиснул ее плечо. Это случалось нередко. Спал он беспокойно и сны часто были неприятными. Он говорил, что не запоминает их. Врал.       Шону было тесно. На половине армейской койки и в бункере. У него хватало дел, но не хватало места. Он не любил тесноты, постоянного трепа, отсутствия личного пространства и времени.       «В космонавты или подводники тебя бы не взяли», шутила она. Он говорил, что и не стремился ни туда, ни в армию, в другие места казарменного проживания, включая дворец.       Клялся, что когда они вернутся в Портленд, то три недели проживут в лесной хижине без единого гостя.       Как-то рассказал, что еще перед поступлением в полицию прошел обучение и год проработал младшим членом бригады парамедиков. Это помогало сократить беседы на тему «что это вас после 28 лет отсутствия в стране потянуло служить обществу?»       Лет через десять, когда Семья в очередной раз превратила его жизнь в дурной боевик, он начал жалеть, что не остался там. Она подозревала, что дело не только в том, что «кому нужен начальник станции».       Шон проснулся и смутился, разжал пальцы. Он пах утренним теплом и свежим мускусом пота. Вчерашним мылом. Порошком от одежды.       Он возвращал ее к жизни каждым движением. Вытеснял даже память о темной тоске без него. Вместо тесных стен открывалось теплое море и принимало их обоих.       Потом она пошла в душ. Им принадлежала единственная отдельная комната с отдельной ванной во всем бункере. Огромная жертва со стороны Ганса — уступить ее гостям. Остальные разместились в спальнях с двухэтажными койками и общими удобствами.       Включила воду за занавеской и тут же выключила. Оказалось, что у нее нет чистой футболки. Надевать ношеную одежду не хотелось. Шон уже задремал. Она обернулась полотенцем, которое доходило почти до колен. До складской комнаты было близко, а в конце «собачьей вахты» засыпали даже самые стойкие полуночники. Дежурные сидели у входа, за несколько поворотов от склада.       Она прошла по коридору, зашла в комнату. Принялась копаться в пластиковом пакете, где были свалены майки всех размеров, но одного песочного цвета. Тусклая лампочка под потолком давала достаточно света, но вызывала скверное ощущение лунного пейзажа. Лучше бы света вовсе не было.       Лампочка мигнула, затрещала и перегорела.       «Бывают и более дурацкие совпадения», подумала Юлия.       Теперь бирки на одежде не были видны даже ее зрением. Она вздохнула. Шаги в коридоре звучали все ближе. Знакомый отпечаток ритма. Походка — такая же примета, как отпечатки пальцев.       Дверь открылась. Свет в коридоре тоже был тусклый. Черный силуэт в проеме сделал шаг вперед и только потом замер на месте. — Карл, — сказала она. — Закрой дверь.              * * *       У Феррат были очень глубокие корни. Они терялись в недрах веков. До 1918 года группы существ на службе знати не имели определенного названия и четкой структуры. В ноябре 1918 года среди них сформировалась фракция, которая взяла себе название «Предательство», вполне в духе времени и темного германского романтизма. Название они оправдали. Устроили революцию, короля Вильгельма II свергли, перемирие подписали…       Далее организация колебалась вместе с причудливым курсом истории Европы 20 века. Развороты от Версальского мира до франкистского террора и активной помощи Гитлеру, в принципе, мало кого удивляли. Особо удивленных ликвидировали свои же. В 1945 году им пришлось смирить амбиции и перейти на службу к династии Кроненбергов. Альтернативы были еще более печальные — Нюрнбергский трибунал или просто тихое истребление.       С тех пор Феррат стала куда менее внятной политической силой. Фактически она была собственной спецслужбой Семьи. Тем не менее, в ее рядах многие помнили, что когда-то они правили половиной мира, свергали монархов, останавливали и начинали войны.       Конечно, тех кто лично помнил это, в живых уже не осталось. Тем лучше это способствовало укреплению культа Славного Прошлого.       У Феррат были свои точки напряжения и расхождения с интересами Семьи.       В последние месяцы все это обострилось. Предыдущий глава организации чрезвычайно неудачно слетел с лестницы в Портленде. Новый глава не был утвержден королем, а также был назначен в обход основной претендентки на это место. Каталонская претендентка совершила неплохой ход конем с Френе и наверняка могла бы совершить успешный переворот внутри Феррат с благословения одного из принцев. Не вышло. Вышел огромный, неприличный скандал, на который наложилась история с грузом принца Евгения и резней в Феликсдорфе.       В резне погиб глава ордена Жнецов. Следы груза вели к Клоду Френе, которого по своей инициативе разрабатывала Пилар Агуза. Пилар погибла, a с ней неприлично много рядовых бойцов и офицеров среднего уровня.       Обстановка внутри Феррат сложилась исключительная. Такого кризиса там не помнили и в 1945 году.       У Ренара были непрочные завязки в верхушке. У Ганса — свои. В сумме образовалась крохотная трещинка в стене, которую они размывали с первой встречи. За два года некоторые их контакты продвинулись вверх в структуре Феррат.       Ренар опирался на то, что он — тоже член Семьи. Лояльность Феррат принадлежала всей Семье, а не каким-то конкретным ее членам.       Ганс умел находить другие щели. Он не брезговал никакими приемами, но лучше всего умел взывать к амбициям и чувству справедливости. Там, где это не работало, в ход шло все, от торга и подкупа до шантажа. В последние дни у него появились новые интересные аргументы.       Совместные усилия принесли свои плоды. Они договорились о встрече Ренара с новым главой Феррат. О встрече договаривался Ганс, и он же взял на себя обеспечение места и защиты.       Они очень долго и очень кропотливо согласовывали место, формат, протокол. Обе стороны опасались как друг друга, так и предательства на любом этапе. Первое решилось обменом заложниками, против второго Ганс предложил хитрую схему «двойного слепого» места встречи.       Никто не знал бы конкретного места до последнего момента, а само место расшифровывалось только личным ключом, доступным только двоим.       На встрече Ренар показал себя так, что Ганс еще раз похвалил себя за проницательный выбор. Принц-полукровка был хорош. Он мягко, а местами и довольно твердо изложил все, что они проговорили заранее. Еще многое добавил экспромтом.       Некоторые темы и аргументы проехали по нервной системе нового главы Феррат траками танка. Тот понимал, что Ренар его вербует. Это не влияло на впечатление. — Вы же не хуже меня понимаете, почему ваши потери столь обширны, а давление со стороны Семьи столь велико. Вы понимаете, что этот уровень насилия и пренебрежения нефункционален и ничем не оправдан. Вы понимаете, что за любым избыточным насилием стоят не сами члены Семьи, а их аппарат. Именно они заинтересованы в сохранении status quo. Именно они — противники любого изменения. Вы, конечно, можете и дальше платить кровью соплеменников за игры прихлебателей…       Глава Феррат был ищейкой. Ему сказали очень многое и совершенно искренне. Ганс знал истоки этой искренности.       Глава Феррат знал, о чем говорит Ренар — о каких проверочных приказах, о какой бессмысленной гибели и вечном давлении.       Глава Феррат хотел служить настоящему члену Семьи. Глава Феррат услышал сказанное им вслух «лояльность односторонней не бывает».       Он услышал еще многое о крови, золоте и нефти. О форсированном размножении, которое под запретом в «цивилизованном» мире. О том, что когда-то Феррат остановили войну. О былом влиянии. О необходимости возвращения к настоящим вассальным отношениям…       По мнению Ганса, который наблюдал за собеседниками в бинокль, попутно слушая их через гарнитуру, к концу встречи ищейка готов был упасть на колени и целовать Ренару ботинки со словами «Мой король!»       Назавтра эйфория наверняка выветрится. Начнется стадия торгов.              * * *       Майснера не взяли на переговоры ни в качестве заложника, ни в качестве охранника. Ганс сказал, что кто-то из них двоих не должен высовываться и вообще они теперь должны следить за тем, чтобы один из троих всегда был в безопасности.       Майснер не слишком опечалился. На него напала депрессия, в которой еще один удар судьбы не мог испортить настроение: портить было нечего. Отсутствие возможности выйти наружу, говорить лицом к лицу с людьми, действовать вместо сплошных слов — полбеды.       Из него вытащили батарейки. Отключили питание.       Дело при этом шло не хуже обычного. Лучше. Равнодушие и медлительность помогали думать трезво, спокойно и дальновидно.       Он смотрел на результаты. Они были сказочными. Две победы. Внутренняя, долгожданная и жизненно важная. Внешняя, красивая и громкая. Даже война, которую за них развязали, шла успешно для Сопротивления и очень плохо для Феррат.       Те, первые потери были велики. Все участники собрания потеряли почти все свое сопровождение. На памяти Майснера такое случалось только дважды. Оба раза во время разгромов. Теперь во время победы — и Ганс был прав насчет того, что на место погибших придет втрое больше хорошо мотивированной молодежи.       Важнее было другое. Последнюю четверть века у групп Сопротивления было слишком много противоречий, конфликтов и счетов друг другу, в том числе, кровавых. Многие внешние и внутренние силы работали на это. За зиму уровень взаимного недоверия достиг истерического накала. А потом они дрались вместе, плечом к плечу — как не бывало никогда на памяти ныне живых членов организации. Это изменило не все, но очень многое.       К тому же, к Майснеру обращались как к третейскому судье по всем спорам, которые накопились в Сопротивлении, особенно за зиму. Кто у кого что отнял, кто кого выдал, предал… Большую часть истцов и ответчиков он перенаправлял к Марго, которая не отказывалась. Это удовлетворяло и ее характеру, и ее амбициям. Новый баланс сил его вполне устраивал.       Все было хорошо. Его слушали. С ним мирились и заключали союзы. Предлагали помощь и ресурсы. Он непонятно каким образом стал героем.       Приятно не было. Вспоминалось, как два года назад одни отчего-то решили, что Эрика убрал Ганс по приказу Шона, а другие — что Шон самолично. Майснер радовался, что не стал щеголять достижением. Он-то думал о секретности. Реакция оказалась еще и поучительной.       Он стоял и слушал, как всем навредил и помешал. Ганс не приписывал акцию себе. Ему не задавали прямых вопросов, он и не отвечал. Майснер слушал. Как говорила его бабушка, «Кто подглядывает в замочную скважину, узнает о себе много лишнего»       Теперь это вспоминалось, когда Кот пересказывал, что про него говорят. Раньше с подачи Френе говорили, что он рвется к личной власти. Теперь с подачи Ганса с Марго — что он неподкупный, принципиальный и надежный сторонник коллегиальной власти. Вспоминали спор насчет группы уцелевших.       Юлия была права: если в людях размен вышел так себе, то в репутации — чистая прибыль в чистом золоте. Разве об этом Майснер думал в тот момент?..       Он хотел ей это сказать — и сказал в тот же день, когда Ганс и Шон уехали. Она сидела на кухне, нарезая что-то. — О, мне повезло! — улыбнулась она и подвинула по столу большую миску. — Бери, взбивай.       Миска с яичным порошком оказалась очень к месту. Парализующая неловкость, которая мучила его с ночной встречи на складе, отступила. Он бодро работал вилкой и смотрел, как она режет на кружочки длинные светлые сосиски из армейского рациона.       Он заговорил, глядя сверху, как над ее щекой прыгает прядь волос. С лица начисто сошел тот загар, что появился за зиму. За их зиму.       Она выслушала, по своей привычке часто кивая. Помолчала. Потом спросила: — Ты когда-нибудь задумывался над тем, что такое «хороший человек»?       Вопрос был неожиданный и вроде бы не по теме его рассказа, но он попытался ответить. — Ну… такие люди. Особенные. Добрые, порядочные…       Она отложила нож. Подняла голову и откинулась на спинку стула. — Нет. Это… как тетрис. Ты пытаешься сделать правильный выбор. Раз за разом. Час за часом. Иногда его просто нет. Иногда не успеваешь сообразить. Иногда просто не успеваешь. В конце концов заваливаешь попытку, а потом всю игру. И начинаешь заново. Каждый раз заново. Хороший человек — тот, кто пытается и начинает пытаться заново, и никогда не перестает. Как ты.       Она положила ладонь на его руку, так и державшую миску за край. — Не переставай. Пожалуйста. — Взбивать? — И взбивать тоже. — Она опять улыбнулась, прогоняя его смущение.       Он вспомнил, как за спиной сама захлопнулась тяжелая дверь. Он нашел стоявшую неподвижно женщину в темноте. Нежное горло вибрировало под его губами, когда она называла его по имени. Буква «р» звучала как заклинание…       «Правильный выбор?»       Этот уровень был завален даже без попыток пройти.       На кухню зашла Элсбет. Хлебнула воды прямо из чайника, села на табурет. Майка у нее была мокрой от пота. Всех потрясала любовь хрупкой с виду девушки к пауэрлифтингу. Результаты тоже поражали. Майснер ее регулярно страховал во время жима лежа и знал, какие веса она берет. На фигуре это не отражалось. — Омлет, — сказала она. — Омлет с сосисками и омлет с «Luncheon meat». А наши ведь не догадаются привезти хотя бы овощей… — Хотя бы зелени! — Хотя бы специй…       Майснер осознал, что с моральным духом соратников нужно что-то делать. Зелень и овощи обретали высший приоритет даже по сравнению с переговорами.       Ничего интереснее большой уборки он придумать не мог, а это предложение могло стоить жизни. В шашки, го и «Magic: The Gathering» на компьютере они уже играли. У него-то было два десятка непрочитанных книг в смартфоне, но остальных нужно было отвлечь.       Представления Ганса о минимальном быте опирались не на равнодушие к удобствам, а на представление о безопасности. Таких убежищ у него было много, и все они были обезличены до предела. Крупный опт списанной военки было трудно отследить и еще труднее установить, кто им пользовался. Никакого почерка, никакой индивидуальности.       При необходимости базу оставляли навсегда, по возможности, сжигая или подрывая. Ничего ценного и пригодного в качестве улик не оставалось. Кто здесь жил, откуда явился, куда ушел — попробуй установи.       Майснера «карантин» у Ганса никогда не раздражал. Его собственные представления о необходимом минимуме были еще проще. Здесь, по его мнению, было даже роскошно: компьютер есть, импровизированный спортзал есть, возиться со стиркой не нужно…       Юлия не жаловалась. В перерывах между работой с данными, она начинала и поддерживала необременительные беседы. У нее был талант сглаживать любые столкновения и находить в разных точках зрения общие интересы. Противоречия ненавязчиво превращались в точки соприкосновения. Может быть, это был навык.       Он все же помнил, что у таланта или навыка есть пределы. Впрочем, тогда на заводе они все вполне заслужили определения «fucking idiots» *. Дипломатия и коллективное принятие решений годились не везде. Над этим тоже пришлось задуматься.       Ее методы принятия решений в цейтноте его пугали. Больше, чем методы Ганса. Ганс был понятен и предсказуем. Науку выживать он освоил в совершенстве еще до Сопротивления. Его принципы Майснер знал. Они могли нравиться или раздражать, но они были прозрачны. В случае с Юлией он терялся и без цейтнота.       Она одобряла практически все решения Ганса, называла их практичными и прагматичными. Потом добавляла некую перспективу и получалось, что не все нужно делать так. Кое-что иначе, кое-что наоборот. Ганс через раз хмыкал, язвил — и соглашался. Они видели эту перспективу. Майснер не видел.       Когда в лексиконе обитателей базы впервые появилось словосочетание «имиджевое решение», Майснера едва не стошнило растворимым кофе. Потом он привык. Тем более, что больше никому не хотелось помыть уши с мылом.       Шон вообще смотрел на него как на дурака. Перехватывал взгляды, подмечал выражение лица и ничего вслух не говорил. К счастью, бункер был достаточно большим. Всегда находился тихий угол, где можно было час-другой обойтись без политики. Все равно приходилось вникать во все, что обсуждали и планировали на благо всей организации.       Потом главные политики уехали на сутки с лишним, а с внешними с удовольствием контактировал Кот.       Теперь на него в две пары сердитых женских глаз глядел «омлетный бунт».       Майснер не умел развлекать личный состав. Он много с кем временно работал над той или другой акцией. Мало кем постоянно командовал. Попытка «усыновить» небольшую группу молодежи закончилась тем, что он ушел на карантин и им велел сделать то же. Там он тоже не успел встретиться с проблемами досуга и внутреннего взаимодействия. Был этому рад. С детьми и то проще.       Оказалось, сказал это вслух. Элсбет возмутилась и заявила, что здесь он и ребенка развлечь не сумел бы. Подумала и уточнила: «Тем более — ребенка!» — Да ну?       Понадобились всего-то две пластиковые тарелки, цветные маркеры со стола Ганса, ножницы и скрепка, которую он распрямил и свернул оба конца в кружки. — Вырезай. А ты раскрашивай, раскрашивай. Не так аккуратно, пожалуйста. Соединяем. Получилось что?       Получился разноцветный хамелеон, который менял цвета по мере вращения верхней тарелки. — Ой! Мартин, какой ты милый! — завопила Элсбет и громко чмокнула его в щеку.       Юлия посмеялась, покрутила тарелку, потом спросила, были ли у него младшие братья и сестры. Он ответил, что нет. Не соврал, не догадался. — Откуда идея? — Из интернета. — Мы в детстве много всякого делали, — сказала Юлия, — но такого я не видела.       Майснер пошарил в воспоминаниях о детстве в ГДР. Там оказалось множество разнообразных рецептов и способов развлечь себя, если тебе от пяти до двенадцати лет и у тебя слишком мало денег и многое просто нельзя купить, зато есть карандаши, нож, проволока, батарейки и прочие радости.       Они еще долго обсуждали самодельные игрушки из детства, причем Элсбет в основном слушала и, кажется, восхищалась обоими и жаловалась, что у нее все игрушки были только магазинные, даже в детском саду и школе ничего такого…       Откупиться хамелеоном удалось. Даже когда пришел Кот и попенял, что вот они тут веселятся без него, а там Ганс оставил кучу каких-то счетов и операций по карточкам, чтобы разобрать к его приезду, настроение изменилось. У него самого тоже.              * * *       Ганс отлично умел вправлять мозги товарищам и подчиненным. Он выслушивал, понимал, давал дельные советы или просто отпускал уместные реплики. Мог наорать. Мог напоить.       Чего он не мог — искренне сопереживать. Он не испытывал того, о чем ему рассказывали. Он не хандрил, не грустил, не скучал. Не ревновал. Не знал ни тоски, ни обид. Он прекрасно себя чувствовал, даже если уставал физически или раздражался.       Он не всегда был устроен настолько эффективно.       Когда-то он был обычным преуспевающим бизнесменом на рынке, где ротозеи не выживали. Не более того.       Та жизнь сгорела, оставив по себе только единственную метку. Если бы рубец на тыльной стороне ладони мешал стрелять, Ганс бы от него избавился. Не мешал. Ни о чем не напоминал, потому что Ганс ни о чем не забывал.       Просто был единственной частью прежнего человека.       Ганс Тавитян родился на пороге личной тюрьмы кронпринца, когда его на себе вытащили наружу бойцы давно покойного Игрека. Человек, взявший имя отца и девичью фамилию матери, унаследовал от прежнего опыт, но не личность.       Псевдоним был слишком очевидным. Ганс этого не опасался. Опасения остались в прошлом. Зато его враги всегда знали, кто несет им смерть.       Других вердиктов он не признавал. Не для Семьи и ее прихвостней.       Ему не снились кошмары. Ему не виделись лица палачей или его близких. Он видел последний сон в ночь, когда его вытащили. Это был обычный путаный сюжет о мегаполисе, похожем и непохожем на Марсель.       Потом — никаких снов. Никакой прежней жизни. Он умер официально. Он родился.       Сейчас он вдруг почувствовал нечто непривычное. Холодок по спине. Убавил интенсивность кондиционера в машине — ощущение не пропало.       Он понял, что одна из фраз Ренара об уровне насилия и пренебрежения его зацепила. Слегка.       Его собственная история сложилась именно так из-за некомпетентности. Его подставили. Это случалось с каждым в оружейном бизнесе. Его подставили очень умело и мастерски. Это тоже случалось.       Гораздо реже случалось, что кто-то настолько не брал на себя труда разобраться. Он объяснял, ему не верили. Он просил позволить ему найти виновного в том, что у кронпринца пропала огромная сумма. Его не слушали. Его просто давили всеми известными способами.       Допросчики верили в свои результаты расследования и в репутацию пленника: упрям, стоек, жаден. Считали, что рано или поздно переупрямят. Пересилят. Некомпетентность, помноженная на равнодушие и нежелание признавать ошибки была непоколебима.       Когда принялись за его близких, он действительно сломался и сдался. Он соглашался на что угодно. Только он все равно не был тем, за кого его приняли. Денег у него не было. Он отдал весь свой бизнес. Это помогло ненадолго. Даже все испортило. Слуги кронпринца решили, что это первый шаг и надо удвоить усилия.       Он не был признателен тем, кто его спас. Он надеялся, что его добьют. Кому нужен посторонний полудохлый пленник? Не добили. Человек из соседней клетки, известный член Сопротивления, попросил спасти его.       Ганс только от соседа и узнал, что много лет поставлял оружие и Сопротивлению. Узнал о самом Сопротивлении. Мало ли у него было мелких клиентов в криминальных кругах…       Он до тех пор даже не знал, что Семья — не просто крупный престижный клиент, перед которым нужно почаще кланяться и выражать восхищение. Не знал, что это отборная мразь с манией вседозволенности, которой сойдет с рук все.       Не знал, что за этими стенами, смокингами и фамильными драгоценностями кроется такой уровень пренебрежения, тупости и самоуверенности. Любой бандит, который не убил бы его за три дня, на четвертый задался бы вопросом «Может, пленник и не врет?»       Для свиты принца это был слишком сложный вывод. Жизнь торговца, который не носил титулов, и жизни его жены и детей не стоили такого усилия, которого требовал выход мысли из колеи.       Ренар был прав. Знал, о чем говорил. Удивительно, что на эту правоту отзывалась не голова, а что-то иное.       По мнению Ганса, принц прекрасно справился и вообще с самого прибытия был молодцом. Он был полезен на встрече, он не подвел после. Он, конечно, не торопился выкладывать все козыри разом, но кто бы торопился?       Гансу очень нравилось нынешнее выражение лица Ренара: как у сытно пообедавшего крокодила.       Вот с Мартином и остальными нужно было что-то делать.       Еще в прошлой жизни Ганс считал, что все победы нужно отмечать. Контракты, результаты, достижения. Мелкие — символически. Большие — по-настоящему. Расчетливый и почти скупой в быту, в этом вопросе он никогда не мелочился.       Им было что праздновать.              * * * — Поскольку тело не найдено и не найден даже вертолет, пока речь может идти только о титуле кронпринца. Тут все очевидно, место вакантно. В возвращение короля никто всерьез не верит, но никто не хочет рисковать. Рано или поздно кронпринц станет королем, но слишком многие считают, что торопиться некуда. Последний забирает все. Поэтому траур не объявлен и официально Его Величество на отдыхе, а претенденты ограничены в действиях.       Ганс все это знал, а остальные слушали внимательно. Некоторая часть Сопротивления была в курсе дворцовых дел. После встречи с Френе эта часть значительно поредела. Присутствующие не вполне понимали внутреннюю механику дворца, а им стоило бы. Хотя бы в общих чертах. — Король действительно мертв? Или это уловка? — спросила Элсбет. — Можете не сомневаться. — А как ты можешь быть так уверен? — спросил Кот.       Деланно-простодушные глаза и ярко выраженное наивное любопытство. Будь силицийский шустролап и правда такой босяк-простак, он бы тут не сидел… — У меня свои методы, — отшутился Ренар.       Сказал чистую правду. У него в самом деле были свои способы узнать о том, живы ли связанные с ними кровными узами и благополучны ли те, кто ему небезразличен. Чувство опасности, которое так часто выручало его самого, расширялось и на некоторый круг людей и существ. Иногда это действительно помогало.       Кот может подозревать колдовство или причастность к исчезновению, если пожелает.       Ганс вращал вино в бокале и больше всего был заинтересован его вторым носом. Майснер смотрел на Ганса слишком внимательно и при этом не смотрел на Ренара. Он вообще с начала карантина держался подальше и редко встречался взглядами, но тут промелькнула легкая неестественность. Шон был чувствительнее многих других к подобным мелочам.       Ренар в уме поставил жирную галочку в списке своих подозрений.       Кот и Элсбет до сих пор не знали ничего определенно, а Ганс и Мартин все знали с самого начала и были абсолютно уверены в том, что король мертв.       У него было еще много поводов для беспокойства. Внутри дворца существовала определенная группа лиц со своими политическими интересами и представлениями о выгодах. После гибели Себастьяна поле возможностей сузилось. До собрания на заводе у них были некоторые контакты с Сопротивлением, которые задействовались только в крайнем случае — для экстренной эвакуации, а теперь ограничивалось, скорее всего, Майнером. Может быть, были те, о ком не знал сам Шон.       В любом случае, слишком опасное положение дел. Не хотелось терять важный рычаг влияния и канал информации. Его с этой группой — преимущественно, старой знатью и высокопоставленным чиновничеством на службе Семьи, — с давних пор связывали взаимные обязательства.       Одна информация по внедрению Семьей своих агентов влияния в аппарат Евросоюза чего стоила…       Эта угроза до сих пор не была нейтрализована. Хуже того, она делалась все более актуальной. За последние три года реальные и искусственно подогреваемые противоречия между членами ЕС привели его на грань распада. Ренар сумел распорядиться данными, но то, что он мог сделать, лучше всего описывалось русской идиомой «носить воду в сите».       Слишком интенсивной была инфильтрация. Слишком мало тех, кому можно доверять.       Вечеринка тем временем шла своим чередом. Вина и коньяка было выпито уже достаточно, чтобы никто не считал игру в фанты слишком дурацкой и никто не сетовал, что от тура до тура проходит много времени. Трепались обо всем. О королях и о капусте. Планы, анекдоты, сведения, байки напластовывались друг на друга.       В соратниках обнаруживались скрытые таланты — например, Кот мог насвистеть практически любую известную мелодию из вестерна, у Эльсбет был слабенький, но поставленный голос и хороший слух. «Je veux» под импровизированную ритм-секцию из плошек и ложек в ее исполнении звучало очень органично и искренне. — Je veux de lʼamour, de la joie, De la bonne humeur Ce nʼest pas votre argent Qui fera mon bonheur Moi je veux crever la main sur le cœur Allons ensemble découvrir ma liberté…       Шон не стал иронизировать на тему связи денег и счастья в случае Сопротивления. Это была прерогатива Ганса, и он шанса не упустил. Элсбет не обижалась, а смеялась больше всех.       Особенно, когда Юлия с непроницаемой серьезностью сказала, что если есть лишнее поместье в Невшателе, то она всегда готова помочь с персоналом. За лимузин и украшения Шанель, само собой.       Ее собственный номер — запрос «спеть что-нибудь» отчего-то повторялся с нетрезвым постоянством, — был не менее смешным. Она с обычным задумчивым и отстраненным лицом, которого Шон уже опасался, взяла те же ложки, миску и банки из-под оливок и анчоусов, посмотрела на них, постучала по пустым бутылкам, покачала головой. — Fifteen men on a dead manʼs chest… — нараспев проговорила она. — Drink and the devil had done for the rest!       Дальше посыпалась зубодробительная и очень смешная скороговорка, звонкая как стекло и сталь. — The mate was fixed by the bosunʼs pike, the bosun brained with a marlinspike, and cookeyʼs throat was marked belike it had been gripped by fingers ten. And there they lay, all good dead men, like break oʼday in a boozing ken — yo-ho-ho and a bottle of rum!..       Песня оказалась довольно длинной и переполненной кровавыми подробностями. Смеялся даже Ганс, который обычно ограничивался улыбкой. — Ну, — сказал он, вновь наполняя бокалы, — чтобы так все и было с нашими врагами.       Ренар подумал, что текст скорее описывает участь бывших союзников, но тост его устраивал. Удивил непривычно напряженный, незнакомый тон Ганса.       Сам он думал о другом. Он смотрел на Юлию и видел женщину, с которой пил вино в вечер знакомства. Веселую, уверенную, дерзкую и мягкую одновременно. Глаза у нее сияли теплым лукавством. Он больше не считал, что безнадежно испортил ей жизнь, втянув в свои проблемы. Просто ей нужна была иная обстановка. Он собирался исправить это при первой возможности и навсегда.       Алкоголь помог расслабиться и взглянуть в лицо трудной мысли: Шон по-прежнему боялся за нее, но уже иначе. Боялся, что она навредит себе собственной силой и безрассудством, а не слабостью и беспомощностью. Он все еще не мог без гнева на себя и всех окружающих вспоминать рассказ Мартина и историю на заводе. Тем не менее, это было иное чувство.       По правде говоря, он не был готов ко всему, что случилось. Слишком внезапно. Невовремя. Скоропалительно. Ему даже в голову не приходило отступить или усомниться, но он хотел бы иного развития. В иной обстановке.       Теперь он больше ни о чем не сожалел.       В конце концов, как пошутил в машине Ганс, «это же прекрасно, когда жена может защитить от индейцев себя, мужа, стадо коров и собаку». Тот определенно знал, о чем говорил.       О чем-то подобном Шон впервые задумался еще в Портленде, прибирая за ней на том складе и потом слушая досадливое «не могла же я позволить им узнать, но ведь это не повод». Ее огорчали возможные улики и само убийство. Больше ничего. Тогда еще он не мог и не хотел этого видеть и понимать.       Сейчас это не казалось страшным. Мучительная связка между ее силой и своей ненужностью растаяла как дым.       Вечеринка затянулась почти до утра. Подъем переместился к полудню.       Когда выспавшийся и довольный всем Шон вышел в кубрик, там уже сидел не менее выспавшийся и привычно-собранный Ганс.       Все сводки за вечер и ночь он обычно записывал на разноцветных бумажках, которые обязательно сжигал после огласки. Сведения делились по важности на несколько категорий. У Ренара были свои мерки и он просматривал все заново.       Не все новости из дворца Ганс считал одинаково важными. Сообщение о том, что принц Виктор вернулся с сенсационными новостями «это все от начала до конца происки Ренара» попало в категорию очень интересных. — Сам представь. Вот мы оставили кучу трупов из разных группировок. Убрали Пилар. Потом они нашли Френе с Хакимом. — Шон вспомнил фамилию смуглого. — Марго потом пару голов снесла. Если еще никто не протек с восторгами и подробностями, то скоро это случится. Доказательства у него появятся. У него остались контакты с Феррат, хотя и ограниченные. Мы должны быть полностью готовы к этому моменту.       Виктор прекрасно понимал, что каждый день и час работают против него. Бывший кронпринц всеми считался выбывшим претендентом. Забвение хуже смерти. Чтобы вернуться, нужно было поторопиться.       Увы, мало было утверждений, что во всем виноват портлендский кузен. Даже с доказательствами в нынешней обстановке они могли сойти за рекламу. Ренар консолидировал и вычистил Сопротивление? Виват, Ренар!       За Виктором нужно было следить внимательнее, чем прежде.       То, что Ганс счел незначимым и удостоил небрежного комментария «жрут друг друга, молодцы», для Ренара прозвучало как гром среди ясного неба. — Мне понадобится помощь. Это срочно.              * * *       Сквозь дрему, бетон и сталь она слышала голоса. Громче и громче, резче и жестче.       Потом ее фактически стряхнул с кровати и выволок за руку вон Майснер, на его счастье узнанный по шагам и не убитый на месте: «Ты должна это услышать!»       Он, конечно, был прав.       Его тоже не пригласили к участию в скандале. Туда вообще никого не пригласили. Все зрители явились сами. Участниками их назвать было нельзя. Они никого не интересовали, их никто не слушал.       Добрый рыцарь поведал предысторию: во дворце самозваный кронпринц Фридрих, тот самый, арестовал какое-то должностное лицо из свиты покойного короля и обвинил его в заговоре. Ничего интересного, за одним исключением: этот слуга Семьи был одним из важных контактов Ренара.       Ганс, конечно, отказался вмешиваться. Аргументы у него были прочные и непробиваемые как здешние стены: во дворце у них нет достаточно сил, влезть во дворец извне нереально. Ни ради кого. Жаль контакт, но что поделаешь…       Ренар сказал, что вот у него-то входы во дворец есть и он ими воспользуется. Если Ганс против, то без его помощи. Как раз на этом тезисе их пришел послушать разбуженный перепалкой Майснер.       За Юлией он пошел, когда Ренар объяснил, что спасение агента не его личный каприз, а агент не из тех, кто принимает геройскую смерть. Протечет и всех выдаст, а это катастрофа.       Ганс обрадовался и сказал, что это прекрасно. Это подтолкнет и группу во дворце, и главу Феррат к действиям. Он, дескать, ломал голову, какой на них на всех нужен триггер. Триггер, оказывается, есть и нашелся. Повезло.       Отчего-то Ренару это рассуждение не понравилось.       Когда Юлия вошла, в кубрике говорили о чем-то, что она знала только с чужих слов. — С Себастьяном нам всем сказочно повезло. — Ренар прислонился к стене и словно держался за нее, чтобы не отойти и не позволить себе лишнего. — Ничего себе. — сказал Майснер. — Я бы его вытащил…       Его все равно никто, кроме Юлии не слышал. — Если бы им занимался Рисполи, его бы выпотрошили, а не убили так рано. Он обвалил бы всю сеть. Он был хорошим и храбрым человеком, но стойкость в его достоинства не входила. Брюнсвиг такой же. В умелых руках он всех выдаст.       Ганс сидел на низком табурете, широко расставив колени и откинувшись назад. Само радушие, добродушие и выдержка. — Так и замечательно, — видимо, в третий раз повторял он с показным терпением. — Наш клыкастый друг узнает о том, что во дворце есть сильная влиятельная группа. Возьмет своих Феррат внутри Феррат и начнет действовать. Найдет с этой группой общий язык. Мы им поможем, одним и другим. — Погодите вы оба! — громче сказал Майснер. — Так Себастьян работал на нас и на эту группу? — Как выясняется — да, — с широкой ухмылкой ответил Ганс. — Помимо Шона. — Ренар, ты идиот! — Майснер сделал пару шагов вперед. — Если б я только знал… Я вообще думал, ты мне его навесил в качестве контроля. Какого черта ты его со мной посылал за Адалинд? Я бы без него справился. Он должен был сидеть во дворце и не двигаться или просто бежать! Я бы его вытащил, я бы его просто не послушал… — Я велел ему убираться оттуда любой ценой! Я даже представить не мог, что он вернется! — Да? — Майснер сбавил обороты. — Ну кто тогда мог подумать…       Юлия сдвинула с края стола бумаги и села. В воздухе босые ноги не так мерзли.       Историю бегства Адалинд она знала в двух вариантах. Себастьян в обоих вырисовывался довольно отчетливо. «Кто мог подумать?» Кто мог подумать, что нервный и слабый, но при этом храбрый человек попытается вот так вот стать героем и пойти навстречу опасности? Кто угодно, но всем было не до него. Зачем он это сделал? Что-то забыл доделать, на что-то надеялся? Просто устал бояться? Кто теперь скажет… — Сейчас я могу подумать. И я подумал. — Шон пока еще стоял, скрестив руки на груди, но поза была далеко не оборонительной. — Я подумал о том, что, собственно, последует, когда Брюнсвиг начнет говорить. Стоящая за ним группа обладает значительным влиянием во всех сферах. Они не беспомощны, не глупы и не трусливы. Но они абсолютно неопытны в активных оборонительных действиях. Они будут привлекать внешние ресурсы из неожиданных мест и в неожиданном размере. — Меня это совершенно устраивает.       «А меня — нет», подумала Юлия. О том, до какой степени это не устраивало бы ее отца, она подумала тоже. При всех своих достоинствах и нужности Ганс занял такую позицию, в которой становился препятствием.       Любая попытка Шона объяснить, чем именно плохо такое развитие событий, будет только на руку Гансу. Чем интенсивнее и масштабнее Семья и Феррат будут убивать друг друга, тем более он будет удовлетворен жертвами и развалинами. — В каком размере? — спросил Майснер, который стоял почти посредине между обоими. — В лучшем случае — силами частных военных компаний. В лучшем.       Бедный рыцарь, встрепанный, босиком и в одних спортивных штанах выглядел так, словно из кошмара проснулся в следующий, вложенный кошмар. — Мы можем помочь им договориться и объединить свои усилия, — развел руками Ганс. — Тебя и так не устраивает?       Он не издевался. Он не понимал. Искренне так, чистосердечно и до глубины души не понимал, что не устраивает Шона. Так не устраивает и этак не устраивает, что за капризы, в самом деле… — Меня все будет устраивать, когда мы, — Шон налег на местоимение, — сами запустим этот процесс. Предварительно скоординировав обе стороны. Сейчас мы просто не готовы и мы не контролируем происходящее. Оно может вывернуть в любую сторону и мы тоже окажемся под бомбардировкой. Я не исключаю, что буквально. Рано или поздно Брюнсвиг расскажет, что они мне через него передавали. — Что? — спросил Майснер. Юлия подумала, что его наивные вопросы работают на снижение напряжения. — Очень долго перечислять, но, например, перечни агентов влияния, работающих на развал ЕС. Это только часть. Это было еще три года назад. Куча сведений о подоплеке почти всех военных конфликтов последних лет. Компромат нынче очень дешев в интернете, но для слишком многих упоминания будут стоить жизни. — После смерти Себастьяна ты контактировал с ними через этого Брюнсвига? — спросил Майснер. — Да. — Шон помедлил. — Они очень похожи. Не только внешне. — Мы все равно не можем влезть во дворец! — отрезал Ганс. — Я — могу, — ответил Шон. — Пожалуй, это могло бы… — протянул задумавшийся Майснер. — При одном условии…       Она мысленно попросила прощения у Ренара и сказала: — Шон, а ты не думал, что эта утечка про Брюнсвига может быть мышеловкой лично на тебя?       На нее все обернулись и уставились так, словно увидели призрак. Юлия улыбнулась. Ганс, не вставая с табурета, изобразил полупоклон и глубокое восхищение.              * * *       Майснер терпеть не мог ссор, особенно ссор идейных и идеологических. В свое время именно из-за этого он тихо и без лишних объявлений фактически порвал со всеми леворадикальными тусовками Европы. Слишком много свар, в которых каждый перетягивал его на свою сторону и неполное согласие воспринимал как предательство мирового масштаба. Слишком много групп и группочек, внутренних течений, идеологов и гуру карликового роста.       С годами он научился отстраняться от подобных игр. Научился проводить четкие границы между «понимаю», «согласен», «поддерживаю» и «действую заодно». Само согласие с кем-то или чем-то уже не могло подвигнуть его на какие-то поступки. В Сопротивлении он вел себя так же. Постепенно завоевал репутацию одиночки, а также негибкого и самоуверенного эгоцентрика. Ему было все равно.       Сейчас он вспоминал те встречи и все былые навыки, не позволяя себе втянуться в спор на личном уровне. Никакого сочувствия, перерастающего в решения. Ни к кому. Интересы дела превыше всего. Такие, как их понимает он сам. Не Ганс, не Шон, не Юлия — никто, кроме него самого.       Ничего не получалось.       Наверное, и пытаться не стоило. Пытаться стоило только пройти очередной уровень «тетриса».       В кубрик всунулись как-то симметрично довольные и встрепанные Элсбет и Кот. Майснер обрадовался случайному перерыву и немедленно послал Кота за кофе, а Элсбет за бутербродами. Пообещал, что без них никто ничего обсуждать не будет, а им все расскажут. Юлия ушла за кроссовками и пообещала ввести проспавших в курс дела. Ганс скривился, но не стал возражать.       Удивительное дело — никто не спорил. Все расселись по своим углам в ожидании окончания перерыва. Смотрели мрачно, в основном, в пол и стены.       После короткого перекуса, который на фоне предыдущих омлетов все равно был крайне приятным, Майснер поднялся и вышел на середину комнаты. — Я считаю, — сказал он. Помедлил, выдохнул. — Мы не можем игнорировать эту ситуацию.       Ренар удовлетворенно вздохнул. Ганс приподнял бровь и собрался заговорить. — Я считаю, что это приоритетная на нынешний момент операция. Но мы не можем проводить ее в лоб, без подготовки и разведки. Мы должны учесть все возможности. В первую очередь — упомянутую ловушку. Поэтому мы должны объединить усилия и ресурсы и сделать все, что от нас зависит.       Ганс саркастически захлопал, но осекся под взглядами. Ренар скорчил такую морду, словно ему в кофе подсыпали стрихнина.       «Компромиссы», подумал Майснер, «это когда все одинаково обижены. А лидерство — когда тебя все одинаково ненавидят». * — точность перевода Ренаром известной цитаты из российского министра остается на совести Ренара.