Когда воротимся мы в Портленд...

      Глава 7. First We Take Manhattan       «Граф Фридрих Хенкель фон Доннерсмарк, второй сын Карла Йозефа Хенкеля фон Доннерсмарка и принцессы Марии-Амалии Люксембургской, потомок династий Нассау и Бурбонов, унаследовавший титул после смерти старшего брата, известный в финансовых кругах ученый-экономист, католик, ревностный благотворитель, будет похоронен на… у покойного остались тринадцатилетний сын Александр и восемнадцатилетняя дочь Мария Августа»       Обитатели склада в порту Риеки обладали способностью смотреть подряд все, что показывал телевизор. Они приходили и уходили, менялись местами. Пересчитать их и установить точное число было непросто. Все они носили похожую одежду и выглядели как родные братья.       Гости им как будто не мешали. Хозяева игнорировали их самих и их дела. Места у телевизора, под которым стояли обогреватели, были к их услугам. Большая банка «Нескафе» и гора коробок с порционным джемом — тоже. Иные блага цивилизации здесь мало кого интересовали.       Новости страдали однообразием. Теракт, ответственность исламистов, записи с камер, фото погибших, некрологи…       Ганс подошел к одному из повторов некролога Фридриха. С трудом сел, слегка перекошенный от швов. Прослушал, резко поднялся — то ли нечаянно задел стул, то ли нарочно отшвырнул. Вышел.       Майснер не пошел за ним следом. Он грелся у обогревателя в первом ряду. Его до сих пор знобило даже в свитере и куртке. В закрытых чатах Telegram его разрывали на части три десятка жаждущих новостей и подробностей. Ответить всем было необходимо.       Ренар бродил мимо, напоминая шестирукого Шиву, в каждой руке по телефону. Говорил во все сразу на нескольких языках одновременно. Так Майснеру казалось сквозь тяжелую зябкую полудрему и бесконечные потоки букв на экране. Кофе не помогал, хотя он допился его до изжоги.       Нужно было собраться наконец всем вместе и обсудить положение, в котором они оказались. Майснеру было некогда, Ренару тем более. Гансу… Майснер отслеживал его перемещения краем глаза и настроение у него портилось еще сильнее.       Ганс не очень был похож на себя. Не из-за сменившейся после обработки ран пластики и не из-за руки в бандаже. Не из-за офисной стрижки и гладко выбритого лица. В нем виделась иная перемена, более глубокая. Майснер погасил экран смартфона и отправился за консультацией.              * * * — Мне нужно знать, что там у вас случилось. — У меня есть запись.       Ее ноутбук уцелел и был полностью пригоден к работе, в отличие от машины Ганса, превратившейся в кучу обломков. Их все равно собрали на всякий случай. Кот знал свое дело лучше, чем многие думали. Еще он пекся о своем статусе в Сопротивлении больше, чем казалось с виду. Он зубами и когтями вцепился в положение равного партнера. Пока что полностью оправдывал свои притязания.       Майснер выслушал. Она внимательно следила за его лицом. Несложно было угадать, в какой момент он дослушал до той самой реплики. Ссадины на внезапно побелевшей коже показались почти черными. — Что это за… — он повел рукой, то ли подбирая выражение, то ли заменяя его жестом. — Умная искренность — это оружие.       Если нельзя проконтролировать последствия ее применения — это взрывное устройство в зале ожидания. Кого и как оно поразит, заранее неизвестно.       Пойди все иначе, у них был бы шанс на некий финал. Необязательно примирение. Даже вряд ли. Тем не менее, это был бы исход живой ситуации. — Странный был человек, — протянул Майснер. Трудно было ожидать большего в его случае. — Нетипичный, — согласилась она. — Мы многое упустили с самого начала. — Мы постоянно слишком многое упускаем!       «Не поспоришь» — Нам нужно поговорить.       «Чем мы занимаемся?» — Я знаю, что произошло.       «Я тоже» — Проблема в том, что Кот все сопоставил и рассказал Гансу.       «Все?» — Ты меня слушаешь? — погромче спросил Майснер. Кажется, впервые повысил на нее голос… — Да. Что он мог рассказать?       Она наконец нашла в себе силы отбросить плед и встать с раскладушки. В комнате было холодно, еще холоднее было внутри. Усталость, печаль и многое другое. Формально она чувствовала себя достаточно бодро, но поскольку никаких примитивных физических работ от нее не требовали, а требовали бесед, она злилась. Лежать бы и лежать себе, пока не справишься с неподъемным чувством вины… — Совпадение по времени. Он уверен, что машину отбросил Шон. — Я тоже так думаю. Это не так важно. Послушай меня, я… — Нет. Шон здесь ни при чем. — Послушай, мы должны что-то сделать. Освободить тебя. Второго раза быть не должно. Отдай мне браслет, — сказала она наконец. — Послушай меня! — рявкнул он в ответ, словно не услышал ни слова. — Шон здесь ни при чем. — Кто тогда? В прикрытии принца была ведьма? — Нет. Это ты.       Юлия вздохнула, сосчитала про себя до трех и выдохнула. Медленно выговорила: — Я очень ценю твои попытки повысить мне настроение, но не надо. Пожалуйста. — Я не шучу. Я такое уже видел.       Она даже знала, где он видел и что он видел. Очень хотелось послать его подальше, туда, где он мог бы и дальше любоваться прекрасной Адалинд. — Я не ведьма! — Ты — нет. Успокойся, пожалуйста. — Оставь меня в покое на время, пожалуйста, — парировала она и осеклась. Пикировками ситуацию не исправишь. — Извини, я сейчас не хочу об этом разговаривать. Мы должны…       Он сгреб ее за плечи и встряхнул. Не слишком грубо, но ощутимо. Она удивилась, и не меньше удивился он сам. — Оставь. Меня. Пожалуйста. — осторожно выговорила она в лицо, которое сейчас казалось совершенно чужим и враждебным. — Поговорим после? — Ты хочешь говорить с Гансом? В его нынешнем состоянии? — О чем говорить? — вынырнул из-под его руки Кот. — Мартин, перестань. Вы что, ссоритесь? Не надо. — Иди, расскажи и об этом! — Майснер отпустил ее плечи и развернулся к Коту. — Трепло! — Дурак контуженый! — не остался в долгу Кот.       Ей этот рыжий доносчик и самой стал как-то неприятен, но сейчас он явился весьма вовремя и не успел услышать слишком много. Она слышала, когда он проскользнул в полуоткрытую дверь. — Я только сказал, что ты вырубился, когда у них грохнуло. Это что, секрет? — Кот разозлился не на шутку.       Она молчала, аккуратно складывая плед и показывая, что ее не интересует дальнейший разговор. Пусть делают, что хотят — дерутся, мирятся. Сами разберутся. У нее не было сил еще и на это. Не дети. То, что сказал Мартин, звучало абсурдно. Она никогда в жизни не смогла проделать бы что-то такое. Тут и королевская ведьма не справилась бы.       Больше всего досаждала его уверенность. «Он видел, он знает…» Ни в чем люди так не уверены, как в своих бредовых конструкциях.       Кот не дождался ответа от Майснера и пояснил, зачем пришел: — Ганс всех зовет, между прочим.       * * * — Все то, о чем я ранее говорил, началось. — Ренар потряс в воздухе тремя дешевыми телефонами. — Смерть Фридриха вызвала не просто панику. Никто из тех, с кем я говорил, не знает о том, что взрыв — дело рук Виктора. Думают на прочих претендентов и на Феррат. — Почему на них? — спросил Мартин. — Потому что Фридрих питал к ним родовую неприязнь и никогда не пользовался их услугами. Есть сведения о том, что он планировал то ли распустить, то ли ограничить в возможностях это общество. — Что они знают о Викторе? — Ничего. Списали его со счетов, — ухмыльнулся Шон. — Тогда мы можем сделать главе Феррат ценный подарок, — предложил Мартин.       Ганс сидел на столе, глядя на товарищей. Выглядели все они паршиво, включая замотанного Кота. Тем не менее, все были живы и практически целы. Теперь он знал, почему. Какой именно магией Ренар связал себя, жену и Мартина, он не мог предполагать — ничего об этом не знал, — но результаты видел. Хорошие были результаты. Даже с учетом аварии.       Ничего действительно страшного: потерлись крылом о заграждение, пока напарник перехватывал руль. Могло бы выйти гораздо хуже. Мартину в последнее время вообще необычайно везло. Теперь Ганс знал, где источник этого везения.       Два года назад, после собрания и рассказа Майснера об истории с Бреслау, он узнал, что принц-полукровка некогда был членом Сопротивления. Давно и под псевдонимом. Сейчас из тех, кто помнил об этом, в деле остался только Мартин. Ренар свое славное прошлое не афишировал и предпочел выслушать длинный перечень наездов и выражений недоверия. Ганс понял, почему Шон действует именно так, и перестал удивляться, что с заказом на Эрика Ренар пришел именно к Майснеру.       Старая дружба не ржавеет.       Ганс подозревал, что со времен встречи с Френе он тоже находится под определенной защитой. Иначе быть бы ему еще одним трупом под стенами кафе. Нужно было уточнить подробности и параметры. Об этом он тоже собирался говорить, но не при Коте. Тот и так узнал уже слишком много, на пятерых хватило бы.       Жаль, не все смогли воспользоваться этой защитой. — Нет, — сказал Ганс. — Мы пока не будем делать ему этот подарок. — Пока? — Потом тоже не будем. Пусть грызутся между собой. — А мы что при этом будем делать? — спросила Юлия. — Революцию, — сказал он. — Не какой-нибудь паршивый цветочный переворот. Революцию в полном смысле слова. Радикальную смену форм правления. Так что мы прибережем свидетеля и начнем вести террор против Семьи. Войну на полное уничтожение. Сейчас у нас есть шанс. Единственный шанс — и мы его не упустим. Мы привыкли прятаться и бить из-за угла. Мы привыкли обороняться. Мы заставим обороняться их самих, выбьем из-под них почву и уничтожим поголовно. Нарушим правила игры. — А потом? — Узнаем, когда победим, — пожал плечами Ганс.       Движение даже не отозвалось болью. Впервые за последние сутки ему было хорошо. То ли горсть аспирина подействовала, то ли возможность высказаться.       Он знал, что все кончится плохо. Знал еще в тот момент, когда переступил порог и протянул руку. Претендент на трон был обречен на смерть. Не им, а собственной сумасшедшей родней. Он просто не мог бы выжить в стае бешеных собак, именуемых Семьей.       Они не могли не убить единственного человека, с которым Ганс согласился разговаривать.       Может быть, он был ненамного лучше их, хотя им с Ренаром не удалось накопать ничего, достаточно предосудительного.       Может быть, он был обычным лицемером и негодяем. Все могло быть.       Ганс не собирался над этим слишком много думать. Он собирался перестрелять всю бешеную стаю.       Сейчас у него была возможность сделать это. Довести охоту до конца. Избавить мир от раковой опухоли. — Вот это да… — протянул Кот. — А чем я, по-твоему, пятнадцать лет занимался? — улыбнулся Ганс. — К чему я шел? — Вы все знаете, что я никогда не был сторонником радикальных мер, — вступил Ренар. — Я полагал, что роль Сопротивления — противовес Семье. Я одобрял индивидуальный террор как способ удержать их в рамках. Сейчас там не осталось тех, с кем можно состоять в таких отношениях. — А твоя группа сторонников? — спросил Мартин. — Среди них нет ни одного лица королевской крови. Это высшая бюрократия, аристократия, финансисты и промышленники, служившие Семье веками. Они встали бы на сторону Фридриха, но теперь у них этой возможности нет. Сами по себе они будут гораздо более эффективны и прекрасно интегрируются в структуры ЕС. — Как вы оцениваете потери и последствия? — спросила Юлия. — Это смотря в чем считать, — ответил Ганс. — В трупах. — Это смотря с чем сравнивать, — ответил уже Ренар. — Британский референдум — это только начало. Если вы не заметили, то в качестве инструмента раскола Союза понадобилась и маленькая война в Восточной Европе. Это только начало реализации планов Семьи, о которых я знаю. По этим целям и средствам можно себе представить общий бюджет их затей по возврату власти. — Мне казалось, что сейчас Семья не в том состоянии… — сказал Мартин. — Процесс уже запущен. Он уже идет. Просто теперь он делается бесконтрольным и отданным на откуп случайным идиотам. Ты хочешь увидеть, как во главе его встанет Виктор? — Нет, — сказал Мартин, в очередной раз растирая и без того красные глаза. — Не хочу. Не проще убрать Виктора руками Феррат? Кстати, какую родовую неприязнь Фридрих питал к Жнецам? Я ее не заметил… — Мы не знаем всего, что происходит внутри Феррат, — ответил Ганс. — Они и сами не знают толком, что у них происходит последние годы. На них пало подозрение. Мы знаем, что оно ошибочно — но не знаем, насколько оно обосновано. Мы узнаем. Если есть хотя бы крошечный шанс расколоть и Феррат… — Тогда давайте заодно вывалим и наличие, так сказать, Феррат внутри Феррат? — спросил Мартин. — Хорошая идея. В свое время мы и ей воспользуемся. Нам не нужны ни Феррат, ни Семья. Но я не хочу напрасно жертвовать ни одним нашим человеком, так что пусть убивают друг друга, сколько смогут. Мы им в этом поможем. — Как ты собираешься все это практически реализовать? — Вернемся во Францию и объявим общий сбор, а на нем — новую стратегию. Сейчас самое время. Мы готовы, мы можем и мы хотим этого. — Здорово, — сказал Мартин.       Гансу послышалась ирония. Он внимательно посмотрел на Майснера, но ничего не заметил. Зеленоватый и не выспался, глубоко озабочен чем-то, не имеющим отношения к разговору.       Блондинка сидела в своей обычной позе примерной ученицы: спина прямая, ноги стоят параллельно, руки спокойно лежат на бедрах. Ганс уже знал, что ни поза, ни мимика, ни даже движения глаз не выдают ее мыслей и настроения, если она сама того не хочет. Ценный навык, признак хорошей выучки — но сейчас Ганс был уверен, что если и стоит ждать неприятностей, то от нее.       Кот явно что-то прикидывал и подсчитывал. Ганс был уверен, что число людей и существ, которые шустролап мог бы выставить.       Разумеется, не даром. Эти захотят добычи. Они ее получат. У Семьи есть чем поживиться.       Ренар стоял рядом, тыкая в кнопки на одном из телефонов. В нем Ганс не сомневался с самого начала. Они прекрасно поняли друг друга практически без слов. Союзник не подвел. — Я подобрал охрану Фридриха. Отличные ребята и очень разгневаны тем, как потеряли клиента, — сообщил Шон. — Они будут работать с Сопротивлением? — спросил Майснер. — Они будут работать со мной. Я пообещал им возможность принять участие в охоте. — Кто они такие? — спросил Кот. — Толковые, конечно, но откуда такое желание? — Частная военная компания, принадлежавшая частично Фридриху, а частично одному отставнику. По условиям контракта после его смерти компания полностью переходит в собственность группы сотрудников. Они очень хотят сотрудничать. — То есть, покойный граф был не только экономистом и филантропом, но еще и владел, например, частной армией? — спросила Юлия. — Как видишь. — А чем, помимо охраны его персоны, занимается эта компания? — Я выясню. В чем, собственно, вопрос? — Ренар приподнял бровь. — Вопрос в том, каким образом мы проморгали этого претендента на корону. — Да очень просто. Сам он был чуть ли не двадцатым в списке. Потом умер его старший брат, титул перешел к нему. Это было под Новый год. К этому времени он обосновался во дворце и вел себя так, словно уже коронован. Его далеко не все принимали всерьез. Я тоже, честно говоря. Я думал, что он недолго продержится. — Не ошибся, — хихикнул Кот. — К сожалению, — сказал Шон. — К сожалению. — Да ладно! — удивился шустролап. — Сам сказал, там нет нормальных. — Теперь — нет. — Ты уверен? — спросила Юлия. — Пока этот не прислал тебе второе приглашение, ты и о нем не знал. Может быть, во дворце есть еще несколько? Может быть, со всеми побеседовать? — О чем? — Познакомиться. Неприлично как-то убивать незнакомых людей, ты не находишь?       Ганс не выдержал и захохотал.       Следующим пунктом обсуждения был Зигфрид Брюнсвиг. Ганс считал, что настоящего аристократа и обладателя парочки титулов надо отправить в эвакуацию стандартным маршрутом и забыть про него.       Добытый с такими трудностями дворцовый птенчик производил удручающее впечатление. Не так его сильно прижали, как он дрожал и шарахался от собственной тени.       Сам птенчик вообще не имел предпочтений по поводу своей судьбы. Он, видите ли, всю жизнь провел на службе Семье и не представлял, чем и где может заниматься за пределами своего мирка.       Ренар хотел оставить его на базе и при первой возможности вернуть на привычное место. По мнению Ганса — проще убить самим. — Не в том беда, что он нас выдаст. Он просто засветился. Человек, спасенный Сопротивлением. — Человек, увезенный куда-то из дворца по приказу Фридриха, — напомнил Майснер. — Это никто не опроверг и наверняка до сих пор не усомнился. Если он вернется, поверят, что после смерти Фридриха его просто отпустили? — Он будет под подозрением и его попытаются прощупать. Я думаю, что он справится. Как канал связи он больше не нужен, но я хочу посмотреть, что с ним будет дальше. — Потом его еще раз арестуют и мы его еще раз вытащим по той же схеме? — спросил Мартин. — Других информаторов у тебя во дворце нет? — Есть, конечно. — Тогда оставь его хоть при себе секретарем, только не отправляй во дворец. Не надо повторять историю Себастьяна. У меня уже полное дежа вю. — Сколько раз я должен сказать, что не отправлял Себастьяна обратно?! — поднялся со своего места Шон. — Запиши где-нибудь, если не можешь запомнить. — Хватит, — велел Ганс. — Есть вопросы поважнее. Выезжаем сегодня вечером. Я хочу собрать всех на своей территории через три-четыре дня. Нужно торопиться.                     * * * — В Любляне тебя подхватят люди из «NSK», — сказал Ренар и приготовился к скандалу.       На этот раз он не собирался отступать. Он знал, что должен навязать свою волю любой ценой. Получится мирно и взывая к разуму — хорошо. Не получится, значит — силой. — Как это расшифровывается? — спросила она. — «Neue Sicherheitskonzept». — Главу их зовут Зоран? — Откуда ты знаешь? — удивился Шон. — Интересный человек был твой предшественник. Твоя «Новая концепция безопасности» еще пару лет назад называлась «Seccon». Зарегистрирована в Германии, глава — сербский генерал Зоран Николич, в составе — сербы, украинцы, русские. В основном, отставные военные. Не только люди. В Африке их неплохо помнят. — В каком смысле? — насторожился он. — В довольно хорошем. Выше среднего по всем параметрам, особенно по дисциплине. Теперь спроси меня, откуда я про них знаю. — Слово «сербский» мне все объяснило, — махнул он рукой. Действительно, интересно получалось. Очень удачно со всех сторон. Малая толика везения. — Так вот. В Любляне они тебя подхватят, и вы отправитесь в Италию или Испанию. Я не буду знать точно. — Хороший план. Нет, Шон, я никуда не поеду.       Он вздохнул про себя. Ожидаемое развитие событий. Ренар не собирался ее убеждать и советоваться. Не в последнюю очередь потому, что неплохо представлял, чего хочет от нее московский тесть. Чего он захочет в связи с новым курсом Сопротивления. — Поедешь. Это не обсуждается. Не усложняй и не начинай все сначала. — Скажи мне, Шон… ты действительно собрался заниматься революцией?       Она сидела в пластиковом кресле, закутанная в плед, хотя в комнате было довольно тепло из-за обогревателя. Он подошел, опустился на колени, нашел в складках грязного флиса ее руки. Взял ледяные пальцы в свои. Выругался про себя — обогреватель стоял у самого кресла. — Ганс остынет и посмотрит на вещи более трезво, но в целом — да. Я намерен выполоть все сорняки на этой грядке. — Ганс не остынет. У Ганса новые события легли на старый ПТСР. Дальше будет только хуже, — печально сказала она.       Он был полностью согласен с такой оценкой. Обо всем этом он уже подумал сам. В первую очередь о том, что у Ганса — его дочь. Ренар был в этом совершенно уверен, и он не хотел, чтобы Диана стала заложницей. Не хотел испытывать глубины революционного прагматизма Тавитяна и выяснять, на что он готов в интересах революции. — Тем более — тебе нечего здесь делать. Ты должна подумать о наших детях. Подумать, в конце концов, обо мне. Мне будет проще, когда я буду уверен, что с вами все в порядке. — А мне? — Не будь эгоисткой! — разозлился он. Не хватало вот еще этой сцены из «Властелина колец» в любительском исполнении. — Шон? Я могу хотя бы остаться с вами, но не присутствовать на операциях?       Он не собирался оставлять ее в пределах досягаемости Ганса. Не собирался больше ставить ее в ситуации, когда она творила то, чего сама не понимала, и о чем, оказывается, даже не догадывалась. Это дорого обошлось Мартину и еще дороже ей самой.       Альтернативы, впрочем, были еще более тошнотворные. Юлии там вообще не должно было быть. В худшем случае — на крыше с Котом. В лучшем — в Москве!..       Судя по рассказу Майснера, заговорить на тему истории с машиной означало окончательно все испортить. Этот доброхот и так достаточно навредил.       Он и не собирался устраивать дебаты. Лучше быть обвиненным в насилии, чем виновным в ее смерти. — Мы закончили этот разговор. Ты будешь сидеть спокойно и не будешь ни во что лезть. Мы постоянно будем на связи. Если понадобится, ты поедешь в кандалах и будешь сидеть на цепи. Считай меня кем угодно, хоть шовинистом и свиньей. Никакого равенства в ближайшие полгода.       Она резко встала, отшвырнув плед. Кресло отлетело к стене. — Знаешь, Шон… свиньи живут со свиньями. Подумай над этим.              * * *       Майснер вышел во внутренний двор. Квадрат, образованный стенами четырех ангаров, был покрыт давно разбитым асфальтом. Снаружи оказалось примерно десять градусов. День был солнечный, но недавно шел дождь, и в выбоинах стояла мутная вода. Пахло весной.       Весна в промзоне порта пахла паршиво.       Оглянувшись через плечо, он увидел Юлию. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на облака. — Извини меня, — сказал Майснер. — Я полез не в свое дело.       После революционного собрания Ганса он поймал Шона и вкратце пересказал ему разговор с Юлией насчет машины. Результат оказался неожиданный. Ренар грубо притиснул его к стене — другому бы это с рук не сошло, — и еще более грубо посоветовал не лезть, куда не просят. Потом отпустил, извинился и объяснил, что нельзя пытаться с размаху впихнуть в человека то, что в него не лезет. Шон, видите ли, наблюдал, чем это может закончиться.       «Чем меньше у нее будет поводов применять эту силу, тем лучше. Не надо никаких лекций и попыток открыть глаза. Если появится повод, я сам с этим разберусь. И вообще, Мартин, спасибо тебе большое, но… — Шон прищурился. — Оставь ее в покое»       Она молча кивнула, но без улыбки. — Шон хочет посадить меня под охрану своих новых наемников. Где-нибудь у моря.       Майснер осторожно вздохнул. Ребра болели, это, по его опыту, грозило затянуться минимум на неделю. Он сделал над собой усилие и сказал: — Он прав. В последний раз все зашло слишком далеко.       Он больше не сомневался в том, как выглядит правильное решение. Дышать было больно не только из-за ребер, но другого выхода он не видел. Расстаться на время, а там и навсегда — так будет лучше всего.       Больше всего ему хотелось сказать совсем иное: «Давай уедем. Так далеко, как только получится. В Мехико. В Антананариву. Куда угодно. Я брошу это все, я найду работу, я сделаю все, что смогу…»       Он не мог произнести это вслух не потому, что боялся услышать отказ. Просто это было бы подло.       Только в этот момент он понял, что, скорее всего, его путь и пути всех остальных расходятся. Возможно, навсегда. Никакой тотальный террор и поголовную зачистку членов Семьи он устраивать не собирался. Протянуть без лишних ссор три-четыре дня до общего сбора — и там поставить вопрос ребром.       Выбор у него оставался только такой: возглавить раскол и, вероятно, начать внутреннюю войну с Гансом, Ренаром и теми, кто встанет на их сторону — или окончательно уйти из Сопротивления.       На его месте кто-то мог просто испугаться бросать дело, которое составляло всю его жизнь. Четверть века, с восемнадцати лет. Всю жизнь, которая у него была.       Майснера с каждой минутой захватывало предвкушение перемены. Скорлупа его яйца готова была треснуть, и он ждал этого с нетерпением.       Впервые в жизни он хотел уйти не один.       Впервые в жизни это было до такой степени невозможно. — Может быть, мне вообще уехать домой? — спросила Юлия, и он понял, что задумался посреди разговора. — В Портленд? — В Москву. — Я тут не советчик. Наверное, это было бы неплохо. Ты должна думать о себе. — Как это мило! А ты не должен? А Шон, Ганс, Кот или Марго?       Майснер не в первый раз подумал, что у нее что-то странное с самыми базовыми инстинктами. По его представлениям, обычные женщины гораздо сильнее стремились к безопасности. Особенно беременные. Девушки в Сопротивлении даже не мечтали о таких вещах как семья, дети, нормальная жизнь. Он впервые задумался о том, как это — не выбрать для себя какой-то путь, чем-то пожертвовав, а просто родиться для определенной судьбы. Не выбирать, а быть. Нет никакого «потом» и никакого «если».       Тем не менее, должен же и у них был быть какой-нибудь… перерыв? Отпуск? Хоть на время? — Ну правда же. Сколько ты еще собираешься во всем этом участвовать?       Она ненадолго задумалась, глядя в небо.       Он вдруг понял, что они не разговаривали по-настоящему с самого начала истории с Лорой. Может быть, даже с Будапешта. Нет, все-таки с ночи перед той операцией. Со сказки на ночь. Больше не спали вместе, не держались за руки и не разговаривали. — Активно — месяца два-три, — сказала она. — Ты шутишь? — считать он умел.       Она недоуменно посмотрела на него. Прищурилась, склонив голову набок. Потом прикрыла глаза и медленно вздохнула. Открыла глаза. — Ты и в этом лучше меня разбираешься?       Вероятно, это была ярость. Ледяная, замороженная в жидком азоте. — Нет, я просто…       Он успел подумать «чего еще я о ней не знаю?», и тут во двор вышел Ганс. Подошел в четыре размашистых шага, опустил руки обоим на плечи. Майснеру впервые в жизни захотелось отступить на шаг от дружеских объятий Ганса.       Веяло от него все тем же воодушевленным безумием, с которым он читал речь о революции. — Что это у вас тут происходит? — Это меня уже второй раз подряд пытаются отстранить от дел, — с безмятежным видом сказала Юлия. — Чего?.. — изумился Ганс.       Майснер испытал не меньшее удивление. — Я же женщина… — с привычной закрытой улыбкой сказала она. Даже без иронии или кокетства. — Мартин, ты спятил? — повернул к нему лицо Ганс. Добродушная улыбка была какая-то… слишком добродушная.       Всего в нем было немного слишком. Слишком громкий голос, слишком откровенное удивление. — Вообще-то не так все было, — попытался заговорить он, вывернувшись из-под руки. — А как? — ядовито спросил Ганс. Напора в вопросе тоже было многовато.       Юлия стояла спокойно, с настолько невинным и честным лицом, что у Майснера земля уплыла из-под ног. Смотрела в упор и улыбалась. Прекрасно знала, что он ничего не расскажет. — Да идите вы к черту! — бросил он и двинулся ко входу. За спиной раскатилось веселье. — Бросай ты этих дураков, — сказал Ганс. — Я тебе дам из пушки пострелять. — Из авиационной? — рассмеялась она. — А калибр какой? — Хороший калибр!       Майснер захлопнул за собой дверь.              * * *       «Ошибки растут как топинамбур. Сажаешь одну, вроде бы безобидную, ешь ее плоды, пока не затошнит, а последствия все разрастаются и разрастаются, пока не выживают тебя со всеми прочими овощами с дачного участка…»       Одно-единственное неверное решение было принято еще тогда. Ни ради какой магии, ни из-за какой боли нельзя было втягивать Майснера ни в какие отношения, кроме деловых и приятельских. Сохранить дистанцию вытянутой руки. Никакой «верный инстинкт» и «внутренний голос» нельзя было слушать, что бы ни говорили Шон и чешская ведьма.       Дальше — больше. Авантюра с Лорой и грузом потащила за собой все остальное и привела ее в бункер, в котором нужно было меньше спать и заниматься ерундой, а больше изучать обстановку во дворце.       Вспомни она вовремя о самом активном претенденте на титул кронпринца. Задумайся хоть на минуту о том, кто он такой. Изучи его биографию и связи…       Если в ситуации со Жнецом она оказалась в цейтноте и там некогда было выяснять, кто и зачем взял напарника в плен, то потом времени и возможностей было достаточно. Если боец-оперативник из нее был довольно посредственный, то информационную подготовку она считала своим коньком.       Напрасно, видимо.       Все время ей что-то мешало — то собственное состояние, то скорость развития событий, то недостаток опыта. Вместо помощи Гансу в объединении Сопротивления — что тоже оказалось большой ошибкой, — стоило заняться Фридрихом. Услышь она, что претендента обслуживает Зоран Николич, и что они являются совладельцами — сколь многое могло бы пойти иначе…       Все могло бы пойти иначе, если бы не то единственное решение.       Ей было жаль Майснера еще и потому, что она перестаралась. Позволила всем своим вполне искренним лучшим чувствам зацепить его гораздо глубже, чем допустимо. Она видела, что зашла слишком далеко. Зимний относительно необременительный для него «дорожный роман» перерос в нечто большее. Не начал угасать с увеличившейся дистанцией после приезда Шона.       «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил», вспомнила она. «Я на твоей стороне. Будь и ты на моей стороне»       Все это было невыносимо. Нельзя уйти, слишком тяжело оставаться. Можно и нужно только одно: как-то исправить все, что сделано.       Взять себя в руки и собраться с мыслями не вполнакала, а по-настоящему. Оценить ситуацию не абы как, на бегу и «на отвали», а по максимуму.       Начав, разумеется, с Ганса.       Тут оставалось только уповать на то, что у отца нет информаторов в их тесном кругу. Юлия не была в этом достаточно уверена. Ее краткий отчет «наблюдала теракт непосредственно, не пострадала» остался без грозных ответов, но это еще ни о чем не говорило. Кот и его люди, в принципе, могли передавать информацию на сторону. О сотрудниках «NSK» она это знала совершенно точно — но они хоть не слышали речей о революции.       Что бы там ни вбил себе в голову Шон, как бы он не перетягивал на свою сторону Майснера — она не имела права уйти. Не сейчас.       Через те самые два-три месяца, о которых она сказала доброму рыцарю, она и сама бы убралась подальше от сырых подвалов и перестрелок. Пока еще она могла действовать.       Если Ганс отправится отвоевывать ее право принять участие в революции и напорется на Шона и приземлится на больничную койку на пару недель — это лучшее тактическое решение. ПТСР задушевными беседами за бокалом вина не лечится, дискуссиями о добре и зле — тем более. Юлия довольно много об этом знала.       Каков бы ни был человек изначально, где бы ни проходили у него осознанные границы допустимого — все эти установки попросту подчинялись идущим с намного более глубокого уровня сигналам. Чем умнее и уравновешеннее был человек, тем труднее окружающим понять, что с ним происходит. Весь его интеллект, эрудиция и философские таланты попросту начинают обслуживать прущий из подсознания деятельный ужас.       «Если Ганс выйдет на общий сбор со всеми своими идеями наперевес и новым животным магнетизмом революционного команданте, мало не покажется никому. Многие умеренные пойдут за ним, в его русле, под влиянием его харизмы…»       Юлия ошиблась дверью и слишком быстро вошла в чужую каморку.       Темноволосый человек испуганно обернулся и поставил красную пластиковую кружку мимо столика. Передернулся, когда дымящиеся брызги кофе растеклись по его штанине до колена. Смущенно улыбнулся. — Извините, — сказал он. — Простите вы меня. Не слишком сильно обожглись? — спросила она, внимательно разглядывая того самого спасенного псевдопленника.       Он с самого приезда безвылазно сидел там, где его поместили. Среднего роста, сложение астеническое. Темные волосы, миндалевидные темные глаза, светлая кожа. Тонкие черты. — Нет, нет. Не беспокойтесь. — Я принесу вам кофе. — Н-нет, не надо.       Он смотрел на нее так, словно ожидал, что в кофе будет крысиный яд. — Меня зовут Юлия, — она протянула руку и он не вполне охотно ответил рукопожатием. Для человека его комплекции у него были довольно крупные и сильные ладони. Теплые. — Вы Зигфрид, я знаю. Вам совершенно необязательно сидеть здесь. Вам никто не причинит вреда. Снаружи приятный весенний день. Пойдемте возьмем по кружке кофе и выпьем на воздухе.       Он, конечно, согласился только потому, что отказываться ему было бы сложнее, чем подчиниться ее напору.       Она понятия не имела, зачем ей нужен Брюнсвиг. Просто ему очевидным образом было гораздо тяжелее и страшнее, чем ей самой.       Для него она, должно быть, была продолжением кошмара. Еще один помятый-потрепанный человек с лицом как после кабацкой драки и в одежде с чужого плеча. Присутствие Шона среди спасителей Зигфрида, кажется, не успокаивало.       Как оказалось, человек из замка еще и страдал никотиновой абстиненцией. Юлия стрельнула для него сигарету и зажигалку у местных обитателей. Сам Зигфрид, кажется, на это никогда не отважился бы. Она недолюбливала запах табачного дыма, особенно, когда курили откровенную контрабанду, сделанную на подпольных фабриках где-нибудь в Закарпатье. Зато у пленника на лице отобразились разом мука от качества табака и наслаждение наркомана, по вене которого пошла долгожданная доза.       Можно было и потерпеть, тем более, что он деликатно выдувал дым в сторону от нее. Толку от этого жеста вежливости не было никакого, обоняние бунтовало вместе с желудком, но не Брюнсвиг был тому виной. Контрабандисты курили как паровозы, и не только снаружи. — Вы не знаете, — спросил, докурив, Зигфрид. — Там кого-то допрашивают… это еще надолго?       Очень вежливо так спросил.       Под левым глазом у него был примерно трехдневный фингал, должно быть, полученный при аресте. Этим список повреждений, конечно, не ограничивался. У нее были предположения, что под черной водолазкой обнаружатся еще кое-какие следы. Фридрих мог велеть не усердствовать, но доступ к CCTV замковой тюрьмы имели слишком многие.       Кого допрашивают, она примерно представляла. Должно быть, Ганс решил, что мелкая сошка Виктора им не пригодится и брать его с собой смысла нет. Выпотрошить и закопать или сбросить в залив.       Не то чтобы Юлия возражала против допросов с пристрастием — иногда без них было не обойтись. Не то чтобы она сильно печалилась насчет участи одного из непосредственных организаторов взрыва.       Скорее, ее волновал несчастный спасенный. Уж больно несчастный у него был вид.       И Ганс.       Зигфрида можно было до вечера разместить в другой комнате, подальше. Хотя что у него за слух, если ему слышно, а она ничего не замечала? Человек ли этот аристократ старинного рода?       Вот Гансу сейчас этим заниматься совсем не стоило.              * * *       Ренар обернулся через плечо, сверху вниз посмотрел на орущего пленника и бросил: — Потише можно?       Ганс усмехнулся. — Ты слышишь? Кричи потише. А лучше начинай петь. Можно шепотом.       Бессмысленные вопли на заднем плане якобы мешали Шону беседовать по телефону. Хотя, по мнению Ганса, не мешали, а добавляли колорита. При таком фоне разнообразные аргументы в переговорах с разными союзниками и полусоюзниками звучали куда убедительнее. Если бы колдун думал иначе, он бы разговаривал в другом углу гигантского полупустого ангара, куда вопли не доносились.       Пленник «петь» не хотел. Клялся, что больше ничего не знает. На его отказы и вопли уже ушло неприличное количество места на карте памяти планшета. Историю организации взрыва, вплоть до весьма ловкой имитации доброй воли водителя, Ганс уже знал наизусть.       Его интересовало, добрались ли криминалисты до того, что «экстремистский след» был организован при помощи четырех пластиковых фиксаторов, неблагополучного подростка из семьи беженцев и дистанционного управления электроникой автомобиля. Может быть, взрыв был слишком сильный и следов не осталось.       Ловко придумано. Ловко выполнено. Слишком ловко для кретина Виктора, от которого якобы отказались даже Феррат.       Гансу недостаточно было знать, на кого работал и в кого целился исполнитель. Он несколько удивился, что убить хотели Фридриха, а их всех даже не заметили, точнее, не сочли достойными доклада. Даже Ренара. Просто не узнали.       Он хотел знать много больше. Не все ответы на вопросы Ганса содержались в уме исполнителя. Основная масса осела в той части памяти, в которую несчастный придурок даже не заглядывал до сего момента.       Например, с кем за все время контактировало это недостаточно разговорчивое тело. Адреса, лица, время. Кто и как вел Фридриха по Вене так ловко, что люди из «NSK» не успели отсечь наружку. Как люди Виктора успели так быстро снарядить и запустить машину.       До вечера было недолго, а вопросов было еще очень много. Поэтому Ганс не церемонился. При помощи ящика с ремонтными инструментами можно было высверлить и настругать все нужные ответы.       Кот наладил камеру и сидел под ней, ковыряя в пасти зубочисткой. Он тоже не сомневался, что человек Виктора может рассказать намного больше. — Здравствуйте, герр Шульц. Как ваши дела? Спасибо, у меня все в порядке. Да, какой-то шум. Должно быть, что-то случилось на улице. Авария, кажется. Так вот, что касается нашего общего предмета интересов… — болтал за спиной Ренар.       Ганс смотрел, как он хромает все меньше и меньше прямо во время движения и слегка завидовал. Если Кот не ошибся насчет вывиха, то у колдуна были потрясающие способности к регенерации. Так лихо пользоваться рукой после перелома Ганс тоже не мог. Приходилось то и дело прибегать к помощи Кота.       Тело им досталось опытное, битое и упорное. Выдало минимум и уперлось, что ничего больше не помнит, не знает и рассказать не может.       Ганс возился с телом с самого утра, хотя несколько раз делал перерывы. Самый длинный — на обсуждение стратегии с остальными. Во время последнего перерыва он обнаружил, куда делся Мартин, узнал, зачем тот выходил и озадачился, но мысли Ганса в основном были заняты допросом.       Сам он не позвал Юлию на допрос не потому, что «она же женщина», а потому что Шон попросил ограничиться демонстрацией записи. Гансу было все равно, поэтому над просьбой он поначалу не думал. После разговора во дворе задумался. Новолуние, что ли, так плохо на всех действовало?..       Майснер все равно вскоре вернулся в ангар. Сидел, слушал. Делал кривую физиономию, когда тело надрывалось особенно громко.       Несколько раз спрашивал Ганса, уверен ли тот, что допрашиваемый действительно знает хоть что-то. Ганс не возражал. Совсем наоборот. Ни Ренар, ни Кот на роль доброго следователя не годились.       Возможно, вопли тела просто вызывали у Мартина головную боль. После аварии — совершенно обычное дело. Подозревать старого приятеля в неуместном гуманизме Ганс не собирался. Он подозревал Мартина в куда более простой и знакомой болячке, которая рано или поздно нападала на большинство: в Майснере проснулся самец и заставил его вытанцовывать ритуальные танцы перед женщиной, к которой он питал чувства.       Самый традиционный танец «я защищу тебя от зла и насилия, а если ты не соглашаешься — разозлюсь и защищу насильно». Бедолага Мартин плохо разбирался в женщинах, впрочем, в Сопротивлении это было общим местом.       Хотя девушки вроде Элсбет или Марго, ставшие командирами за счет собственных заслуг, за подобные игры могли и прикладом по яйцам двинуть, если были не в настроении. Если были в игривом настроении — отправляли двигать мебель и разгружать боеприпасы.       В Сопротивление часто приходили из левых кругов, анархистов и антифашистов, а там властвовала идеология феминизма, временами напоминавшая матриархат, и культ сильной независимой женщины. Гансу это казалось вполне правильным. В силу женской слабости он не верил и в прошлой жизни.       Потом и вовсе перестал.       Когда Ганс решил проверить, действительно ли спиливание зубов напильником оказывает такое чудотворное воздействие, как об этом говорили, Мартин смылся. Ганс его не осуждал. У него самого от этих звуков было ощущение, что кто-то рядом скребет вилкой по стеклу.       Ренар отошел на десяток шагов и скорчил недовольную гримасу.       Ганс не услышал, как дверь отворилась, поскольку вновь взялся за напильник.       Он почувствовал основанием черепа и шеей сквозняк.       Оглянулся, чтобы посмотреть, кого там не научили закрывать двери — и увидел на пороге Юлию.       С глазами цвета электрической дуги.       За спиной у нее еще кто-то маячил, но этого он уже не разглядел.       Прекрасная леди сообщила, что он Schwanzlutscher и Pimmel*, добавила еще с десяток столь же непристойных немецких выражений, которые Ганс не вполне различил сквозь вопли тела.       Потом воздух сгустился. Стал упругим как гигантская ладонь и швырнул его через ангар к ящикам.       Ганс пролетел до самой стены, группируясь в полете, и на диво несильно ударился. Откатился, перекувырнулся, вскочил на ноги.       Цепь, на которой висел трофей, сама по себе лопнула посредине с неестественным щелчком.       Визжащее тело мешком упало на пол.       Оттуда, с пола, заорало: — Уберите ведьму! Я все расскажу. — Браво, — сказал Ганс и зааплодировал. — Говорил же я сразу — блондинка и ведьма. Чего было голову морочить? — Я же говорил, он еще не все сказал, — одновременно с ним заявил Кот и развел руками.       За спиной блондинки и ведьмы кто-то грохнулся в обморок. Не Майснер, к счастью. * — очень грубые выражения, перевод которых потребует добавления еще одного ворнинга