Когда воротимся мы в Портленд...

      Ввиду неожиданной реакции пленника душераздирающую сцену с обмороком и воплем «что я наделала?» пришлось отложить.       Она сама не знала, каким усилием. Каким необоримым «надо» заставила себя заткнуться, подойти к вопившему с пола и пытавшемуся ползти прочь человеку…       Окружающее она сейчас воспринимала почти так же, как сразу после взрыва. Прозрачный, звонкий стеклянный мир. Никаких чувств, голая целесообразность. — Встань! — велела она.       Грязный и окровавленный человек не вызывал у нее сочувствия. Она помнила, как он здесь оказался. Не вызывал ожесточения. Он просто содержал нужные сведения. Их нужно было извлечь.       Но не так, как только что это делал Ганс.       Не с этим звуком, взрывающим мозг не только ей.       Из-за этого и из-за Майснера все и вышло.       Они вошли с Зигфридом в ангар. Она собиралась только вежливо, но твердо попросить Ганса оставить допрос на Кота и перебраться в другое помещение, подальше.       Для Ганса и Шона у нее была задача не менее важная, чем допрос. Она наконец-то поняла, что все они упустили.       Навстречу шел Майснер с выражением лица как во время приступа мигрени. — Не ходи туда. Этот поехавший придурок…       Раздавшийся визг закончил и проиллюстрировал все, что тот хотел бы сказать. — Что это? — Напильник, — Майснер изобразил остальное жестом.       Зигфрид издал придушенный не то писк, не то всхлип. Майснер поглядел на него со скепсисом, понять который непривычный Брюнсвиг не мог и сочувствие не распознал.       Визг повторился.       У Юлии возникло ощущение, словно ей в ухо вставили раскаленную добела проволоку и прожигают дыру до мозга. Медленно вращая инструмент.       Она лично не участвовала в допросах с пристрастием, хотя знала тех, для кого это было обыденным делом. Ее родня и многие их коллеги, например.       Сейчас дело было не в том, что так нельзя. В том, что не здесь, не сейчас. Не при ней и не при Зигфриде, который…       Она не думала, что делает. Она просто хотела, чтобы это кончилось немедленно, а не двадцать шагов спустя.       Не через двадцать шагов сквозь этот звук.       Она не хотела причинять никому вред. Особенно Гансу.       Его она просто хотела оттолкнуть… — Вставай!       Пленник поднялся на четвереньки. Глядел на нее круглыми от ужаса глазами с лопнувшими сосудами. — Ты будешь говорить, — сказала она. — Я буду рядом. Иначе придумаю, что с тобой сделать.       Кот обошел пленника, схватил сзади за воротник и приподнял. — У нее богатая фантазия, — подыграл он.       Шон подошел очень вовремя. Прозрачное стекло реальности текло и осыпалось на радужные осколки. Кот, человек на полу, Ганс где-то сзади, Майснер, на которого свалился Зигфрид — всего этого было слишком много. Слишком громко, слишком близко. Ее тошнило от избытка цветов, звуков и запахов.       Она прикусила губы, чтобы не заорать неведомо кому и неведомо что.       Шон обнял ее сзади за плечи, укрыл собой, опустил подбородок на макушку. — Все хорошо, — сказал он шепотом. — Все в порядке.       Его прикосновения, исходившее от него тепло и уверенная сила были якорем в реальности и источником жизни. Хрустальный мир поблек, стал плотным, серым, грязным.       Шон словно выволок ее назад к этому простому неприглядному миру. К бетону, стали и крови. — Я хочу сесть, — сказала она, и он неторопливо повел ее к выходу.       Страх настиг ее снаружи. — Ганс… с ним все нормально? — Лучше не бывает, — ответил Майснер, который уже привел в чувство Брюнсвига и теперь подпирал стену.       Несчастный спасенный сидел в кресле с видом «лучше бы я умер в застенках замка». Дымил очередным контрафактом. Пил очередную кружку кофе. Глядел на Юлию так, как на нее даже пленный в ангаре не таращился.       Она вопросительно посмотрела на Майснера. Тот только плечами пожал.       Юлия боялась подумать «не до Зигфрида сейчас». Каждый раз из такой мысли выходила какая-то масштабная пакость. — С Гансом обошлось, — сказал Шон. — Не стоило вмешиваться. Он был прав, этот человек действительно знает намного больше. Я понимаю, как это все звучало, но… — Я знаю, — сказала она.       Все это действительно звучало куда хуже, чем причиняло реальный вред. Мысль была глупой: никто не собирался отпускать захваченного после допроса. — Мы делаем запись, — сказал он. — Для тебя и для «NSK». — Хорошо, — кивнула она.       Слова Шона откладывались в уме на дальнюю полку. Он просто был рядом, стоял за креслом. Держал руки у нее на плечах. Держал ее в сознании.       Майснер принес и ей кофе. Вид у него был слегка пришибленный. Никакого «я же говорил». — Спасибо, — сказала она. — Прости, что не поверила тебе сразу.       Он кивнул, потом показал глазами на Зигфрида, сидевшего в метре от нее. Юлия подумала, что после того, что он уже увидел, предосторожности особого смысла не имеют. К тому же, продолжать она не собиралась. Просто не знала, как. — Идите обратно. Со мной уже все в порядке. Разберитесь с этим и последите за Гансом. Он мне нужен в рабочем состоянии. До меня дошло кое-что важное.       Идти оба отказались.              * * *       «Значит, Шон нашел способ сделать свою блондинку ведьмой»       Мысль тревожила, но не удивляла. Ганс слышал о таком не в первый раз за последние годы. Слышал и о том, что такие ведьмы сильнее ведьм-существ. Логичный ход со стороны Ренара. Если, конечно, он учел все побочные эффекты. Это была тема отдельного разговора.       Он не слишком удивился, что его никто не предупредил. Ни Шон, ни Мартин, ни сама Юлия. Ганс не мог счесть это несправедливым. Он сам молчал о кое-чем, пока его не спросят прямо. Его пока не спрашивали.       Его все же несколько удивило поведение Юлии. Слишком резко она отказывалась от тогда еще шутливого прозвища «ведьма».       От остального она так не отпихивалась.       Что-то здесь не стыковалось.       «Может быть, она только начала обретать способности», подумал он.       Удивляло другое: человеческое лицо и раскаленное голубое сияние радужки. Он не раз видел схлынувшую ведьму и даже одного колдуна — Ренара. Он видел и такие глаза. В одном-единственном случае.       Зато теперь он знал, кому обязан жизнью. Блондинка становилась не просто союзником, товарищем и ценным ему партнером по планированию. Таких людей и существ Ганс выделял в отдельную категорию. Он не забывал свои долги.       Допрос шел теперь прекрасно. Если тело пыталось замолчать, Гансу или Коту достаточно было скосить глаза на дверь.       На мысли о Юлии он отвлекался не только потому, что очень хотел проверить, в порядке ли она. Еще и потому, что допрос вывело на неожиданное.       «Запись для новой гвардии Ренара придется отредактировать»       Третий год он подозревал, что рядом с ним есть «крот». Он заподозрил это задолго до того, как об этом заговорил Шон в Портленде. Практически сразу после исчезновения Келли с Адалинд и ребенком. Мартин рассказал о засаде на месте встречи, и стало ясно: кто-то их сдал.       С Келли Ганс договаривался лично, с глазу на глаз. Самолет, маршрут и другие приготовления поручил, как обычно, нескольким людям. Каждому — отдельный сегмент.       До нынешней зимы он не знал, что именно утекло. В конце осени Шон, вернувшийся к поискам дочери, выжал Адалинд до донышка. Та сообщила, что Виктор, дескать, «знал все». Про самолет в Бразилию, в частности.       Список подозреваемых не складывался.       Ганс стал намного осторожнее с близким кругом. Лично планировал то, чем раньше не занимался. Лично разъезжал там, где раньше опирался на помощников. Сообщал своим ложную информацию и проверял, что выйдет. Полагался больше на новичков.       Толку не было.       Он считал, что утечка могла возникнуть на связи. Кто-то нарушил протокол и воспользовался не тем телефоном. Позвонил напрямую, а не через разовый мессенджер. Сделал еще какую-то глупость.       Теперь перед ним сидело на полу пока еще живое доказательство того, что «крот» существует.       Ганс даже подумывал о том, что пленника можно было бы отпустить. Не на все четыре стороны, конечно, а под наблюдение. Дело могло оказаться еще интереснее. Тут, конечно, стоило уладить вопрос с Котом, гнездо в порту терять не хотелось.       Тем не менее…       К сожалению, попавшееся им тело было не новичком. У тела была богатая биография. Военный техник-электронщик, раненый в очередной зоне насаждения демократии, подсевший после лечения на наркотики, продолбавший всю жизнь до донышка, даже отсидевший за членство в банде угонщиков. В тюрьме завязал с наркотиками и алкоголем. Вступился на свою голову за какого-то пацана в тюрьме, тот в долгу не остался. Прибился к некой анархистской вроде бы группировке.       Группировка состояла практически из одних существ и не входила в Сопротивление. У них была совсем другая идеология. На жизнь и борьбу они зарабатывали всем, от наркоты до все тех же угонов. По большому счету, это была банда существ с несколькими людьми в составе, считавшая себя экстремистской группировкой, борющейся за права существ.       Юлию это должно было заинтересовать.       Особенно тот милый факт, что группировка фактически работала на Рисполи, когда он еще не был главой Феррат. Еще когда ныне покойный Маркус доблестно сражался с наркотиками на службе в Интерполе, эта компашка поставляла ему информацию и участвовала в каких-то делах.       Тело по имени Кристоф к тому времени стало правой рукой лидера группы, хотя и было человеком. В Вену из Парижа оно перебралось всего полгода назад.       Потом, после гибели Рисполи, их подобрал уже не кронпринц Виктор.       В какой момент тело познакомилось с ведьмами и отчего страдало таким ужасом перед ними, Ганс пока еще не выяснил. Должно быть, здесь не обошлось без Феррат или кого-нибудь, приближенного к Семье.       Что Виктор имеет контакты с подобными «радикалами», они с Мартином знали с тех самых пор, как Майснер угнал у мелкой американской группировки покушение на короля.       Если бы Виктор не сдал им дядюшку-обидчика, ничего бы у тех не вышло.       Впрочем, у них и не вышло. Вертолет угнал Мартин, большой мастер красть чужие операции. Вероятно, покушение не обошлось без Рисполи, но бывший интерполовец к тому времени уже слетел с лестницы и расспросить его не было возможности.       Тогда, увы, было не до пленных, и два псевдопилота, уже прошедших весь мыслимый контроль, отправились в мир иной без расспросов.       Та операция была провернута наспех, экспромтом — в лучшем стиле Мартина. Только за шесть часов до угона они обнаружили, что вокруг короля что-то нечисто. Короля инкогнито пасли еще какие-то посторонние инкогнито, а служба безопасности несколько манкировала своими обязанностями.       Может быть, то было делом рук не Виктора, а Кеннета. В любом случае, к этому имел отношение кто-то из Семьи и кто-то из Феррат.       Сейчас перед Гансом оказалось подтверждение идеи блондинки, что кое-кто в Сопротивлении без особого шума поддерживал подобные группировки. Как участвовал в их бизнесе, так и попросту сливал информацию.       Гансу нужен был перерыв. Не только потому, что он хотел, чтобы это послушали все остальные. Не только потому, что он хотел узнать, как там Юлия.       Эта тема воняла. Сейчас они не могли себе позволить еще одну открытую чистку в Сопротивлении. Ни выяснение, кто нарушил абсолютное табу и ввязался в наркоторговлю, ни ловлю тех, кто склонялся на сторону несистемных экстремистов.       Ганс был уверен, что это преимущественно существа. Он знал, что их недовольство тем, что Сопротивление плевать хотело на их интересы и они в нем составляют низкоранговое меньшинство, вполне справедливо.       Он знал, что ничего, кроме всплеска паранойи и ксенофобии, из этого не выйдет.       Основная масса скорее всего и не представляла, что фактически работает на Феррат и Семью.       Кто-то прямо рядом с Гансом тоже в это вляпался.       Он дождался, пока Кот сходит за водой для тела, и попросил того покараулить. Кот был мрачен и зол. Догадался еще раньше Ганса, какой контейнер Пандоры они вскрыли.       Вышел вон, налил себе кофе. Разыскал за одной из перегородок всю компанию, увы, вместе с узником венского замка.       Правда, после того, что узник ненароком увидел, у него оставалось два пути: или с ними, или очень далеко и через стол пластического хирурга.       С блондинкой и ведьмой все было в порядке. Сидела в низком пластиковом кресле, переплетала косу и смотрелась даже живее, чем с утра.       У Ганса сильно болела рука под повязкой, и вообще полет с падением и перекатом обошлись ему в массу ярких ощущений, но он не злился. В конце концов, Шон его предупредил. — Ну что? — спросил Ренар. — Ничего хорошего… — буркнул он. — Прекрасная ведьма Рапунцель, позвольте лишить вас двух третей общества? — Ты цел? — она встала навстречу и подошла почти вплотную. Осторожно положила руку ему на плечо. — Извини. За все. — Это был самый эффектный выход злого следователя в моей практике, — улыбнулся Ганс. — Или доброго? — Очень злого доброго следователя, — ухмыльнулся Шон. — Если б я знал…       Выражение лица Мартина Гансу не понравилось. Впрочем, оно ему постоянно не нравилось примерно со встречи в том дворе. Может быть, Майснер просто ревновал? — Ты тоже можешь послушать, — сказал он Юлии. — Птичка поет без продыху, и тебе это будет интересно. — Птичка при виде меня языком не подавится? — спросила она безо всякого юмора. — Не знаю. Просмотри пока запись. Кот принесет карту. — Хорошо, — кивнула она.       Пленник венского замка смотрел на всех как ягненок, отправленный в клетку к тиграм. У Себастьяна была та же манера. По чертам лица они были не настолько похожи, но мимика и пластика…       Возможно, и характер за этим трепетным обликом прятался такой же. Надежно прятался.              * * *       Допрос затягивался. Сначала до вечера, потом до ночи. С пленником теперь работали парами, меняясь по очереди. Не больше двух-трех часов. После этого внимание рассеивалось и важные мелочи ускользали от внимания, а нужные вопросы забывались, еще будучи незаданными.       Юлия смотрела записи, пока еще не пытаясь рассортировать поток информации. Делала пометки, когда вопрос казался важным.       Когда она заходила за очередной картой памяти и смотрела на пленника, его собственная память начинала работать намного лучше.       К ночи оказалось, контрабандисты Кота все же иногда едят. Должно быть, раз в сутки, зато обильно и довольно вкусно. Спагетти с беконом и томатным соусом, залитые яйцом, не украсили бы меню ресторана, но были горячими и сытными. «Еда мужская, один котел»       Юлия краем глаза наблюдала за Зигфридом. Судя по всему, он не только не жил никогда веселой жизнью нелегала, но и на природу выбирался только с корзинкой для пикников. Даже Шон смотрел на пластиковую тарелку, с горкой переполненную спагетти, с меньшим удивлением. Собственно, он смотрел на нее с иронией и аппетитом одновременно.       В данной особе королевской крови всегда присутствовали здоровый практицизм и умение временно забыть о своих высоких стандартах.       Потом они с Майснером удалились, прихватив порцию и для допрашиваемого.       Набивший брюхо Кот подобрел, засиял и слово за слово перешел к важной для него теме. Начал с насмешек над пленным и его фобией, продолжил тем, как круто получилось. Закончил сказкой. — Когда Адам покидал Рай, с ним добровольно ушли многие звери, которым он нарек имена, — повествовал Кот. — Эти звери были разумными, и это наши предки. Когда люди стали жить за пределами Рая, к их дочерям и женам стали входить исполины, ну это вы все знаете. Адам и его потомки были добры к нашим праотцам и мы трудились вместе и жили в мире. Потомство людей и исполинов было сильно и жаждало власти, и от отцов им была дана власть над нами. Чтобы избавить нас от их власти, Господь послал на землю потоп, но в ночь перед отплытием ковчега одна из невесток Ноя впустила к себе исполина, и после потопа родила ребенка с той же кровью. Он взял себе в жены дочь человека и дочь нашего предка, и потомство его умножилось, и ссорилось и враждовало между собой, потому что потомки великанов были злы и властолюбивы. Потомству от нашего предка была дана власть повелевать всеми нашими предками, а потомству от людей — власть убивать наших предков. Так появились три рода живых: люди, cacciatori и Семьи. Потомкам той невестки Ноя дана власть видеть нас всегда и везде, в истинном и ложном обличье, и выслеживать, и побеждать, и убивать нас, и они правили нами и угнетали нас, как фараоны евреев в египетском рабстве. Тогда один из наших предков воззвал к Иным, и позволил Иному воплотиться в себе и изменить себя. Его потомки — колдуны и ведьмы, они наполовину существа, а наполовину Иные. Так возник четвертый род, сильный и способный на волшебство, в отличие от прочих. Но злой род исполинов сумел переманить их на свою сторону, подкупив неслыханной силой — ведь колдуны и ведьмы, если заключают договор с членами Семьи, обретают могущество, которого не знали раньше. Иначе же в присутствии Семьи они не способны использовать свою силу без позволения. — Бред, — сказал Ганс. — Не бред, а фольклор, — возразила Юлия. — Причем с относительно четким источником. Существа, издавна враждовавшие с Семьей. Европа, отчетливые библейские мотивы… — Бабушка рассказывала, — подтвердил Кот, который явно не обиделся на оба вердикта. — У вас тоже есть подобные сказки? — спросил ее Ганс. — Нет, но у нас есть считалочка. Иные, люди, охотники, существа и ведьмы с колдунами — пять родов, как пять пальцев, и две природы, как две руки — те, кто из плоти, и Иные. Есть игра, похожая на Stein-Schere-Papier. Король, ведьма и охотник. Охотник побеждает ведьму, ведьма убеждает короля, король приказывает охотнику. Только не забывайте, что у нас нет королей и очень мало ведьм. — Почему? — Потому что закон они нарушают чаще, чем обзаводятся потомством, — ответила она. — А что такое королевский договор? — Я точно не знаю. Считается, что колдун или ведьма на службе Семьи намного сильнее, хотя все равно не смогут вредить людям с кровью Семьи. Семья иммунна к магии, хотя сама является ее источником. Поэтому кровь, внутренние органы, эмбрионы при определенных условиях и в руках колдуна или ведьмы могут быть довольно ценными ресурсами. Я, конечно, не знаю, сколько в этом правды…, но когда Ренар с матерью оказались в Москве, к ней приезжали со всего Союза. Она же королевская ведьма — и в изгнании, но не бывшая. Была, по крайней мере.       «Последние фразы, скорее всего, были лишними», подумала Юлия. Она, увы, знала, что Ганс ничего не забывает и рано или поздно все пускает в дело. — Двадцать первый век… — протянул Ганс. — Кровь королевских младенцев… — Очень дорого стоит на черном рынке, — сказал Кот. — Я серьезно. Вы даже не представляете, сколько. Не говоря уж о живом ребенке кого-нибудь из носителей титула. — А все эти десятые и двадцатые претенденты не годятся? — спросил Ганс. — Не все. Но я туда не суюсь. Самый грязный и гнусный бизнес это. — Во дворце больше нет королевских ведьм. Элизабет была последней, — сказал тихий и пока еще непривычный ей голос.       Зигфрид. Они опять про него забыли, а он сидел тут же и все слышал, хотя и слегка отодвинувшись в плохо освещенный угол комнаты. Юлия в очередной раз подумала, что он странный. Слишком хорошо умел затаиваться даже в ее присутствии. Слишком острый слух. — Почему была? — спросил Ганс. — Потому что короля больше нет. — Печально, — усмехнулся Ганс. — А что они столько лет делали без ведьм? — Королева не доверяла ведьмам. Она их боялась. Очень боялась, — тихо сказал Зигфрид. — Дозволяла пользоваться только услугами обычных. Обычные ведьмы бессильны в стенах дворца и не могут войти в него без дозволения. — Так, — поднялся Ганс. — Давай-ка подробнее, mein Lieber Freund. — Я расскажу, — посмотрел ему в глаза Брюнсвиг. — Только подождите, пожалуйста. Я видел новости. — И? — Я знаю, что подумает Виктор и что подумают остальные. — Что? — Что у его высочества есть собственная ведьма. — Ты о Фридрихе? — Ганс выражал нетерпение, но глаза у него были спокойные и задумчивые.       Зигфрид с улыбкой покачал головой. Юлия не понимала еще, это уверенность человека, совершившего отчаянный фатальный поступок, или Брюнсвиг просто отодрал уже приросшую маску робкого зайчика. — Нет. О его высочестве. — Он качнул головой направо, в сторону ангара, где продолжался допрос. — Так. — Будет паника. Я опасаюсь за его высочество.       «Бедный зайчик», должно быть, полдня просидел в ожидании того, как вся мощь нескольких претендентов, Феррат и лояльных Семье войск, служб и сил обрушится на их убежище. Заодно предпримет еще какие-нибудь глупости планетарного масштаба. — А у нас есть королевская ведьма? — спросил Ганс, глядя на Юлию.       «У тебя-то есть», едва не ответила она. Этой темы точно касаться пока не стоило. Кое-что Зигфрид прояснил, большое ему спасибо. Суета вокруг Дианы теперь выглядела более практичной. Только что Брюнсвиг вольно или невольно выдал Гансу новый ключ от супероружия.       С изрядным опозданием Юлия поняла, что Ганс считает супероружием ее саму.       Черт бы побрал «робкого зайчика» и его совершенно неробкие маневры…       Зигфрид переводил взгляд с Ганса на Юлию и был совершенно уверен, что королевская ведьма у них есть. Настолько уверен, что Ганс это мгновенно считал по лицу, вместе с недоумением насчет спектакля, который тут разыгрывают перед бедным зайчиком эти ужасные подпольщики.       Она не к месту подумала, что магическая оплеуха пошла Гансу на пользу. Ненадолго, конечно. Чудес не бывает и так, увы, ничего не лечится. Все же он слегка пришел в себя-прежнего. На полшага.       Кот сидел с улыбкой до ушей и созерцал всех, как цирковое представление. Иногда он умел молчать, смотреть и слушать. Это было куда опаснее веселой болтовни.       Кот был умен острым и быстрым умом практика, существа, которое всю жизнь принимает жизненно важные решения на основе неполной информации. Это касалось и всех остальных, но шустролап запоминал все, что касалось кончиков его ушей. Если Майснер был ярко выраженным интуитом и мог догадаться о чем-то по паре-тройке мелочей, то Кот просто не пренебрегал ничем — слухами, сплетнями, ошибками и оговорками, в том числе.       Из этого подручного материала он сооружал толковые конструкции. Там, где Ганс анализировал данные и отбрасывал шелуху, Кот просто вешал на домыслы бирочку «рассказал такой-то». Такой-то был родственником такого-то, который водился с ребятами того парня, который мог лично видеть того парня, который…       «Как все это некстати», подумала она.       Сказала вместо этого: — Выйдем.       Снаружи никого не было, только телевизор болтал на итальянском с пустым помещением. Хозяева куда-то удалились. Верхний свет был выключен. — Поговори с Шоном, — сказала она Гансу, когда тот прикрыл дверь и подошел к мерцающей сполохами панели, у которой остановилась Юлия. — И не при этом… — Ты не знаешь, что именно он с тобой сделал? — усмехнулся тот.       «Знаю», почти ответила она, но вовремя прикусила язык. Формулировка вопроса была странной. — Ты о чем?       Белые и ярко-голубые огни телевизора превращали его лицо в белую пластиковую маску в окружении непривычно коротких волос и проступившей щетины. Ганс, кажется, тихо закипал внутри. Как тогда, когда он свалился на них после резни. — Понятия не имею, — резко сказал он полушепотом. — Обряд, ритуал, эликсиры… я пока только в одном участвовал, как ты помнишь. Если то, что рассказывает австриец, правда — стоит мне об этом знать? Как ты думаешь? Можешь ты войти во дворец? — Я не пробовала, — сказала она, понимая, что сейчас лучше не врать. — Спроси Шона, пожалуйста. Когда вы закончите? Нам столько нужно обсудить, помимо допроса… — Да, — одними губами усмехнулся Ганс. — И кому-то придется выложить на стол хотя бы половину карт.       Он положил ей руки на плечи и подтянул к себе поближе. В этом бесцеремонном и неловком из-за повязки движении не было даже намека на эротику. Просто у Ганса всегда была короткая дистанция с теми, кому он симпатизировал.       Пока еще симпатизировал, хотя и злился. — Если ты не заметила, то наши шансы сдохнуть резко выросли за последние сутки. И кстати — спасибо.       Он легко чмокнул ее в скулу и отпустил.       «Француз», подумала Юлия.              * * * — Послушайте меня. То, что я скажу, вас вряд ли обрадует. — Юлия стояла у стены как у доски, прямая и насупленная.       Майснер рядом с Котом присел на рулон не пойми чего, лежавший вдоль стены. Еще какая-то плохая новость его не пугала. Способность переживать временно отключилась. Он опасался только, что вместе со способностью думать. Он хотел выспаться, а потом посидеть где-нибудь несколько часов в тишине и одиночестве.       Допрос его вымотал подчистую. Сожрал все остатки сил, которые не доели предыдущие события.       Ему пришлось пропустить через себя избыточное количество информации. Чтобы толком распорядиться ей, нужно было несколько дней обработки.       Вместо хотя бы пары часов сна — новое обсуждение. — Вы слышали разговор с Фридрихом и слышали запись. Там есть момент, который мог потеряться во всей суете, но это важно. Он говорит о первом приглашении, помните?       Майснер помнил. С тех пор как узнал, что выступал в качестве пригласительной открытки. То-то с ним обошлись гораздо мягче, чем он заслуживал… — Важно здесь вот что. Откуда он мог знать, что Шон отреагирует на такое приглашение?       Ганс присвистнул. Майснер замер на месте, осознавая услышанное. Шон, который развалился в пластиковом кресле, приподнял бровь, открыл рот и так и застыл. — Это не риторический вопрос. Откуда он тогда мог это знать? Или так: кто мог ему это сообщить? Пока мы это не поймем, во всех наших расчетах будет большая неизвестная величина.       Майснер хотел сказать, что Фридриха кто-то крупно дезинформировал. Чутье велело ему заткнуться и молча слушать.       У Шона отчего-то был непривычно сконфуженный вид. Давно Майснер его таким не видел. Лет двадцать с лишним. С тех самых пор, когда публично разделывал под орех долговязого юнца за незнание классиков и теоретиков левого движения.       «Но, черт возьми…» — Не знаю, — сказал Ренар наконец. — Адалинд, может быть. Хотя ей-то откуда знать?..       Майснер был убежден, что он не мог навести никого на такую мысль. Он сам об этом только что услышал, в конце концов.       Он до сих пор с трудом верил услышанному. — Кто-то в Портленде? — спросил Ганс.       Юлия улыбалась с таким лукавым и довольным выражением лица, словно они тут играли в загадки и она выиграла с большим отрывом. — Может быть, он просто… угадал? — сказал Шон. — Конечно, — с иронией сказал Ганс. — Монетку подбросил. — Есть еще один вопрос поменьше, — сказал Кот. — Вы ж из-за этого не смогли выяснить, кому Френе с Лорой продавали Мартина. — Мы решили, что Пилар, — напомнил Ганс. — Решить-то и я могу… — пожал плечами Кот. — Не мог же он бежать во все стороны сразу? — усмехнулась Юлия. — Этот мог! — ответили хором четыре голоса. — Да, — сказала она, когда все отсмеялись. — Мы должны подобрать все хвосты, прежде чем двигаться дальше.       Майснер покосился на Ганса, ожидая протеста, но тот только хмуро кивнул. Что у него на уме, было известно. История о слишком тесных связях части Сопротивления с несистемными группировками и степень слияния несистемных с дворцом, Феррат, претендентами на корону и черт знает кем еще.       Плохой фундамент для революции.       Ганс был прав и в том, что сейчас только начни отделять агнцев от козлищ — и быть беде. — Теперь о том, что сказал Брюнсвиг… — То, что сказал Брюнсвиг, — с фирменной улыбкой в полпасти перебил ее Ренар, — любому заинтересованному лицу могла бы рассказать любая дворцовая горничная. Я думал, что это для вас не новость. Я был уверен… — Не нравится мне эта бедная выдра, — пожала плечами Юлия.       Замечание Майснера удивило. Она, кажется, более прочих симпатизировала спасенному. Точнее, остальным было просто не до него с самого приезда. — Почему выдра? — спросил Ганс. — Не выдра, а… — Кот пощелкал пальцами, вспоминая немецкое слово. — Рыбожор, — сказал Ренар.       Майснер посмотрел на Ганса. Принадлежность Брюнсвига к существам ничего принципиально не меняла, но сам факт того, что половина о ней знала, а другая — нет…       Ганс поднялся и вышел на середину комнаты. Вчерашние ссадины и порезы начинали воспаляться, и выглядел он плохо. У всех, кроме Кота, был один и тот же вид героев уличных протестов или пьяной драки. Только на Юлии и Шоне все заживало куда быстрее. — Дорогие коллеги! — оглядел он всех. — Вам удобно так работать? Мне — нет. Я не хотел бы никого ни к чему принуждать, но мне надоело постоянно узнавать что-то задним числом. Хрен с ним, с выдрой. У меня есть гораздо более серьезные вопросы.       Злой голос резал воздух на полосы. Майснер смотрел в пол. Ганс, конечно, был прав по существу. — Я хочу вовремя узнавать, кто у нас в команде. Я хочу вовремя узнавать, что могут сообщить горничные во дворце. Кто-то хочет сказать, что я хочу слишком много? Пусть скажет. Ну? Нет? Никто? Тогда начнем? Шон? — Я знаю, о чем ты хочешь услышать. — Ренар повел рукой. — Ответ: нет. Она не может. Колдовство — это искусство. Войти во дворец постороннему не проще, чем обычному пользователю взломать Пентагон. Только намного опаснее. Дворец сам по себе магия… и антимагия. Брюнсвиг, скорее всего, прав насчет Виктора и его страхов. Но Виктор ничего не знает о колдовстве. Он только пользовался услугами ведьм. — Ганс, я действительно ничего не умею. Научусь, если получится. Пока от моего желания ничего не зависит, — добавила Юлия. — Это правда. Извини. Все мои прочие умения в твоем распоряжении.       Майснер оценил формулировки. Чистая правда. Ничего, кроме правды. При этом — изящная ложь. Днем он испытал на себе, как она может прямо лгать и притворяться. Теперь наблюдал, как говорит правду в нужной форме.       «Дипломатия», подумал он.       Он вспомнил ту закрывшуюся за его спиной дверь в бункере. Она не поняла, что произошло.       Мысль была несвоевременной. — Да ладно, — сказал Кот. — Все равно круто. Я эту машину никогда не забуду.       Кажется, шустролап пытался ее подбодрить. Юлия посмотрела на него от стены. Майснер смотрел на нее и видел, как у нее задрожали губы и руки одновременно. — Я тоже, — сказала она. — Я… можно мне не напоминать?       Шон поднялся, но Ганс успел раньше. Положил руку ей на плечо. — Это что означает? Нас бы уже хоронили в одном ведре… — Если бы я хоть что-то понимала, я бы… там же была улица! — Там везде была улица, — спокойно сказал Ганс, жестом советуя Шону отойти. — И за нами полное кафе. У этой задачи не было решения со всеми уцелевшими. Ты спасла нас и еще три десятка людей. Большего не сделал бы никто. Ты не Бог. Ты сделала все, что смогла. Ты меня слышишь? Ты никому не навредила, но ты спасла всех, кого смогла. Этого достаточно.       Пока Ганс говорил, она упрямо качала головой, но все медленнее. Он был, конечно, прав. Майснер только не был уверен, что эта правота дойдет до Юлии.       Ему до сих пор даже в голову не приходило, что именно ее мучает.       Майснер вспомнил, как явился к ней днем с радостной вестью «это не Шон, это ты» и подумал, что сотрясение мозга у него нашли напрасно. Мозг — то, чем думают. Не его случай. Правильно Ренар его едва не придушил.       Ганс отошел на шаг и позволил Шону подойти к Юлии. — Мне надоел этот интерьер, — с широкой улыбкой сказал он. — Я хочу спать в нормальной постели. В номере для некурящих. — Не проблема, — ответил Кот. — Хвостов за нами нет, проверено. Можем перебраться в одно место неподалеку хоть сейчас. — Так поехали. — Что мы делаем с выдрой? — спросил Майснер. — Берем с собой, — через плечо ответил Ренар. — А с Кристофом? — Оставляем пока здесь, — сказал Кот. — Есть у меня одна идея…              * * *       Ганс давно по опыту знал, что хуже всего — не сразу после ранения. Через сутки и следующие два-три дня. Это нужно было просто пережить. Перетерпеть. Не трогать швы, не отдирать пластырь, не срываться ни на ком по мелочи.       Сутки прошли на ногах. Температура потихоньку ползла вверх. Аспирин уже не действовал. Рука разболелась окончательно. Должно быть, он слишком активно ей пользовался. Обычное, знакомое состояние. Обычное, знакомое мелкое бешенство, усмиряемое с трудом.       Прошло около полутора суток со взрыва и сутки с прибытия в Риеку. Сейчас предварительные выводы экспертов и анализ ситуации должны были пойти во дворец.       «В чьи руки? Что решат? Проглотят ли имитацию? Если нет, то сочтут ли нужным поддерживать версию-прикрытие?»       Ганс формулировал для себя вопросы. Составлял в уме список.       Он ощущал себя помехой в собственных планах. Знал, что это все глупости, и они пройдут вместе со всем прочим. Пытался отвлекаться на размышления. Выходило уже не очень. Смотрел на спутников.       Юлия вела микроавтобус со скупой точностью автомата. Кот показывал маршрут и одновременно следил за дорогой. Их не вели по земле. Ночная почти пустая дорога позволяла в этом убедиться.       Ренар шушукался со своей выдрой — определение к Брюнсвигу привязалось, — в другом конце салона. Мартин сидел рядом с Гансом. — Это спецслужба, — тихо сказал Ганс. — Даже не полиция. До меня дошло, что вас укусило. Она привыкнет.       Сам он не был до конца в этом уверен.       Профессиональная прошивка — крепкая вещь. У спецслужб, которые не разложились до конца, была своя этика. Гражданских можно было прессовать на допросах за инакомыслие и сочувствие не тем, кому велела идеология, но нельзя было случайно взрывать в попытках предотвратить теракт. Полицейское «служить и защищать», помноженное на представление о себе, как об ангеле с пылающим мечом, имеющем данное свыше право карать и судить.       Ангелы не имеют права промахиваться.       Убивать — Ганс вспомнил заброшенный завод и побоище, устроенное Феррат, — им не возбраняется. Ошибаться они не могут. Даже если верного решения попросту нет.       За полтора десятка лет Ганс вправил примерно полторы сотни новичковых мозгов. Он знал все нужные слова и понимал все механизмы. Мог повторить один и тот же действенный набор аргументов в любой момент и в любом состоянии. Работал с бывшими военными. С потомственными спецслужбистами — ни разу.       Это был другой полюс относительно Сопротивления.       Он должен был понять все это сам и намного раньше. Обманулся спокойной рассудительностью и отсутствием шаблонных реакций новичка. На одну половину она и не была новичком. — Может быть, — Мартин сидел наклонившись вперед и свесив руки между колен.       Все они устали и слишком побились.       Ганс хотел перебраться на свою территорию. Врачи, квартиры, наличные в достаточном количестве, анонимные банковские карты — там все было. Ресурсы. Люди.       Где-то близко, очень близко — предатель. Один из трех-пяти из самого близкого круга. Один из тех, кого он проверил тысячу раз.       Ганс перевел взгляд на Ренара. Почтительная выдра что-то говорила ему одними губами. Ганс помнил, что равнодушие сменилось любопытством и неприязнью, когда Зигфрид впервые открыл рот. В чем была причина?       «Голос. Неискренний, фальшивый. Нет, не только. Фальшь там есть. Наигрыш. Дело не только в голосе. Голос просто раздражает. Реплика. Несвоевременная, сбившая с мысли. О чем же мы говорили?»       Ганс восстановил в памяти разговор. Говорили о претендентах. Интересная была тема. Семья, если посчитать их по генеалогии и светской хронике — довольно многочисленная компания близких и дальних родственников. Все они носители странных свойств? Любой из них? Тогда вряд ли кровь королевского младенца стоила бы достаточно дорого. Особенно во времена расцвета репродуктивных технологий…       Видимо, нет. Должен существовать некий ограничитель.       Вот с этой мысли его и сбил Брюнсвиг.       Ганс был уверен, что не случайно.       «Хорошо. Ограничитель есть. От чего он зависит? Кто им управляет? Почему Ренар бастард от ведьмы — но принц, чье потомство послужило причиной такого скандала? Зачем отец испортил ему жизнь и обрек на многолетнюю опасность, дав отпрыску свое имя? Зачем или почему? Мог ли он поступить иначе?»       Чтобы обезвредить Семью, нужно было разобраться в ее устройстве. Ганс потянулся за телефоном — и остановился. Помедлил — и отправил сообщение не тем, кому хотел, а Элсбет.       Подумал еще. Простой вопрос «кому можно поручить сбор данных и не нарваться на предательство» внезапно показался очень сложным.       Достал из кармана флакон с остатками аспирина. Попытался открыть защитную крышку одной рукой. Неведомый инженер так заботился о детях, что начисто пренебрег людьми с ограниченными возможностями. Мартин забрал флакон, открыл. Заглянул внутрь. — Ты спятил? — Отдай. — Здесь вчера ночью было сто таблеток. Две взял я. — Ладно тебе… завтра доберемся до аптеки. Пока отдай. — Кто сказал «аптека»? — спросила Юлия, не оборачиваясь. — Я сказал. Нам нужно довольно много, — спокойно ответил Ганс. — Антибиотики, антисептики…       Мартин покосился на него, усмехнулся, но промолчал. — Одежда, вещи… берем сразу супермаркет? — засмеялся Кот.       Ганс не был особо взыскателен в одежде. Его образ жизни с излишней разборчивостью не сочетался. Мог надеть и поношенное, лишь бы не с плеча клошара. Сейчас, когда каждый шов напоминал о себе, хотелось действительно ограбить какой-нибудь супермаркет. Столичный. Немедленно.       Найти там шелковую пижаму размера на три больше…       Он отсчитал под пристальным взглядом Мартина всего пару таблеток, закинул в рот и с усилием проглотил. — Кот, где моя черная сумка? — спросила Юлия. — В салоне должна быть. Мы приехали. Не «Four Seasons», конечно. Зато без папарацци.       Двухэтажный особняк, должно быть, до недавнего времени служил гостиницей. В кромешной тьме было не видно ни вывески, ни иных опознавательных знаков. Автомобильные ворота открылись, когда Кот нажал кнопку на брелке. Внутри было так же темно, только белел в лунном свете пустой бассейн во дворе.       Шустролап обвел их вокруг дома и открыл ключом заднюю дверь. — Окна на втором этаже закрыты жалюзи и ставнями. Внизу свет не включайте.       Отель, судя по интерьеру, был неплохой. Пылью и затхлостью не пахло. Должно быть, здесь жили еще на Рождество.       Кот в темноте пошарил по шкафчику на стойке ресепшена и вернулся с кучей ключей. — Еды, конечно, нет? — спросил Шон. — На кухне, в холодильнике. Вода в баллонах для кулера. — Кот махнул лапой куда-то в темноту. — Тут все есть. Располагайтесь.       На втором этаже Ганс ткнул в первую попавшуюся дверь, получил ключ и надеялся упасть на кровать, но не тут-то было. — Кот, Мартин… — сказала Юлия. — Можно вас минут на десять?       Гансу она кивнула: — Раздевайся. — Что, вот так сразу? Может быть, сходим сначала куда-нибудь?.. — Обязательно. Потом. Если захочешь. Подержите его. И крепко. — Мадам, я не практикую подобные…       Судя по физиономии Мартина, он предвкушал что-то, забавное для него, но не слишком приятное для Ганса.       Реальность оказалась много хуже ожиданий. Темно-зеленая жидкая мазь воняла дегтем и еще чем-то похуже дегтя. Дохлыми кошками, по мнению Ганса. Помимо этого, она жгла так, словно по коже проходились ацетиленовой горелкой. Его методично вымазали с ног до головы, не пропустив ни одного мелкого пореза.       Двое, чтобы держать, оказались правильной идеей. Не дергаться было невозможно. Безусловный рефлекс не подчинялся воле. Юлия действовала еще спокойнее давешней Марии.       Последний штрих лег на бровь. Запах оказался еще и едким. — Теперь спи, — милостиво позволила Юлия. — Так, остальные — готовьтесь. — Вы не пробовали в это добавлять анестезию? — спросил он, вытирая выступившие слезы. — Зачем? — в искреннем недоумении распахнула глаза блондинка. Выдержала паузу и улыбнулась. — Спокойной ночи.       Он не уловил момент, когда запах перестал раздражать до тошноты, а ощущение ожога перешло в приятное расслабляющее тепло. Зуд сдох где-то по пути.       Слишком мягкий матрас и слишком теплое одеяло показались легким облачным коконом. Его окутало ленивое удовольствие, словно после дозы морфина.       Спокойная ночь оказалась действительно спокойной.              * * *       Звонок с «заслепленного» номера вывалился на тот единственный телефон, который подключался через частную АТС. Его Шон использовал для переговоров с наиболее сомнительными абонентами. Защита голоса, подмена номера, отсутствие локации и роуминга давали определенные гарантии, а сами аппараты и сим-карты он менял после каждого подозрительного контакта.       Перезвонить, не зная подлинного номера, ему никто не мог. Знали его пятеро. Не отвлекаясь другой половиной сознания от прекрасного сна, он поднес трубку к уху. Имена и лица уже всплыли в памяти.       Голос был так же замаскирован, как и его на той стороне. Интонация терялась через фильтры. То, чем било из трубки, относилось только к предчувствиям и прочим талантам колдуна-полукровки. Опасность. Паника. Истерика. Беспомощность.       В роботизированных жестяных выражениях абонент поведал, что ничего не может отменить или воспрепятствовать, поскольку развод перешел в активную фазу. — Fan-bloody-tastic…       Все тем же юридическим лексиконом, не отступив от него ни на термин назло «Эшелону», собеседник сообщил, что бракоразводный процесс отягощен актом домашнего насилия, что вовлеченная сторона обнаружила ранее скрытые счета, и так далее, и так далее. Долго разнообразно доносил, что при всем почтении и лояльности беспомощен во всех отношениях кроме информационной поддержки, поскольку его собственные дела под угрозой. Передал привет «вашему предусмотрительному брату» и отрубился.       Ренар посмотрел на трубку. Его индикатор опасности молчал. За окном только-только забрезжил рассвет, предвещая прохладный ясный день. Юлия уже не спала — и вероятно слышала весь разговор. Выговорила, не открывая глаз: — Я его будить не пойду.       Шон и не настаивал. Несмотря на неприлично ранний час и от силы пять часов сна за плечами, он чувствовал себя превосходно. Правда, он мечтал начать утро совсем иначе. С душа — и надолго.       Отопления в номере не было, накануне они решили не возиться. За пределами одеяла было холодно. Шон натянул штаны и отправился в коридор.       После третьего стука он попросту толкнул дверь. Она оказалась открыта. Ганс спал сном младенца. Физиономия, вся в зеленых разводах, была беззаботной как у целого детского сада. Ренар вздохнул. Он не любил будить спящих, особенно, с дурными вестями. — М-ммм… который час… — Ганс сел, и Шон отвесил челюсть. Хорошие зелья варили в Москве. — Какая сволочь выключила мой телефон… что случилось?       Все это звучало так нежно и капризно, что Ренар едва не рассмеялся. — Извини, кофе в постель не подам. Судя по тому, что меня только что разбудил наш друг-ищейка в панике, у тебя не просто горит. Он передает свои извинения. Его там то ли сместили, то ли почти сместили. Проверяй. Не думаю, что это подстава. — Да? — Ганс сладко потянулся. — Горит? У меня?       Он посмотрел на свой уже включенный телефон, который бился в виброистерике от кучи уведомлений. — Вижу. Уже все вижу, всех вижу… — мурлыкал он, разбирая уведомления.       Ренар стоял босиком на коврике и лицезрел томного и сонного Ганса, который разговаривает со смартфоном. — Да, — сказал он наконец, не став мрачнее ни на горчичное зерно. — Все очень и очень…       Элегантный жест завершил фразу. Шон молча ждал. Может быть, по утрам Ганс всегда был таким, просто тратил лишних полчаса, чтобы прийти в свое обычное состояние. — Ну? — спросил наконец Ренар. — Кто-то сделал ход кротом. Тем самым. Вместе с Феррат, полицией, жандармерией и прочими. Наверняка они начали действовать, как только поняли, кто забрал Кристофа. Наверняка его и ищут. Нас сдали на самом-самом верху. Провалена часть сети. Это плохие новости, — Ганс мечтательно улыбнулся. — Хорошие состоят в том, что мы готовились к такому, вовремя успели закрыть переборки… и я знаю, кто меня продал. — Поздравляю, — сказал Шон. — Что мы делаем? — Включаем котел. — Мм-м? — Для горячей воды. — Ганс? Ты в порядке? — на всякий случай поинтересовался Ренар.       Может быть, у ценного союзника какой-нибудь нетривиальный случай аллергии на чуждые его метаболизму зелья… — Шон, — проникновенно ответил ценный союзник. — Я десять лет строил все это именно затем, чтобы в такой ситуации пить кофе и любоваться морем. Мы позавтракаем, поедем в Любляну, купим все необходимое, пообедаем…, а потом вернемся в Париж и устроим всем веселую жизнь. Кстати, спасибо. — За что? Тебе просто не могли дозвониться, — ухмыльнулся Ренар. — За то, что вовремя поделился той утечкой про Бразилию. Я успел перестроить сеть. Мы потеряли только одну пятую. Это много, но это выносимо. — Мы же союзники, — пожал плечами Шон.       Подумал: «Надеюсь, ты это запомнишь»