Когда воротимся мы в Портленд...

— Тупица! — рявкнул Ренар и отвесил ей тяжелую оплеуху.       Юлия стояла с зафиксированными за спиной руками и с видимым усилием удержала равновесие на влажном камне.       Майснер дернулся, чтобы перемахнуть через перила террасы — второй этаж, мелочи. Ганс поймал его в начале движения и крепко стиснул плечо. — Стой. Смотри. Я уже час любуюсь. — Час?! — Смотри…       Женщина внизу хихикнула. Смущенно, но весело. — Шон, это не сработает. Извини.       Майснер убрал руку с перил и присмотрелся. Шагах в пяти от нее на столике стояли предметы — пустая бутылка, бутылка с водой, чашка, газета. Между столиком и Юлией стоял Шон. Судя по выражению лица — подлинная жертва положения. — Не пугается. Не злится. Не обижается. Даже меня не стесняется… — сказал Ганс.       В детстве Майснер недолго занимался боксом. Он помнил ребят, которые никак не хотели бить живого противника. Одних тренер дразнил и провоцировал, заставляя дать сдачи. С другими это не работало. Некоторые могли бить только в настоящей, а не тренировочной драке.       Потом он уже тренировался среди неплохо подготовленных и мотивированных людей. Там возникали несколько другие проблемы.       Те, кто мог ударить, только начисто потеряв контроль над собой, не становились хорошими рукопашниками ни при каких обстоятельствах.       Ренар поднял голову и поглядел на них с Гансом. Так, словно примеривался — сработает ли угроза их жизни. Может быть, просто злился, что смотрели на него в подобном положении. Подошел к Юлии, обнял и поцеловал, будто бы напоказ. Потом достал из кармана нож и разрезал пластиковый шнур на запястьях жены.       Майснер прикрыл глаза, подставляя лицо под солнце.       Середина марта в окрестностях Марселя расщедрилась на теплый ясный день. Небо налилось плотной зеленоватой лазурью. На термометре было +15, на солнце градусов на пять-семь больше.       Ветер с моря нес свежий йодистый воздух и запах сосен. С террасы второго этажа была видна почти вся бухта, или как говорили местные, каланка Ниолон. В воде дремали рыбацкие катера. Вдоль берега прогуливались ученики местной школы дайверов, которых не пугали погружения в холодную воду.       Школа дайверов служила прекрасным прикрытием. Люди приезжали, снимали апартаменты и целые дома, уезжали и никого не интересовали.       В Южной Франции Ганс чувствовал себя как дома. Он и был тут дома. Знал все маршруты и все деревушки, как популярные среди туристов, так и никому не нужные.       Эту часть провал парижской части сети никак не затронул. Да и с парижской все оказалось несколько сложнее. Это выяснилось в первый же день к вечеру. Париж был частично провален. Потеряно практически все: квартиры, офисы, склады и гаражи, машины…       Но не люди.       Точнее, не все.       Разобравшись в причинах, Ганс схватился за голову. Он все же намеревался собрать полный Совет в ближайшее время. Провал части сети сам по себе требовал сбора. Причины его скорее требовали откладывать общую встречу.       Ганса предала ближайшая помощница. Женщина-орлоклюв, которая была в Сопротивлении вдвое дольше самого Ганса. Правая рука того, кто его когда-то спас. В подробностях еще предстояло разбираться, но в первом приближении дело выглядело совсем уж неприглядно.       Подчинив себе северные группы, Ганс добавил туда много своих людей, но в целом не разрушил сложившиеся связи и структуры. На Париж он поставил Аник, в чьей лояльности не сомневался. Она его недолюбливала еще с гибели Игрека, но всегда поддерживала и во многом способствовала скоропалительному росту. При ней Сопротивление в Париже стало эффективнее — но Аник активно привлекала в организацию существ и продвигала их на командные посты, а это не всем нравилось.       Уцелевшие были из тех, кому не нравилась сама Аник и ее кадровая политика.       К сожалению, она им не нравилась не по рабочим и боевым качествам. Аник была безупречна и пользовалась огромным уважением. Они не любили ее за видовую принадлежность.       Три года они молчали, считая, что такова политика самого Ганса. Он же им поставил Аник старшей после захвата. Молчали, отгораживались, не доверяли и строили свои параллельные структуры на всякий случай. Когда случай представился, они резко отсекли все контакты по своему плану, снялись и перебазировались.       Потом принялись искать Ганса.       Ганс получил оплеуху слева и неожиданный подарок справа: измену со стороны существ и грамотное лояльное поведение со стороны откровенных ксенофобов. Вместе это составляло две полусферы из плутония. Не хватало только взрывателя. Им бы послужил сбор Совета.       Где сама Аник и что с ней случилось, еще предстояло выяснить.       Этим пока что занимались люди из лионской и марсельской частей сети под дистанционным руководством Ганса.       Все, что Аник могла засветить, было атаковано. Били жестко, на уничтожение. Жандармерия либо получила какие-то ложные наводки на террористов, либо в ней просто было слишком много агентов Феррат.       Одного из крыльев Феррат.       Феррат, кажется, от подковерной войны перешла к открытой войне между орденами и секторами на уровне оперативников и ко взаимному уничтожению на политическом уровне.       Формально все это считалось расследованием взрыва в Вене. В прессу, впрочем, никакие сведения не попадали. Свобода слова, как ей свойственно, была слепа и глуха. Это указывало на активную вовлеченность Феррат и членов Семьи.       Майснера больше интересовали внутренние дела Сопротивления и он ими активно занимался. Досадовал, злился на себя и занимался.       Он не мог бросить все в такой момент. Хотя по-прежнему хотел.       Из Хорватии они переехали сначала в Лион, а оттуда в Марсель. Знакомая территория. Убежища, связь и все удобства, которых можно было пожелать. Лазурная бухта и скалы, поросшие соснами. Прогулки, которые служили не только рабочим целям.       Эти дни пошли на пользу всем, кроме Кота. Этот во всех местах и ситуациях выглядел совершенно одинаково. Рыжий, приземистый, подвижный и с круглыми зелеными глазами — прозвище он получил явно не как существо. В неизменной черной одежде — кожаная куртка, водолазка и мешковатые штаны, — и черных очках он имел неистребимо мелкокриминальный вид. Отличное прикрытие в его случае.       Остальные при первой возможности стали похожи на себя самих. В маскировке смысла не было.       Два человека из «NSK» прикрывали их в поселке. Гораздо больше сотрудников компании искали Виктора по всему миру. Слишком тесно с Сопротивлением вояки связываться не хотели, но засчитали их всех в близких Ренара.       В деревне было немного домов и всего три ресторанчика. Поезд останавливался прямо на холме над деревней. Здания вокзала не было. Ниалон казалась открытой и беззащитной, но подобраться незамеченным сюда было сложно, а скрыться на тропах легче легкого.       Этих троп и маршрутов отхода они за первые два дня нашли достаточно, а заодно нагулялись, доходя до окрестных деревень.       Несколько раз Майснер гулял с Юлией и Котом в роли дуэньи. Что думал Кот, они не спрашивали, но он чаще всего держался поодаль. Присматривал за окрестностями, не болтал и не лез в разговор. Возле деревни он снимал обет молчания.       Море билось о скалы, сосны упирались в небо. Выветренные светлые камни громоздились невысокими уступами и холмами.       Они просто болтали обо всем подряд, как раньше. Только теперь между ними почти не было секретов. Юлия отвечала на вопросы о прошлом, о семье. Очень деликатно задавала встречные вопросы. Слушала его неуклюжие рассказы.       Все было почти хорошо.       Только невыносимо мало. Ладонь к ладони, больше ничего.       Он ничего не мог ждать. Он не мог перестать…       Еще хуже было оказываться рядом с Шоном. После разговора в Хорватии ситуация стала невыносимой. Ренар же стал непривычно дружелюбным. Словно прежние манеры были очередной маской. Сбросил, забыл.       В конце концов Майснер поймал Ганса без свидетелей и сказал: — Мы должны ему рассказать. — Нет. Подождем. Скоро будет можно. Несколько месяцев ничего не решают. — На его месте ты бы так же думал? — спросил Майснер, не успев оценить собственное возражение.       Ганс смерил его взглядом, потом пожал плечами — знакомое движение в его исполнении выглядело забавно. — Я не разрешаю. Мы делали это вместе, и считай, что я использую право вето.       Право вето не могло помочь Майснеру прямо смотреть в глаза Шону.       Может быть, он именно поэтому сейчас стискивал перила и жалел, что повод для драки в реальности не существует. Вина — ядовитое чувство.              

* * *

      Шон едва ли случайно затеял очередную, и, как надеялась Юлия, последнюю тренировку на глазах у Ганса. Он тоже не хотел, чтобы Ганс считал ее супероружием.       Супероружия из Юлии не получилось.       Сознательно она не верила, что может хоть что-то сделать. Шон мучился так и этак, изобретал способы. Связывал ей руки, завязывал глаза. Заставлял сосредоточиться или расслабиться. Вообразить третью руку. Швырял предметы…       Вывести ее из равновесия он тем более не мог, как ни пытался. Контекст оставался тренировочным. Игровым. Даже несколько пощечин и почти искреннее раздражение не вызывали никакого желания дать сдачи. За ними ничего не стояло, кроме экспериментов. No offence taken — none given.       Если бы он поднял на нее руку в реальной ссоре, было бы на что реагировать. Здесь — только пожалеть. Дурацкая ситуация.       Он себя заставлял, и она помнила только об этом. Сама пощечина ничего не значила. Кто же злится на тренера? Даже если тренер хочет обидеть и разозлить ученика, тренировка остается тренировкой. Любое действие направлено на благо ученика. На что тут реагировать? Особенно так, чтоб негодование вызвало слепое желание причинить ему вред?       Бедный тренер тратил время и силы даром. Она не боялась и не сердилась. Только на себя, да и то — не очень.       Напади кто-то на их тихое убежище, все могло пойти иначе. Шутливые предложения Кота насчет поимки и мучений какого-нибудь члена Феррат не раздражали, хотя могли бы сработать.       Если бы пленный визжал достаточно громко.       Понял ли Кот, что с тем пленным ее вывела из себя не этическая сторона вопроса, она не знала. Ганс, по крайней мере на словах, поверил. Шон и Майснер точно думали о ней несколько лучше, чем стоило бы. Юлия не спорила. Это ни на что не влияло. — Твоя La Scorta пришла, — сказала она Шону, услышав шаги чуть раньше него.       Ему приходилось выбираться по важным делам в Марсель. Шон не нарывался на неприятности и никуда не ездил без пары человек из «NSK». Это были совсем не те ребята, что в Вене. Кот их невзлюбил за высокомерную вежливость и прозвал «охраной», хотя они были намного серьезнее обычных телохранителей.       Прозвище приросло.       Как и «Выдра» — к Зигфриду. Из Брюнсвига получился персональный секретарь его высочества. Шон был доволен. Остальные не возражали. В лицо Зигфрида не называли Выдрой, за спиной не называли иначе.       Недолюбливали его все, включая Ренара. За что — ответить было бы затруднительно. Зигфрид был очень полезен, очень вежлив и прекрасно воспитан. Никому не досаждал, не мешал и не жаловался.       В Ниалоне он купался по ночам в море. В воде, температура которой едва достигала 8-10 градусов. Казался совершенно счастливым. Днем выполнял поручения Шона и тоже выглядел не слишком грустным.       Ни с кем не сошелся. Ни с кем не поссорился.       Ганс на первый взгляд процветал. Руку ему прооперировали под местной анестезией еще в Лионе. Заживало все отлично. Особенно потому, что врач велел носить конструкцию, похожую на бронежилет. С ней уже нельзя было размахивать сломанной конечностью.       Ганс ныл, рассказывал, что под повязкой все чешется, что ему надоело одеваться с посторонней помощью. С наслаждением играл роль капризного больного. Выпытывал рецепт мази. Задавал дурацкие вопросы типа «почему вы это не запатентовали?»       Не верил, что на состав слишком легко подсесть, хотя именно это и пытался сделать.       Работал. Встречался в окрестностях Марселя с разными своими командирами и союзниками. Дружил с La Scorta. Искал предателя. Чинил поломанный сегмент сети. Разбирался в истории Аник. Не говорил о революции. Говорил о реальных проблемах Сопротивления.       Видел по ночам кошмары и к завтраку часто выходил с темными кругами под глазами. Начал курить, отняв пачку у Зигфрида, бросил после третьей сигареты. До того, как Юлия собралась бороться за здоровый образ жизни.       Они потихоньку становились не просто союзниками, а друзьями.       Сама Юлия была единственным человеком, которому не позволялось выходить из дома без сопровождения и за пределы деревушки даже с La Scorta. Ее это не печалило, а смешило. Она не показывала еще никому, как умеет пропадать на ровном месте. Не было повода.       Нормальный дом. Вкусная еда в местных ресторанчиках. Только что выловленные рыба и морепродукты у местных рыбаков — повод для кулинарных состязаний с Гансом. Удобная одежда. Море, сосны и каменистый берег для прогулок.       Очень много работы. Важной, срочной, полезной.       Она постепенно вникала во все детали всего происходившего, кроме подробностей устройства сети Ганса и конфиденциальных переговоров Шона.       Все шло прекрасно. Даже отец пока соглашался, что ничего они не испортили. Хотя выговорил Шону за организацию встречи — почему, мол, в кафе, а не в посольстве. Услышал в ответ, что с полоумного Виктора сталось бы подорвать конкурента и у ворот посольства. Согласился. Посетовал, что члены Семьи «деградировали до уровня солнцевской братвы», что обошлось Юлии в исторический экскурс для всей компании.       С куда большим интересом отец получал отчеты по связям Сопротивления и несистемных экстремистов. Ганс делился сведениями так, словно каждый абзац писал кровью. В ответ он получал полезные данные на экстремистов, которые иначе собирал бы месяцами, но все равно жадничал. Не доверял.       Юлия не наводила его на размышления, сколько человек из его окружения сообщают сведения в Москву. Ганс и сам соображать умел. Осторожничал он из принципа. Не подозревал, что Москва сдаст его Семье. Не боялся продешевить при обмене. Просто хотел сохранить полную независимость.       Юлия это вполне одобряла. Легко полученная чужая информация развращала. Слишком просто было забыть, что ее обработали те, кто не знал контекста и смотрел с иного ракурса.       Все получалось.       За исключением тренировок.       Она поцеловала Шона на прощание и прошла к любимому месту. Старое кресло стояло на заднем крыльце. Из него было видно бухту. Здесь любили сидеть все. Зигфрид тут устраивался по вечерам с сигариллой, что Юлия даже приветствовала.       Посмотреть четверть часа на море и небо ей не дали.       У кресла уже стоял хмурый не по солнечной погоде Майснер, ссутулившись и с руками в карманах, что у него означало готовность к неприятным разговорам. — Это не слишком? — спросил он, касаясь ее скулы.       Там, кажется, слегка припухло — но совершенно не болело. — Ты сам как драться учился? — удивленно спросила она. — Под гипнозом? Или как в «Матрице»?       Добрый рыцарь скептически скривился, но промолчал. Юлия подумала, что ему не стоило на все это любоваться. Она понимала, что на некоторые ситуации смотреть тяжело. Даже если осознаешь их необходимость. — Не волнуйся, — сказала она мягко. — Все равно ничего не получается. — А ты действительно этого хочешь?       Юлия вздрогнула и посмотрела на него снизу вверх. Выспавшись, Майснер становился пугающе проницательным. Зимой он не раз это показал. — Не уверена, — ответила она после паузы.       Он присел рядом на низкий деревянный табурет. — Что тебя останавливает?       Она задумалась. Шон задавал ей этот вопрос много раз. Она давала ему ответы, которые казались верными. Из них ничего не получалось. Она могла признать, что два раза все получилось. Это были факты. Она могла признать, что оба раза хотела действовать. Не осознавая, что это невозможно. Вообще ни о чем не думая, не успевая. Как в бою, где уже не размышляют.       Неосознанное на то и неосознанное, что обсуждать его бесполезно. Если в драке решения складываются из ранее закрепленных многими тренировками навыков, то здесь…       Шон не смог добиться от нее ни достаточной веры в возможность действия, ни достаточной потери контроля. Она надеялась только, что никому не придет в голову ее всерьез напугать.       Майснер ждал ответа. Ей не хотелось рассказывать, как она себе представляет сам процесс формирования навыков. Возможно, у ведьм и колдунов было на одну зону в мозге больше. Или на две, или на пять. Сама идея «третьей невидимой руки» должна была стыковаться к чему-то материальному.       Проблема состояла в том, что Шон сам знал все это теоретически.       Перейти к зельеварению они пока еще не пытались. — Не знаю, — призналась она наконец. — А чего ты сама хочешь? — Чтобы это все поскорее прошло, — не думая, выпалила она.       Майснер молча улыбнулся. Комментарии были излишни. — Неужели тебе не хочется получить в свое распоряжение такую силу? — как бы между делом спросил он, крутя пальцем белую фаянсовую пепельницу на столике.       Таким тоном он обычно спрашивал, не хочет ли она пройти еще пару километров. — В распоряжение — хочется. — Она подумала и нашла аналогию, которая хоть как-то выражала ее чувства. — Ты когда-нибудь тушил пожар гидрантом? — Не довелось… — Тебе стоит попробовать. Нужно держать его очень крепко и иметь достаточно силы. Иначе превратишься в бесполезный элемент на конце пляшущего шланга. — Я понял. Только чтоб удержать шланг и потушить пожар, нужно все-таки пустить воду. Правда? Пойдем, пройдемся.       Она нехотя встала и взяла ветровку. Больше всего хотелось подняться наверх и заняться делом. Погулять можно было бы и потом, ближе к вечеру. Главное — без продолжения разговоров о силе и желаниях.       Они вышли вдвоем, не попавшись никому на глаза. Прошли несколько километров по знакомым уже тропам, спустились к самой воде. Море било в просоленные камни. Вдалеке шел большой океанский лайнер. Здесь не слышно было ни тарахтения моторок, ни галдежа дайверов.       Куртки легли на камни. На солнце было достаточно тепло.       Майснер дождался, пока она сядет. Уверенно взял за плечо и заставил положить голову себе на колени. Твердость, не оставляющая выбора, была непривычной. Он не спрашивал ни жестом, ни словом.       Он провел большим пальцем вдоль ее челюсти и уха. Опустил ладонь на плечо. — Я помогу тебе в любом случае. Если кто-то попытается тебя использовать… принуждать — скажи. Не отмахивайся. Я знаю, что ты можешь за себя постоять. Ты нам ничего не должна. Все наоборот. Не делай того, чего не хочешь. Не объясняй, не думай. Просто не делай. — Спасибо, — сказала она, ожидая продолжения. Во всем этом точно крылось какое-то «но».       Продолжения не было довольно долго. Лайнер ушел в сторону Марселя. Со стороны деревни слышались крики чаек, здесь только мерно плескала вода. — Делай то, что хочешь. Не думай, можно или нет. Делай. — Ты о чем?       Ей вдруг показалось, что он прощается. Давно казалось, что он готов в любой момент закрыть за собой дверь. Это пугало. Не только болью разлуки.       Она повернула голову, не поднимаясь. — Первый раз был не в Вене, — сказал он, глядя вдаль. — Склад, помнишь? Я не трогал дверь. А она там стальная.       Она помнила склад, дурацкое совпадение с погасшей лампой и все остальное. О лампе Майснер не знал, поэтому она ему поверила.       Юлия прикрыла глаза, медленно вздохнула, считая про себя.       В тот раз она вроде бы имела в виду «с той стороны». Вроде бы именно это хотела сказать. Потому что близко, через несколько стен спал Шон, потому что она только что была с ним, потому что в его присутствии ей вроде бы не нужен был «громоотвод»…       Смущение ощущалось как слегка повышенное давление. Уши заложило, пульс участился. Руки вибрировали, словно она держала кофемолку.       «Делай, что хочешь»       Хотела она провалиться сквозь землю.       Она села рывком, случайно стукнув Майснера макушкой в челюсть. Соединила пульсирующие ладони и тут же развела их. Воздух между пальцами ощущался, словно гиря на восемь кило. Холодная, немного ржавая, с неровной рябой поверхностью. Привычно тяжелая.       В ушах шумело. Она оттолкнула от себя «гирю», скинув ее вниз. Из воды с шумом взметнулись брызги, словно туда действительно упало что-то увесистое. — Ого… — Мне нужно что-то чувствовать, — сказала она. — Не просто так стараться. В Вене я…       Там было сложное чувство — смесь досады, гнева и протеста. Полное и решительное нежелание умирать или отдавать смерти своих близких и друзей.       В Риеке — просто крайнее раздражение.       В бункере — смущение и желание, чтобы все случилось само.       Сейчас она вдруг почувствовала азарт.       «Я смогу научиться? Пусть даже ненадолго? Я смогу!» — Спасибо, — сказала Юлия.       Он обнял ее сзади и опустил подбородок на ее плечо, тоже глядя вдаль, за горизонт.       Так, сидя щекой к щеке, они и увидели катер.              

* * *

      Ганс никого не приглашал в этот дом. Его поставили перед фактом, и этот хамский маневр он не собирался оставлять без ответа. Тем не менее, разворачивать восвояси слишком приметных гостей он не стал. Ответил по рации Драгану, что можно пропустить.       Два мужчины и женщина в инвалидной коляске. Оба вооружены. Оба представились как надо. Люди из парижской ветки, уцелевшие при разгроме. Ганс не слишком хорошо знал их. По правде говоря, едва узнал бы. Наследство предшественника…       Кого они притащили, он догадался. Как им это удалось, еще предстояло выяснить. В частности, ради этого Ганс их и не выгнал, хотя и разозлился за засвеченный адрес. Он дорожил этим домом, приобретенным на подставное лицо. Здесь было уютно и безопасно.       «Теперь придется сниматься отсюда. До того проводить допрос в доме, расположенном прямо посреди небольшой деревни? Или уводить гостей в один из заброшенных домов неподалеку? С инвалидной коляской этот номер не пройдет. Коляска… зачем она?»       Он успел обдумать ситуацию, пока незваные гости добрались от причала до ворот. Позвал Мартина и Юлию, никто ему не ответил. Набрал номер Мартина, услышал, что они уже подходят. Открыл гостям ворота кнопкой на ДУ.       Услышал, что внизу около двери надрывается один из телефонов Ренара. Забытый или оставленный нарочно, Ганс не думал. Просто позвал снизу Выдру.       В просторной комнате на первом этаже, служившей и прихожей, и гостиной, все встретились одновременно.       Парижане смотрелись как два любящих сына при пожилой матери. Под уютным плотно подоткнутым пледом не было видно, что «матушка» крепко прификсирована к креслу. Сыновья были похожи как родные братья — чернявые, бородатые, длинноволосые. В косухах.       Они вкатили кресло с Аник через главный вход.       С другой стороны, через кухню, вошли Мартин с Юлией, разрумянившиеся и довольные до завидного.       Сверху по лестнице спустился Зигфрид.       Дальнейшее произошло быстрее взрыва.       У Ганса была прекрасная натренированная реакция и богатый опыт боевых ситуаций, но он все равно отфиксировал только часть событий.       Гости увидели Выдру и схватились за оружие. Один наставил пистолет на Зигфрида, другой на Ганса. Выдра увидел гостей и Аник. У Ганса в кармане брюк была только рация, но он невольно сунул туда руку.       Грохнул выстрел. Тот, что наставлял на него пистолет, совершил противоестественный кульбит, подлетев к самому потолку. Что-то со звоном вылетело в окно. Что-то еще вылетело за ним следом. Посреди комнаты схлестнулись серое пятно с черным.       В воздухе и по стенам разливалось алое.       Орали все, разом и неразборчиво. — Вызывай Драгана, пусть ловят Выдру! — внятно закричала Юлия, сев верхом на второго парижанина.       Серое — ее свитер. Черное — «косуха» гостя. Алое — кровь, бьющая из рукава другого.       Ганс вызвал, нажав кнопку одной рукой. Другой он пытался нащупать и зажать артерию на плече стрелявшего. Кажется, тому начисто вырвали руку из локтевого сустава.       Рация допытывалась, что происходит. Ганс в пару фраз объяснил ситуацию, как сам ее понял. Велел Драгану прикрывать их в деревне и помогать Мартину.       Второе нечто, вылетевшее в окно, было Майснером. Первое — Выдрой.       Аник сидела в кресле там, где ее оставили. Лицо ничего не выражало, пока Юлия не повернула голову и не посмотрела на нее.       Ганс порой видел, как существа меняют облик, но это зрелище всегда завораживало как в первый раз.       Аник-птица издала невнятный клекот и откинула голову. Юлия пожала плечами и еще раз треснула парижанина мордой об пол. — Где стяжки? — спросила она.       Гансу было не до нее. Он мокрыми скользкими руками сооружал жгут при помощи ремня от рации. Неудачливый стрелок отрубился и не мешал. — Драган, нам нужен врач, — сказал он, все же затянув узел. — Не официальный. Я еще не понял, что тут случилось.       Через четверть часа, наполненную адреналином, кровью и бранью, началась уже рабочая суета.       Парни из «NSK» были молодцы. Драган сумел даже заговорить зубы местным. Рассказал, что в дом влез грабитель, но налетел на хозяев и ретировался. Убегавшего Зигфрида никто не разглядел, так что Драгану пришлось внимательно выслушать еще полдесятка жалоб на взломы и кражи за последнюю неделю.       Вернулся Мартин, злой и с пустыми руками. «Проклятая выдра» сиганула со скалы в море и как бы ушла на дно. Понятно было, что просто схлынула и с комфортом уплыла в любом нужном направлении. Руслан, второй сотрудник «NSK», взял катер и пытался патрулировать берег, но время было явно упущено.       Парни из «NSK» объявили тревогу, но Ганс на многое не рассчитывал.       Один гость со стянутыми за спиной руками сидел у другой стены. От Юлии ему досталось крепко, но не опасно для жизни.       Второй парижанин с наполовину оторванной рукой без сознания лежал у стенки, залитой его кровью. Драган посмотрел на его рану, проверил и заменил жгут, сказал, что на пару часов сойдет. Спросил, что с ним делали. Ганс пожал плечами: — Обезоруживали. Он в меня целил.       Драган витиевато выругался. Юлия улыбнулась. Ганс за спиной Драгана показал ей большой палец так, как она его научила.       Картина потихоньку реконструировалась.       Гости увидели спускающегося Зигфрида и подумали что-то плохое о нем, о Гансе и о доме. Зигфрид подумал что-то не лучше и ретировался в окно, продемонстрировав оборотную сторону своего характера. Майснер быстро среагировал и бросился за ним. Юлия обезоружила гостей, как смогла — одного руками, другого своими новыми талантами.       Видимо, только при Ренаре у нее ничего не получалось, а без него вполне.       Ганс не огорчился, что парижанину практически оторвали руку. Получить пулю в голову он не хотел бы.       Чем именно парижанам так не понравилась Выдра, предстояло выяснить у того, кто был в состоянии отвечать.       Ганс спустился по лестнице вниз и бросил в стоявший у входа мусорный мешок заляпанную кровью одежду. На кухне Мартин ругал Юлию за то, что та полезла на человека, готового выстрелить. Ганс его одернул, сказав, что она все сделала правильно. Он это видел краем глаза: уход вбок, захват за руку…       Все точно, и притом очень быстро. — Ты, — сказал злобный Мартин, развернувшись к нему. — Ты из чего стрелять собирался?       Ганс рассмотрел мысль о том, что спровоцировал половину случившегося одним рефлекторным движением. Признал ее верной. По дому с пистолетом он не ходил. Его ствол лежал в спальне под подушкой. Стрелять в набитой людьми комнате было бы безумием.       Его людям так не показалось.       Пока что — до выяснения подробностей, — он все еще считал их своими людьми. Хотя один только чудом не выстрелил в него в упор. Его добротный Glock 19 теперь торчал за поясом Ганса, который был поклонником патронов Парабеллум в качестве стрелка, а не мишени.       Ренар на своих очень важных и секретных переговорах не брал трубку, так что сведения о происшествии Драган скинул его сопровождающим. Неразговорчивый серб нравился Гансу флегматичной практичностью, которая при необходимости становилась очень бодрой.       Сейчас Драган считал, что отчасти ответственен за инцидент. Его, конечно, не просили разоружить гостей и вообще назвали их своими. Гости все же устроили пальбу в доме, а Брюнсвига Драган с Русланом упустили. Ганс, впрочем, одобрил их с Мартином решение «не стрелять в деревне».       Еще предстояло решить, вызывать ли полицию, и если да — какую часть происшедшего им поведать. С тремя пленными, из которых один едва не истек кровью, это казалось не лучшей идеей. Незаметно отмыть кровь с деревянного пола и беленых стен за час-полтора не представлялось возможным.       Не вызвать — привлечь к себе внимание всей деревни.       Ганс все взвесил и решил, что о доме все равно можно забыть. Если богатые отдыхающие, которыми их считали в деревне, уедут после того, как к ним вломился вооруженный вор, это мало кого удивит. Особенно после многочисленных жалоб на подозрительных чужаков.       Ему нужно было поскорее допросить парижанина. Параллельно собраться и уехать. Аник, которую пока задвинули в угол как мебель, можно было бы заняться на новом месте. У Драгана был микроавтобус, в который легко влезло бы кресло. Способ транспортировки был неплох.       Вопрос «что случилось с Выдрой» становился первостепенным.       На наведение подобия порядка ушло примерно тридцать минут с начала потасовки. За это время тот гость, что собирался стрелять в Брюнсвига, увидел и услышал достаточно. Он больше не считал, что его заманили в ловушку. Он потихоньку понимал, как они с напарником всем нагадили.       Ганс был уверен, что проблем с расспросами не будет. Не ошибся.       Звали парня Фабьен, а приятеля его Блез. Не настоящие имена, конечно. Настоящие Ганс знать и не хотел. Под такими они числились в парижской группе. Приметы полностью совпадали. Как ни трудно было с этим согласиться Гансу в данный момент, идиотами они не были.       Они были достаточно толковыми людьми, чтобы в составе небольшой группы уцелевших найти Аник, отбить ее у Феррат и успешно уйти после этого. На то, чтобы расположиться в укромном месте и позвать туда Ганса, смекалки и дисциплины не хватило.       У них же были координаты. Они проверили, что все чисто — и приперлись. Продуманно приперлись, на катере. Блез, как оказалось, был родом из Кассиса и прекрасно знал здешние места. Ему и принадлежала идея.       Мартин только руками развел — мол, а чему тут удивляться.       Ганс не удивлялся. Он просто честил себя самыми отборными выражениями. Не вслух. Он переоценил подготовку людей, оставленных ему предшественником. Недостаточно их натаскал. Положился на Аник, а ее они тихо саботировали.       Хотя этот позорнейший провал и привел к неожиданным полезным последствиям, Ганс был вне себя от ярости. Его самого удивлял накал собственных эмоций.       Когда речь зашла о Выдре, Ганс уже почти перегорел.       Несколько парижских групп в составе CDLRN после не вполне мирного, хотя и добровольного присоединения к сети Ганса страдали паранойей. Они не только следили за всеми противниками и потенциальными врагами, от членов Семьи и установленных агентов Феррат до членов Совета существ. Они еще следили за собственным командованием. Не кто-то один, а все.       Ганс возражал бы, узнай он об этом. Он не приветствовал ситуацию, при которой все не только знают друг друга в лицо, но и могут на допросе поделиться наблюдениями с кем угодно. Его мнения, к сожалению, не спрашивали.       Бдительные инициативные парижане были информированы по уши. Значительную часть этой информации Ганс получал. Некоторую от него скрывали.       В связях с парижским Сопротивлением Зигфрид Брюнсвиг замечен не был. Он был замечен в ином. Встречался с верхушкой Феррат, несколькими членами Семьи и Совета, с различными дипломатами, депутатами Европарламента и черт знает кем еще.       Ганс знал, на кого работал Брюнсвиг и не видел пока в рассказе Фабьена ничего подозрительного. Выдра занимался своим делом. Общался с теми, с кем требовало дело. Для двух бдительных придурков он, возможно, и воплощал мировое зло. Служил признаком того, что Тавитян продался Семье и лично Ренару. Знаменовал собой ловушку, в которую продавшиеся негодяи заманили Фабьена и Блеза вместе с Аник…       Даже как-то объяснял в их воображении провал, постигший парижскую ветвь.       Все было бы прекрасно, если бы чертова Выдра не вылетела в окно как бес при виде Святых Даров.       Он не мог знать в лицо двух неизвестных героев парижского подполья.       На него навели пистолет — и вместо того, чтобы замереть, попросить о помощи или упасть в обморок, Выдра проявил недюжинную смелость и решительность, а также реакцию. Вышел вон и бесследно исчез в едва теплой морской воде.       Кого он увидел?       У Ганса был ответ: Аник.              

* * *

      Шон осознавал, что они тонут.       Каждый день, каждое событие тянуло на дно. Словно барахтаешься в болоте. Продвигаешься вперед на ладонь — погружаешься вглубь на столько же.       Он провел удачные переговоры. Удачнейшие. Очередные. Может быть, предотвратил Третью мировую войну. Проделал тройное сальто-мортале и свел в единую выгодную всем сторонам, кроме Семьи, комбинацию такие политические группы, которые никто не мог бы вообразить в одной упряжке. Дал старт нескольким возвышениям и падениям.       Остался беглецом, практически нелегалом, шефом городской полиции в бессрочном отпуске по семейным обстоятельствам. Остался в шаге от трона и в шаге от ареста. Бездомным.       Он мог бы кое-что в этом изменить. Дистанцироваться. Забрать жену, вернуться в Портленд. Вести переговоры через посредников и на нейтральных территориях.       Жизнь, привычная Мартину и Гансу, была не для него. Он уже жил так когда-то. Первые двадцать пять лет с небольшими перерывами. Осточертело это все ему намного раньше.       Ренар питал непреодолимую склонность к оседлому образу жизни.       Он любил свой дом. Свои вещи. Постоянство пейзажа за окном. Свою службу. Подчиненных. Кабинет. Один и тот же паршивый кофе в кафе возле офиса, который не делался лучше даже для шефа полиции. За переменой обстановки он мог съездить куда-нибудь в отпуск. Обычный отпуск, положенный ему согласно контракту.       Он любил дорогие, стильные, тщательно подобранные вещи. Умел их носить и беречь. Его еще в детстве научили, что все новое с иголочки — признак дурного вкуса и сомнительного происхождения. Еще более сомнительного образа жизни. Неполноценности.       Он, в конце концов, любил рубашки, сшитые на заказ.       Люди, с которыми он встречался, видели Шона Ренара, последнего из Ренаров, даже за тряпками из Uniqlo. Они знали, что в Европе он инкогнито и нелегально. Сам Шон с ними чувствовал себя не в своей тарелке. Он мог добавить уверенного вызова и осанки в любой костюм. На других действовало. На него самого не особо.       Кочевой образ жизни все равно раздражал невыносимо, как и торговые центры наподобие марсельского Les Terrasses du Port.       То, что за руль садился кто-то из La Scorta — тоже. За рулем он обычно отдыхал, а вот в качестве пассажира чувствовал себя скованно и нервно.       Дело, разумеется, было не в тряпках, не в шофере и не в отсутствии внятных перспектив возвращения.       Ренар не понял, что именно произошло в его отсутствие, но понял, что они опять меняют дислокацию. Наверняка на какой-нибудь унылый подвал. Это, конечно, тоже была сиюминутная пустая мысль. Подвал так подвал.       Что натворил Зигфрид?       В общем-то, натворить он мог довольно многое. Круги, в которые он был вхож и люди, с которыми он был знаком в силу своего происхождения и службы во дворце, позволяли ему совершить ряд весьма рискованных и опасных действий. Ренар не мог его контролировать на все сто процентов. Он не доверял Брюнсвигу полностью и учитывал отношение к нему остальных. Он проверял его еще в прошлые годы и теперь, каждый день.       Зигфрид демонстрировал полную лояльность.       Новости о том, что он сбежал во время перестрелки, испортили Ренару настроение. Отсутствие подробностей выводило из себя. Связи La Scorta не давала.       Понятно было только, что ко всем их бедам только что прибавилась еще одна. Неясного пока масштаба. Возможно, очень серьезная.       Опять. Еще раз. Впридачу ко всему.       Вероятно, всех их кто-то проклял. Может быть, его персонально. Что греха таить, желающих нашлось бы немало.       С того февральского дня, как Ренар ступил на европейскую почву, проблемы так и сыпались одна за другой. В первый день у него была одна забота: не убить Мартина. Теперь подобные мелочи его даже не волновали.       С тех пор число неприятностей росло как снежный ком. Сперва он не мог вылететь домой и забрать Юлию из-за засад в аэропортах. Потом взрыв, новое бегство, новые неприятности… и теперь Зигфрид. Выдра несчастная, как называла его Юлия.       Шон не представлял, что произошло. Это и было основным поводом для раздражения. Причины состояли в том, что он никак не мог развязаться с жизнью, которой даже не планировал жить.       Еще одна угроза. Еще одна ошибка. На этот раз — его.       Постоянное раздражение перерастало в апатию. Он знал, что это самое опасное состояние.       Вместо дома в каланке водитель привел машину по съезду с дороги к небольшому перелеску. Две знакомые машины уже стояли на повороте.Отсюда нужно было идти пешком. Двое спутников молча шли спереди и сзади, проверяя дорогу. Они едва слышно переговаривались с кем-то невидимым через гарнитуры. Не обращались лишний раз к Ренару. Должно быть, чувствовали настроение клиента.       Работать с «NSK» Шону нравилось. Надежные профессионалы и толковые люди. Иметь личную армию в его положении — не роскошь, а необходимость. Хорошо мотивированная армия — уже роскошь. Связь ее с тестем — пока что скорее бонус, чем недостаток.       Второй охранник донес большой пакет с водой и фаст-фудом до поляны, аккуратно поставил его, ни к кому не приглядываясь и все же сканируя окрестности бдительным взглядом. Кивнул Ренару, отошел к дальнему краю поляны, присел там за деревом. Первый вернулся к машинам.       Компания сидела на траве полукругом и приветствовала его приход без особого энтузиазма. Ему наскоро пересказали обстоятельства побега. Шон удивился до крайности. Не сказать, чтоб искренне обрадовался. — Как у тебя это получилось? — Он уже стрелял. Не угрожал, а давил на крючок, — пожала плечами Юлия. — Сам нарвался, — резко сказал Ганс. — Ничего, жить будет. Драган устроил его в больницу. Второй за ним присмотрит.       Ренар вовсе не собирался кого-то отчитывать за избыточное применение силы. Ганс явно злился из-за дурацкого промаха в исполнении его подчиненных, поэтому понял все не так. — Спокойно, — Шон поднял руки в примирительном жесте. — Я просто спросил. Я тоже устал. Берите еду, не стесняйтесь.       Перекусив, они все же занялись расспросом. Ренар был отчасти признателен за то, что женщину не допрашивали без него, но теперь ему предстояло слушать все с самого начала.       Он смотрел на француженку. Женщине было за 60, но как многие существа ее вида, она выглядела моложе. Подтянутая фигура, жесткое лицо с резкими чертами, мужская стрижка. Не просто стиль милитари, а отражение стального характера и боевых навыков.       Говорила она скупо, лаконично и невыразительно, но совершенно свободно. Только на словах, описывавших ее чувства, в горле у нее что-то клекотало. Ей явно не доставляла удовольствия откровенность, но она не лгала даже в мелочах.       История вырисовывалась, на взгляд Ренара, удивительная.       Аник пришла в Сопротивление давным-давно. Постепенно она стала вторым лицом в группе легендарного командира по прозвищу Игрек. Аник планировала операции, была инструктором, сама провела немало акций, распоряжалась деньгами и всю жизнь не просто любила Игрека, а восхищалась им и идеализировала.       В 2000 году они спасли Ганса, за пару лет Ганс стал номером третьим в Сопротивлении юга Франции, а в 2004 Игрек погиб и Ганс занял его место. Аник не возражала, наоборот, всеми силами способствовала его карьере. До поры, до времени.       Поначалу ей казалось, что Ганс не на словах разделяет представления Игрека о целях и задачах Сопротивления. Время шло, и она начала думать иначе. Он все правильно говорил, но ничего не делал. Резистенсья Маки не защищала существ, их по-прежнему было мало среди членов и еще меньше среди командования. Ганс разглагольствовал и этим ограничивался.       Шон то и дело косился на Ганса, который все это молча слушал. Расспросы вел, в основном, Мартин.       Постепенно Аник стала считать Ганса не просто обманщиком, но и неблагодарным предателем. Тем не менее, личная неприязнь ни на что не влияла. Она оставалась полностью лояльна не лично лидеру, но общему делу.       В 2013 году Ганс избавился от командира CDLRN и подмял под себя большую часть французского Сопротивления. На парижскую часть сети он поставил Аник, которой доверял больше прочих. Получив большую свободу действий, она стала проводить свою политику.       Еще до объединения сетей в поле зрения Аник попал некий предприимчивый и умелый оратор, доморощенный идеолог освобождения существ. Она взяла его в Париж и сделала правой рукой. В парижский сегмент при них пришло намного больше существ, чем раньше. Идеологическая работа кипела, акции тоже приобрели определенный акцент: против Феррат, против Совета.       Как считала Аник, при ней Läufer вернулись к своему истинному предназначению.       Ганс ко всему этому относился одобрительно, но не более.       Союз Сопротивления с Ренаром, который продавил Ганс, шокировал Аник и ее новых сторонников. Они не взбунтовались, но затаили обиду. Ничего не предпринимали, но…       Аник одобряла все инициативы своих новых товарищей и укрепляла связи с несистемными группировками существ, несмотря на их криминальную ориентацию. Многих она переманивала к себе, но не заставляла разорвать прежние связи.       Шон смотрел в темные глаза женщины и видел там незаурядный ум и такие же незаурядные понятия о чести и верности, пошедшие псу под хвост на том, что дальних, особенно покойных, любить легче, чем живых близких.       Аник ошиблась только один раз. Она никого не предавала. Ничего не выдавала. Она просто узнала, кто слил Феррат координаты посадочной площадки. Задала своему заместителю ряд вопросов, получила от него полное признание. С объяснениями, какие высшие соображения блага существ заставляют его предавать Ганса-предателя и Ренара-тирана.       Просто выгнала его вон. Не убила и никому ничего не сказала.       К тому моменту она уже прочно разделяла идеологию «существо не убивает существо, если может». Вдобавок, она считала все это своей ошибкой. Шон еще заподозрил, что ее симпатия к молодому оратору выходила за рамки рабочей.       Те, кого набирал изгнанный ею помощник, остались. Аник их вроде бы проверила, как ей казалось, тщательно. Связи с несистемными экстремистами она не прервала.       На Ганса смотреть было страшновато. Он молча скатывал в шар и опять разворачивал бумагу от гамбургера и глядел в основном на нее, а не на женщину и не по сторонам.       Три года все было спокойно, пока в один прекрасный мартовский день Аник не обнаружила себя в багажнике чьей-то машины. Ее взяли во сне, применив точно рассчитанную на нее дозу наркотика. Ее допрашивали настолько не в стиле Феррат, без насилия и издевательств, что она не понимала, что происходит. Ей очень быстро поверили, что она не имеет ни малейшего понятия о том, где Ганс и что он делает.       Во время допросов Аник быстро понимала, что ей нечего скрывать. Все, что она могла бы сказать только после долгих пыток, следователи уже знали сами. — Не Феррат? Вы уверены? — спросила Юлия.       Она сидела напротив Аник. Если француженку раньше и связывали, то теперь она была совершенно свободна. Со стороны их компания наверняка напоминала пикник на природе. Юлия слушала спокойно и с тем невыразительным лицом, за которым у нее могло прятаться все, что угодно. От сочувствия до ненависти.       На поверхности было заметно только привычное внимание и готовность двинуться на перехват в любой момент. — Люди, вежливы, и на мне нет ни одного синяка. Похоже на Феррат? — спросила Аник в ответ.       Может быть, Виктор воспользовался связями покойного Рисполи? Или приобрел собственную частную военную компанию?       В конце концов, кто-то помог ему действительно надежно залечь на дно после взрыва в Вене.       Потом Аник просто оставили под символическим присмотром на одной из засвеченных квартир в Париже, откуда ее и забрали недоверчивые соратники.       Ренар почувствовал себя неуютно. Все это могло быть ловко поставленной на всех них ловушкой, в которой Аник выполняла роль невольного наводчика. Он бы уже не удивился, если бы прямо сейчас на них с неба посыпались бы бойцы Феррат, жандармерия, зеленые человечки или марсиане на треножниках.       Судя по выражению лица, с которым Мартин оглянулся по сторонам, он подумал о том же. Надеяться на то, что парижане действительно сделали отсечку всех хвостов, не стоило. — Расскажите про Брюнсвига, — сказала Юлия, поскольку все остальные молчали.       Аник смерила ее долгим взглядом. Ренар внимательно наблюдал за обеими. — Это же не Зигфрид был вашим идеологом? — Нет. Я считала, что он был его любовником.       Юлия прижала ладони ко рту и попыталась запихнуть смех внутрь. Ей это не удалось. Она смеялась, стирая со щек выступившие слезы, и наконец с трудом выговорила: — Это все… серьезное испытание… для нашей толерантности!       После такого засмеялись все, даже Ганс усмехнулся.       Оказалось, что Аник пару раз нечаянно встретилась с Зигфридом в Париже. Выводы она сделала по манере общения между ним и ее фаворитом.       У Шона были аналогичные догадки насчет Зигфрида и Себастьяна. Они были двоюродными братьями, это объясняло внешнее сходство и не препятствовало более близкой дружбе.       Может быть, в обоих случаях не было никакой «близкой дружбы». Может быть, была в одном или в обоих. — Дайте ей нарезку из допроса Кристофа, которую я сделала для отца, — сказала Юлия. — Аник, вы сейчас сядете рядом с тем парнем и просмотрите примерно час видео. Вам никто не будет мешать. Потом я хотела бы выслушать ваши соображения.       Женщина плавно поднялась с земли. Она двигалась с уверенной точностью, выдававшей силу и прекрасную форму. Мартин молча подал ей планшет, на котором уже была включена запись.       Ренар дождался, пока она отойдет, проследил, как она садится рядом с парнем из «NSK» и только потом спросил: — Вы уверены, что на ней нет маяка? — Драган ее проверил, — ответил Мартин. — Если кто-то это спланировал, то он слишком много поставил на наше раздолбайство. — В последнее время мне это не кажется чем-то из ряда вон выходящим, — опрометчиво заметил Ренар и почувствовал на себе тяжелый взгляд Ганса. — Давай еще предположим, что кто-то совершенно нарочно подсунул нам Выдру? — Давайте рассмотрим эту версию, — развел руками Шон. — Я или Мартин? — Давайте не будем сходить с ума? — сказал Мартин. — Ограничимся идеей, что нам действительно нарочно подсунули Выдру, и это сделал тот, кто знал, что Шон за ним придет, — Юлия махнула в воздухе рукой, словно разгоняя пустую перепалку. — Фридрих? — удивился Майснер. — Скорее его советчик, информатор или кто-то еще за ним. Возможно, этот таинственный незнакомец вовсе не был так уж предан принцу. Планы внутри планов внутри планов. Удивляться тут нечему. Итак, Зигфрид лично имел дело с Сопротивлением, притом с существами, которые путались с экстремистами, которые через одного работали на Рисполи, Виктора и кого угодно еще. — Не с Сопротивлением, а с одним конкретным уродом, — сказал Ганс. — Насчет одного я бы не был так уверен, — заметил Шон. — Заткнитесь оба, пожалуйста, — крайне вежливым тоном сказала Юлия. — Спасибо. Шон, ты много дел через него вел? — Раньше — немного. Он просто служил посредником, передавал информацию мне и от меня. Конечно, он был в курсе кое-чего важного… — А в последние дни? — Много, — мрачно признался Ренар. — Не самые главные, но хватает. Его нужно найти. Я хочу знать, на кого он работает и с какого момента. Почему он сбежал? Мог бы выдумать что-нибудь о том, что делал в Париже… — Нервы не выдержали, — сказала Юлия. — Сначала он не знал, кто его вытащил. Потом увидел тебя и заподозрил, что его раскрыли. Догадался, что нет. Держался. Увидел Аник и психанул. — У него маршрут отхода был продуман, — сказал Майснер. — Он грамотно бежал. — Он же ночью купаться ходил.       Все переглянулись. Ренар знал, о чем думает каждый: хорошо, если действительно купаться. — За домом будут присматривать, — сказал Ганс. — Я там засаду оставил. — Если б я лучше подумала, — со вздохом сказала Юлия. — я бы занялась им. Мне показалось, что эти целят в Ганса и Мартина… — Мне бы тоже так показалось, — сказал Майснер. — Только ты стояла прямо передо мной.       Ренар прикрыл глаза, сдерживая гнев. Разговор недельной давности еще был свеж в его памяти. Все слова и разъяснения после примирения его ни в чем не убедили. Он до сих пор искал подходящий повод и рычаг. Может быть, сейчас… — В Выдру он целился, — сказал Ганс.       Ренар открыл глаза, когда услышал шаги Аник. Отведенный ей час точно еще не прошел, но она уже вернулась — и судя по изменившейся походке, это время стоило ей очень дорого. — Я поняла, — сказала она, возвращая Майснеру планшет. — Подробности излишни.       Ганс резко поднялся на ноги и шагнул навстречу Аник. Остальные тоже встали, приготовившись к худшему. Ганс скрестил руки на груди, но тут же убрал их за спину. Ренар только сейчас заметил, что он опять ходит без фиксирующей повязки. — Что мне с тобой делать? Что? — заорал он. В сосновнике поднялись в воздух устраивавшиеся там на ночлег птицы. — Дай пистолет, — спокойно сказала женщина, глядя ему в глаза.       Ганс слегка отшатнулся, потом запустил правую руку в волосы. Шон видел его профиль — закушенные губы, побелевшие скулы. — Пистолет?! — заорал он вновь, распугивая всю фауну на несколько километров вокруг. — Пистолет тебе? Чтоб красиво застрелиться? Старая романтичная дура! Идеалистка сентиментальная!       Ренар подумал, что сейчас Ганс не играет на публику и не вправляет мозги. Он для разнообразия был абсолютно искренен. На грани истерики и разрядки. Можно сказать, сам переживал катарсис, а не устраивал его другим.       Юлия проскользнула к Шону под руку, обняла его за талию. — Орет, — сказала она шепотом, — значит, не убьет.       Ренар невольно усмехнулся и покрепче прижал жену к себе.              

* * *

— Ты готов это простить? — спросил Майснер.       Ганс осторожно поставил бокал на столик. По мнению Майснера, пить нынче вечером не стоило. Никому. Тем не менее, Ганс заказал в номер коньяк и пригласил всех в их общий номер.       Майснеру деваться было некуда, а чета Ренаров не торопилась.       Отдельные номера Драган счел непозволительной роскошью с точки зрения безопасности, хотя отель для ночевки выбирал сам. Майснер все равно уже настроился на ночлег на природе и был рад крыше над головой. — Ты идиот, — со слегка нетрезвой легкостью выговорил Ганс. — Ты сегодня так любезен со всеми, — сказала Юлия, входя в номер. — Он спрашивает, могу ли я это простить. — Вопрос закономерный, — кивнула она. — Сколько человек погибло из-за этой истории? — Много, — ответил Ганс, наливая коньяк в пустой бокал. — Ну вот… — улыбнулась Юлия.       Юлия взяла бокал и вдохнула аромат. Майснер знал, что она этим и ограничится или при случае избавится от напитка. Хотя вино она пила — немного, один-два бокала. Объяснила как-то, что не опасается ни алкоголя, ни сырых морепродуктов, а также никогда в жизни не болела никакой инфекцией. — Как я могу тут прощать или не прощать? — спросил Ганс уже у нее. — Я хотел ее убить, не отрицаю. Узнать, по какой причине она меня предала, и убить. Но она меня не предавала. — Да? — скептически поинтересовался Майснер. — В Швейцарии мне так не показалось.       Он не настаивал на ликвидации Аник, но считал решение Ганса слишком рискованным.       Там, на берегу моря, Ганс долго орал на женщину в совершенно несвойственном ему стиле. Цензурно, но безобразно. До тех пор, пока она не прервала этот поток оскорблений окриком, резким как пощечина. — Хватит! Мсье Тавитян, вы можете меня расстрелять, но выслушивать ваше хамство я не обязана. — Отлично! — рявкнул Ганс в ответ. — Ты поедешь в Лион, возьмешь там людей и будешь прибирать за собой. Выяснишь все, что можно. Составишь полный список предателей. Попробуешь найти своего бывшего помощника. Стреляться она собралась, — уже тише сказал он. — Дело кто будет делать?       Майснер обалдело слушал это все, стоя по левую руку от Ганса. Таким он старого приятеля еще не видел. Должно быть, никто не видел. Слишком много эмоций. Непривычных, несвойственных. — Кто со мной станет работать? — спросила Аник. — Об этом позабочусь я. Возьми машину и отправляйся. Тебя подхватят. Я жду результатов.       Майснер не спорил тогда. Вмешиваться во внутренние дела сети Ганса он не хотел. Сейчас просто спросил, желая понять, что же происходило у него на глазах.       Выходки Аник обошлись очень дорого. Сам Майснер готов был простить историю со Швейцарией. Все обошлось, в конце концов. В Париже не обошлось. У провала было имя, и это было имя Аник.       Даже если невыгодно акцентировать эту историю перед Советом. Даже если сам Ганс отчасти нес ответственность за случившееся. Даже если теперь она совершит невозможное, чтобы загладить вину… — Прощение… — протянул Ганс. — Что это такое? Я не знаю и знать не хочу. Нелепая постановка вопроса. Кто я такой, чтобы прощать или не прощать? Ответственность на мне.       Майснер подумал, что Ганс пьян куда крепче, чем казалось поначалу. Возможно, запил коньяком анальгетик.       Юлия молча слушала, присев на подоконник. — Отчасти на тебе. Но не ты сознательно отпустил предателя и агента Виктора, — напомнил Майснер. — Если все дело в том, что она существо… — Ну так езжай и убей ее. — Не собираюсь, — покачал головой Майснер. — Я не сомневаюсь, что на нее можно будет положиться. Просто это не в твоем стиле. — Будем считать, что я меняю имидж, — неожиданно спокойно ответил Ганс. — В моем стиле мне сегодня чуть башку не прострелили. Все, хватит глупостей. Можем мы просто расслабиться? — Нет, — сказала Юлия, проходя к двери. — У вас как-то безрадостно. Спокойной ночи, джентльмены. — Зануда, — сказал Ганс. — Даже девушки от тебя разбегаются. — Это от тебя они разбегаются. От меня — только выдры. — Каков, а? — рассмеялся Ганс. — Я не ожидал от него.       Зигфрида уже искала немалая часть Сопротивления и половина «NSK». Пока — безрезультатно. — Почему она за десять лет так и не поговорила со мной? — вернулся к теме Ганс. — Я был рядом. Я делился с ней планами. Я знал, что она меня лично терпеть не может. Потому что я выжил, а он нет. Мне так казалось. Со мной так сложно иметь дело? Я кусаюсь? Со мной нельзя спорить? — Ну… иногда с тобой непросто. — Да брось. Я выслушивал такие бредни… разъяснял и убеждал. Всех, кроме нее. С ней не требовалось. Она все сама понимала. А я ее, получается, нет. Совсем. — Это бывает. Налей мне. — Майснер не хотел пить, но Гансу точно не стоило продолжать.       Хотя, может быть, именно что — стоило. Впервые за те самые десять лет, точнее даже, за десять с лишним, Ганс говорил о себе. Не о своих планах, а о своих чувствах. О своем недоумении и растерянности.       Прямо как все остальные. — Скрытные женщины — это беда, — сказал Майснер.       Ганс вылил из бутылки последние капли и понимающе усмехнулся. — Что ты с ней сделал? — Поговорил. — Она хоть что-то сможет делать на холодную голову? — Сомневаюсь, — сказал Майснер. — Сегодня вышло неплохо, но я бы не рассчитывал на такое везение. — Везение — это если наш принц-полукровка не оторвет тебе башку.       Замечание было неожиданным. Ганс продолжал удивлять. До сих пор он не касался этого вопроса ни в шутку, ни всерьез. — Это мы еще посмотрим, — опрометчиво заявил Майснер. — Ого… — протянул Ганс. — Давайте только потом. Сначала закончим наши дела, а потом как хотите. Хоть дуэль устраивайте. — Бесчувственный ты тип. Нет в тебе никакой романтики, — Майснер очень надеялся свести все к шутке.       Пить наверное не стоило не только Гансу. Сам он чувствовал себя так, словно вернулся на четверть века назад. В ту компанию, где никто и никогда не говорил просто, всерьез и без подколок.       Ренар тогда не сразу привык к их стилю… — Мой специалист по романтике уехал в Лион, — пошутил в ответ Ганс и неожиданно выбранился по-французски. — Спать пора, — глянул на экран смартфона Майснер.       Глаза слипались. Настроение пока еще было неплохим. Ганс тоже немного успокоился и теперь улыбался, втягивая аромат коньяка. На дне его бокала плескались последние капли напитка, который Майснер не любил и не понимал. — Мы справимся, — сказал Ганс.       Майснер кивнул. У него было ощущение, что он довольно долго упирался в невидимую стену — а теперь она рухнула и освободила дорогу.       Из сегодняшнего разговора о тушении пожаров он сделал один простой и важный вывод: ему есть за что бороться.       

* * *

— Где Ганс? — поинтересовалась Юлия за завтраком. — Еще спит? — Нет, — ответил хмурый Майснер, прихлебывая кофе. — Ушел куда-то.       Рядом с чашкой капучино у него стоял стакан апельсинового сока. Ее собственная привычка, отголосок зимних странствий. Сама она пила унылую гостиничную газированную воду. Сегодня не лезло в горло ничего из имеющего хоть какой-то запах. Хотелось нормальной минералки, соленой и с острым колючим газом. Хотелось провести пару недель во Франтишковы Лазне или Подебрадах. — Давно ушел? — спросила она. — Я на часы не смотрел. Я только под утро заснул.       Юлия не удивилась — причины ей были вполне известны. Сама она под утро заснула действительно крепко и ничего уже не слышала. — Шон? — Не слышал.       Их номер располагался в начале коридора, у самого лифта, а второй — в самом конце, у пожарной лестницы. Этаж был на две трети заселен и расслышать одного человека было нереально ни с чьим слухом.       Сначала предположили, что он пошел искать аптеку. Потом набрали номер и обнаружили, что телефон надрывается в номере, на тумбе у кровати. Спросили дежурившего у входа сотрудника «NSK» и услышали, что герр Тавитян уехал на машине в 4:45 утра. При себе имел легкую сумку. Поскольку у дежурного не было задания препятствовать объекту в передвижениях, а также он не был уполномочен задавать вопросы, он просто внес этот факт в дневник наблюдений. — К врачу? — За Аник? — К Коту?       Кот еще накануне утром уехал проворачивать какую-то хитроумную авантюру с участием Кристофа, а потом его еще и обрадовали известием о побеге Зигфрида, так что шустролап застрял в Риеке на несколько дней.       К обеду стало ясно, что не к Коту точно, вероятно не за Аник, и если к врачу — то почему без предупреждения? Оставив телефон, но взяв кое-какие личные вещи…       Подобие ответа нашел Майснер, когда проверял, что осталось в номере, а что пропало. Ответ был размашисто начертан четким старомодным почерком на стандартном уведомлении о правилах пользования номером. Телефон лежал сверху. Просто сначала никто не догадался посмотреть на распечатку.       «Мне надо подумать»

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ