Когда воротимся мы в Портленд...

Как оказалось, внезапное исчезновение Ганса почти никого не удивило. «Такое уже случалось». «Ничего страшного, проявится». «С ним бывает». «У вас же не было ничего назначено?».       Наблюдая в себе нарастающее бешенство, Юлия подумала, что тут сам Ганс непременно что-нибудь схохмил бы об офицерах Кей-Джи-Би, у которых даже кукушка в часах кукукает по армейскому уставу, а трава на газоне растет, равняясь на первого в строю.       Она не была поклонницей строгой дисциплины и не очень высоко ценила командную работу, но реакция Совета Сопротивления показалась ей весьма… характерной.       Больше всех заинтересовалась происходящим Марго. После короткого разговора по скайпу в обтекаемых формулировках, она свалилась в гости. С парой спутников и ящиком отличного эльзасского рислинга.       Внимательно слушая рассказ о предыстории, она кивала. Слухи о Париже, конечно, разошлись по всей Европе и вызвали острое любопытство в Совете. Ганс поскупился на объяснения, обещая все рассказать позже и лично.       Марго, хотя и реагировала на все живо, тоже не была удивлена, даже историей Аник. — Он же совершенно сумасшедший. Неудивительно, да? — сказала она как о чем-то, что подразумевалось само собой. Потом, должно быть, неправильно прочитав выражение на лице Юлии, добавила: — Но он настолько классный сукин сын, что об этом немедленно забываешь.       И вдруг разревелась, уткнувшись лицом в ладони, и виновата в том была точно не половина бутылки рислинга.       Юлия всего-навсего хотела сказать «лично мне он сумасшедшим никогда не казался», но теперь уж было не до того. Она немного растерялась. Марго, леди из оружейной стали, как-то не ассоциировалась у нее с горькими слезами на ровном месте.       «Сколько боли, — подумала она вдруг. — Сколько напрасной боли…»       После трех упаковок бумажных платков и сбивчивых извинений и объяснений про гормоны, Марго пришла в себя, и Юлия спросила: — Ты-то во все это как попала?       История Кота была простой: древняя семейная вражда, бесконечные кровавые счеты. У Элсбет еще проще: Феррат убили ее парня, «самого лучшего в ее жизни». Марго, с ее военной выправкой, казалась человеком с более сложной судьбой.       Марго происходила из семьи, где отец и мать были военными. Отец — офицером Легиона, мать бухгалтером там же. Сама Марго родилась на острове Майот. После возвращения домой она окончила технологический лицей, но вместо университета пошла на службу в жандармерию. Карьера не складывалась. Из нее все время пытались сделать какой-то показательный случай «женщины на службе» в рамках программы феминизации армии. Витрина из Марго получалась неудачная, слишком строптивая и «неблагодарная». Несколько переводов в разные части, участие в программах обмена опытом, даже экспериментальный четырехмесячный турнант на Майот. В итоге она оказалась в эскадроне дорожной безопасности…       Потом была большая авария, в которой, к ее удивлению, Марго должна была не восстанавливать ход событий, а маскировать его. Скандал разросся как снежный ком, дело закончилось увольнением, но она успела узнать и увидеть слишком много странного. На нее напали якобы случайные грабители с татуировками на ладонях, но недооценили ее навыки. Обращение в полицию привело ее в психиатрическую лечебницу. — Я почти как Сара Коннор, — усмехнулась Марго.       Ей помогли сбежать оттуда и кое-что объяснили. Предложили уехать в Латинскую Америку. Марго осталась с Сопротивлением. — Они сказали, у меня паранойя. Это у них будет паранойя.       Было это пятнадцать лет назад, в тот же год, когда и Ганс пришел в Сопротивление.       У Семьи и ее прихвостней был потрясающий дар — плодить врагов, но в том году они собрали особо крупный урожай.       Юлия постепенно восстанавливала характеры и биографии всех, кто мог что-то значить в случившемся. Теперь у нее были время и возможности: после исчезновения Ганса она оказалась в «глазу бури». К ней не проникали звуки шторма. Возможно, захватившая ее работа не была так уж важна и не могла открыть ничего нового. Может быть, была просто причудой. Она никогда не чувствовала в себе призвания к беллетристике, но вместо привычных справок получались скорее эссе. Слова и формулировки приходили сами.       По мере работы ее вниманием завладели трое. Выдра, молодое дарование, сбившее с толку Аник, и покойный Рисполи.       И Шон, и Майснер относились к ее увлечению с энтузиазмом, из которого торчало явственное облегчение, но ей было все равно. Они обеспечивали контакты. Контакты приносили информацию. Встречи и разговоры позволяли не чувствовать себя запертой в четырех стенах под надзором охраны.       За непрочными преградами стен происходил распад привычного всем мира, и для кого-то он был медленным, а для кого-то молниеносным.       Венский дворец после полугода игры во «все хорошо, прекрасная маркиза» разродился полуофициальным сообщением о том, что его величество король поправляет здоровье в частной швейцарской клинике. Подразумевалось тяжелое заболевание с неутешительным прогнозом. Вопрос престолонаследия стал предметом споров обозревателей из светских хроник.       Это предвещало открытую борьбу за власть в ближайшие месяцы. Претенденты и расклад сил вроде бы определились, но пока никто не делал первый шаг.       Феррат вроде бы победила череду расколов и попыток переворота в своих рядах. Новый глава оказался жестче, последовательнее и дальновиднее, чем выглядел первоначально. Тем не менее, организация стремительно слабела с каждым внутренним конфликтом.       Несистемные группировки действовали активно, но хаотично, не позволяя понять, стоит ли за ними кто-то, или они просто поддались общему настроению «ура, движуха!». Даже взятые в прямом столкновении пленные не давали достаточно информации.       Для обывателей все это выливалось в разнообразные политические и финансовые кризисы, локальные конфликты и теракты, создававшие у наиболее внимательных ощущение опасной нестабильности. Для остальных жизнь текла своим чередом: от офиса к дому, от семьи к отдыху, от распродажи к отпуску.       Зигфрид так и не нашелся.       Юлия после двух недель ежедневных сражений с Шоном тет-а-тет, а также с участием Майснера, отца и даже старой ведьмы, наотрез отказавшейся куда-то переезжать даже на время, осталась в Европе. Под надзором «NSK» и без шансов даже просто выйти за порог без охраны. Тем не менее, у нее осталась возможность держать руку на пульсе.       Разговоры. Расспросы. Старые легенды, сплетни и слухи Сопротивления. Пресса и архивы. Личные дела, доступ к которым можно было получить только по знакомству. Знакомства находились. Возможно, Шон и делал все это под девизом «чем бы дитя не тешилось, лишь бы в драку не лезло», но он делал. Кота и Майснера, кажется, интересовали и результаты.       Оказалось, что несложно выйти из колеи, которая вела от одного события к другому.       Глава Феррат в качестве услуги Ренару убрал из всех доступных ему баз любые сведения, которые могли бы навредить ей, Шону и членам Сопротивления. Он не мог перегибать палку, и члены Совета, конечно, не лишились своих роскошных послужных списков, но никаких привязок к событиям последнего времени не было ни у полиций стран Европы, ни у Феррат.       Пока что можно было опасаться только очередных выходок со стороны Виктора и его союзников.       Легально все они были чисты. Это благополучие стоило карьеры какому-то слишком ретивому сотруднику австрийской полиции, который докопался до лакун в записях камер и показаниях свидетелей — впрочем, свалили все на тайные дела Семьи.       Вместо Чехии ей пришлось поселиться на вилле на побережье Маресме, которую выбрали по соображениям безопасности и удобства охраны. Жаловаться было не на что: роскошно обставленный двухэтажный дом с бассейном и собственным пляжем мог удовлетворить самым высоким требованиям к комфорту. Вилла была прекрасна, как картинка из глянцевого журнала, и столь же безлика.       Хотелось переколотить многочисленные элегантные вазы и стеклянные столики.       Зато здесь невозможно было кого-то удивить тем, что молодая иностранка живет с солидной охраной, без которой и шагу ступить не может. На соседних виллах происходило примерно то же самое, а из сурово-бдительных людей с короткими стрижками и военной выправкой можно было бы собрать отделение профсоюза или большой партизанский отряд.       Из чистой вредности она каждый день ездила ужинать в Барселонету. 80 километров туда, 80 обратно. Охрана, три смены во главе все с тем же Драганом, не жаловалась. Может быть, у нее была недостаточно богатая или злая фантазия, и трехчасовой шоппинг в большом торговом центре, катание на канатной дороге и прогулки в океанариуме на полдня вовсе не казались им суровыми испытаниями.       Юлия не хотела, чтоб в «NSK» сочли ее дамочкой, бесящейся с жиру.       Они просто не позволяли ей садиться у окна в кабинке на канатной дороге, на открытой веранде или на переднее сиденье машины. Обычные меры предосторожности.       Ее больше интересовали не игры с охраной, а сведения, которые стекались к ней отовсюду тонкими ручейками. Данные, которые становились историями.       Жил да был чистокровный молодой человек из очень старой римской семьи, давно и прочно связанной с Семьей. В Феррат он, можно сказать, вступил по праву рождения. Его отец и дед состояли там всю жизнь и занимали не последние должности. Дед так и вообще был сторонником и соратником Муссолини, хотя того в доме не называли иначе чем «этот плебейский выскочка». Молодому человеку по имени Маркус была уготована карьера государственного служащего — судьи или прокурора. Маркус сделал только небольшой шаг в сторону, но, по меркам семьи, это было неслыханное нарушение традиций. Он стал полицейским. Он сделал карьеру в полиции и отслужил несколько лет в Интерполе по направлению борьбы с контрабандой наркотиков.       Маркус Рисполи стал отличным детективом, знатоком самых современных методов расследования, включая внедрение и операции под прикрытием, и завзятым технократом. Он применял прослушку и перехваты, работал с данными камер наблюдения и мог на равных разговаривать с сотрудниками отдела киберпреступности. В Феррат он быстро занял довольно высокий пост — и уперся в «стеклянный потолок». Он был человеком, он был технократом и у него не хватало почтения к обычаям старины и романтическим бредням о былом величии, что недвусмысленно проступало на лице в виде скептической гримасы.       Тогда-еще-кронпринц Виктор обрушил ему на голову этот стеклянный потолок, убрав — как поговаривали, не без помощи самого Маркуса, — прежнего главу. Король не возразил, потому что Маркус умело представил деятельность предшественника как череду ошибок и некомпетентностей.       После этого сравнительно понятная история одной карьеры расплывалась, терялась, уходила в зыбучие пески предположений. Майснер был накрепко уверен, что именно с подачи Рисполи в Портленде устроили засаду на короля, в которую они с Гансом так удачно вломились. — Может быть, не лично… но это требовало предательства на самом верху. Сама цепочка командования на это указывает.       Возможно, Рисполи не нравился принц Виктор, но, должно быть, ему куда сильнее не понравился кронпринц Кеннет. Впрочем, так или иначе, но пожать плоды предательства Маркус не успел. Зато, судя по всему, Виктор унаследовал все результаты многолетней деятельности Рисполи по контактам с несистемными экстремистами и внедрению в Сопротивление.       По крайней мере то взбунтовавшееся крыло, которое доставило неприятностей в Париже, состояло как раз из сторонников и поклонников Рисполи. «Молодые и наглые», как охарактеризовал их глава Феррат. Рисполи был для них маяком, примером для подражания.       В Париже они искали Кристофа, чтобы вернуть его, прежде чем Виктор узнает о таком феерическом провале, а любая из дворцовых партий воспользуется показаниями.       По факту, большим провалом в Париже Ганс был обязан Коту, его операции прикрытия после взрыва в Вене и придуманной им интриге. Шустролап, видите ли, хотел проверить, кто клюнет на наживку в виде телефона и кредитной карты Кристофа.       Клюнул четырехметровый тунец, перевернувший лодку.       Рисполи, Брюнсвиг и молодое дарование — все три истории сходились в парижском Сопротивлении.       С Зигфридом-Выдрой определенности было куда меньше. Еще один молодой аристократ на службе Семьи, только из семейства существ. Карьера была уготована ему еще до рождения. Зигфрид был сотрудником протокольной службы. Очень старательным и ревностным в исполнении своих обязанностей. Настолько, что в итоге он стал доверенным лицом его величества и сотрудником для деликатных поручений.       Какие и чьи деликатные поручения привели его в Париж в компанию молодого дарования, можно было только гадать. Это началось еще лет пять назад, не меньше. Тогда еще были живы и король, и Эрик, и Рисполи, и многие другие.       Зигфрид в силу своей должности всегда много разъезжал по всему миру и его поездки и контакты не привлекали лишнего внимания. Он был двоюродным братом Себастьяна и мог с ним встречаться, не вызывая подозрений. Себастьян был уверен, что завербовал его и представил Ренару в качестве идеального связного для дворцовой группировки. Теперь ответ на вопрос «кто кого завербовал на самом деле», представлялся по меньшей мере неоднозначным.       Когда Выдра увидел Аник, он, должно быть, больше всего испугался, что о второй половине его деятельности узнает Ренар. Сам-то он о ней молчал, и теперь поздно было объяснять что Шону, что Гансу, что он просто служил его величеству и выполнял его поручения.       Эта часть истории заинтересовала Шона больше прочих. Он мрачно выслушал рассказ и сказал, что знает теперь, кто сдал Себастьяна и зачем тот возвращался вопреки прямому приказу.       Может быть, заключение было необоснованным. Может быть, Шону просто нужен был кто-то, чтоб повесить на него вину за гибель Себастьяна.       Самой Юлии это казалось если не правдивым, то достаточно правдоподобным вариантом. Неплохим предположением. Как известно было и самому Шону: «When you assume, you make an ass out of you and me»*.       Ее больше волновало другое соображение: на кого Зигфрид работает до сих пор? Если бы «бедному Выдре» было некуда пойти, он бы не сбежал, а наверняка начал бы каяться, отвираться и объяснять свои прошлые ошибки. Если бы он сбежал просто на нервах, «NSK» давно нашла бы его. Он ушел на дно мастерски. Во всех смыслах.       Где он теперь собирался всплыть?       О молодом даровании, внедрившемся к Аник, было известно еще меньше. Имя — наверняка фальшивое, описание внешности и несколько случайных мелких фото — наверняка уже неактуальные. Возраст приблизительный. Происхождение туманное. Видовая принадлежность — нетопырь. Опасное в прямом конфликте существо, но — из наиболее адекватных и легко адаптирующихся к любой среде.       Когда все только началось, ему на вид было не больше двадцати трех — допустим, даже лет на 10 больше. Конечно, он был не только талантлив, но и хорошо подготовлен. Терпелив, последователен, методичен. Артистичен и убедителен до крайности. Хороший психолог, эрудит и отличный оратор. Сборище достоинств, среди которых главное — умение втереться в доверие и выглядеть совершенно искренним.       Наглый. Наглый до крайности, за пределами всякого разумения. Сдав частоты, он не ушел немедленно, он остался — должно быть, прикрывая свою сеть. Не просто сумел заморочить голову Аник, оправдав свое предательство, и уйти целым. Ушел так, что она даже не подумала зачищать его контакты. Холодная дерзость, тонкий расчет…       «Такие существа, — пришла к выводу Юлия, — так просто из игры не уходят…»       Зато в последние полгода из игры выбыли слишком многие, от короля до Френе и от Пилар до главы Жнецов. Это могло испортить любую операцию под прикрытием и похоронить любой многолетний план под руинами структуры.       Внедрение и вербовка — тонкая, индивидуальная работа…       Она искала связи, параллели, совпадения. Пыталась услышать между строк голоса. Пока ничего не бросалось в глаза, кроме принадлежности двоих из трех к старым семьям на службе Семье. Как сказал о них Шон — «эти из тех, кто считает, что король голова, а они — шея». Забавная переделка русской пословицы о семейной жизни служила исчерпывающей характеристикой этой группы.       Майснер воспринял анализ как руководство к действию: отыскать и допросить кого-то из парижских предателей. Задача выглядела сложной, но выполнимой. Аник горела желанием сотрудничать и готова была клювом землю рыть, чтобы этого добиться.       Данные о группе аристократов заинтересовали главу Феррат. После этого он с большим удовольствием пошел на прямой контакт и был готов менять информацию на анализ.       Одним из главных недостатков виллы неподалеку от Йорет де Мар было наличие соотечественников не только в самом городе, столице курортных тусовщиков, но и вокруг. Юлии казалось, что они скупили практически всю недвижимость на два десятка километров вдоль побережья.       Она даже понимала, почему именно этот район показался Драгану наиболее безопасным. Чужие были видны здесь всем и каждому, а охранники с разных вилл действительно образовали какое-то подобие профсоюза.       Зато их клиенты были по большей части невыносимы. Они не только орали как разносчики воды на турецком базаре, по поводу и без. Они, собственно, так разговаривали — между собой, с детьми, с няньками и прислугой. Они еще и слушали музыку на такой громкости, что Драган возводил глаза к небу и говорил, что весь «гребаный Гарлем» можно расстрелять, а они и не услышат.       Слушали, разумеется, не Бетховена.       После 11 вечера Юлия развлекалась, вырубая колонки, телевизоры и радио на расстоянии. Удовольствие, которое это доставляло, не объяснялось только успехами в тренировках.       Саму ее более всего раздражал еженощный визит вертолета. Дважды за ночь он пролетал вдоль береговой линии. Кто-то из государственных служб патрулировал побережье на предмет беженцев. Жалобы в коммуну ни к чему не приводили.       Она подружилась со всей обновленной La Scorta, пообщалась со всеми, с кем хотела — лично или по защищенной связи, — и накупалась в море до того, что в воду больше не тянуло ни в жару, ни на закате. Составила все мыслимые и немыслимые отчеты и справки для отца, главы Феррат, Шона, Майснера, Марго и всех прочих, кто справедливо считал, что от безделья не бывает веселья, а потому помогал ей повеселиться.       Жила наконец-то в своем ритме. Занималась наконец-то тем, к чему была способна более всего прочего. Постепенно и с удовольствием становилась медлительной, неповоротливой и сосредоточенной на себе.       La Scorta наконец-то осознала очевидное и теперь по сто двадцать пять раз на дню интересовалась, можно ли сеньоре то или это. Почему с переездом в Испанию она стала сеньорой, Юлия предпочитала не уточнять. В более официальных случаях они вообще называли ее миссис Ренар, начисто игнорируя юридические детали.       Фразу «я не больная», она произносила уже автоматически, иногда сокращая до взмаха руки.       Сам мистер Ренар на вилле не жил. Майснер тем более. Чем ближе было лето, тем больше ее это радовало. Один за две недели боев после отбытия Ганса ухитрился сказать ей, кажется, все мыслимые и немыслимые гадости, и за половину даже не просил прощения. Демонстрировал властный характер и доминантное положение, видите ли. Переживал за нее и детей, понимаете ли.       Другой гадостей не говорил, ничего не требовал, не приказывал, не давил и не переживал так, чтоб от его переживаний давление повышалось не только у него, но и у нее и у всей охраны. Он просто вел себя так, словно они уже успели обвенчаться, а она просто забыла, когда это радостное событие случилось.       Если бы это было правдой, из доброго рыцаря получился бы идеальный муж.       К сожалению, точно так же считал и отец. О чем и долбил с методичностью дятла.       К еще большему сожалению ее законный пусть не перед миром людей, но перед миром существ муж предпочитал вести себя так, словно решил доказать и ей, и тестю, что «геноссе партизан», как Майснера прозвал отец — гораздо более ценное приобретение для семьи Михайловых.       Шон довел ее до первого в жизни приступа мигрени, к счастью, недолгого. Достал даже Драгана, который хотя и не вмешивался в личную жизнь клиентов, но вежливо интересовался, когда Ренар планирует приехать в следующий раз, и молча выражал явное облегчение, услышав, что дня через три или через неделю.       La Scorta болела за хозяйку, а не за хозяина.       Он переживал, что с ней что-нибудь случится. Он пытался запретить ей выезжать из поселка. У него был еще миллион дурацких идей, продиктованных общим беспокойством, более напоминавшим качественную паранойю. После каждой ссоры она обещала себе больше не реагировать, со всем соглашаться и ни с чем не спорить — все равно в вопросах безопасности она полагалась на охрану, а не на представления Шона о правильном.       Не получалось. Он находил, за что зацепиться.       На крайний случай в запасе всегда была сцена ревности к Майснеру.       Ей все чаще хотелось напомнить Шону, кто ее во все это втравил. Кто, как, когда и при каких обстоятельствах. Ей все меньше хотелось понимать и помнить, что он ведет себя так из-за беспокойства. Ее все больше интересовали ее собственные чувства, настроения и состояния — и бестолковые ссоры, сотое по счету объяснение на тему возвращения в Портленд и ревность их не улучшали.       В один прекрасно начавшийся, но отнюдь не прекрасно закончивший вечер она сказала: — Все. С меня хватит. Это была последняя сцена на ближайший год. Бронирование исчерпано. Следующий раз я просто уйду. — К кому? — К отцу! — отрезала она. — Этот уровень стресса меня не устраивает. Я тебя люблю, но сейчас я должна заботиться о себе.       Ядовитое продолжение «если больше некому» осталось невысказанным, но словно бы повисло в наступившей тишине.       Отец с матерью ссорились всю жизнь и по каждому поводу. По общему мнению, более разных и неподходящих друг другу людей невозможно было и представить. Тем не менее, они прожили вместе уже полвека. Не прекращая ссор.       Юлия не боялась конфликтов. Никто из детей, выросших в ее семье, не боялся, все выросли с твердым убеждением, что громкая драма крепкому браку не помеха. Родители любили друг друга и никогда всерьез не задумывались о разводе. Просто она, в отличие от темпераментной матери, не находила в них никакого удовольствия. В отличие от упрямого, но терпеливого отца не могла игнорировать громы и молнии над головой.       Она могла обратить любую выходку, любую реплику к своей пользе. Практически на автомате. Чаще всего она так и делала. Тем не менее, бесконечная коррида не вписывалась в ее представления о нормальной жизни.       Полная гармония и идиллия — отчего-то тоже.       Она сама не знала толком, чего хочет. Отец это называл «не то конституции, не то севрюжины с хреном». Если все ведьмы именно так себя чувствовали, это многое объясняло в их поведении.       Лучше всего она чувствовала себя в одиночестве за работой. Идеальный вечер — на вилле, в обществе ноутбука и La Scorta. В Барселонете, в том же обществе. На пляже. На шумной площади Йорет де Мар. Среди чужих людей, которые от нее ничего не хотели. От которых она ничего не хотела.       Однажды это наполовину уютное монотонное существование, в котором хуже всего была постоянная боль в спине и ногах, разбилось одним звонком.       Она закончила разговор и вышла на балкон. Отсюда было видно море, воздух пах солью и нагретым песком. Лазурная гладь воды смыкалась с раскаленным лазурным небом. Жара начиналась почти сразу после восхода солнца и к полудню заставляла прятаться в тень всех, кто был в своем уме.       Как ни странно, в жару она чувствовала себя неплохо. Она никогда не обгорала и раньше, но теперь кожа словно впитывала бешеное июньское солнце. Просила еще и еще. Переставала болеть поясница, и Юлия чувствовала себя раскаленной латунной статуэткой, литой и звонкой.       Она свесилась с балкона и позвала Драгана. — Майснера ко мне. Немедленно.       Выражение лица серба она видела даже против солнца, через зеркальные очки и тень от козырька кепки. Персональный сторож, даже в такую жару ходивший в черной футболке, обалдел, хотя и постарался не подать виду. — Откуда угодно, — добавила она.       Балконы эти испанские словно для того и созданы были — выходить, в ореоле полупрозрачной кисеи штор, и повелевать.       До того, как La Scorta объявила, что гость… доставлен, Юлия успела искупаться. Ее это совершенно не остудило. Напротив, первое растерянное негодование переплавилось во вполне определенные претензии. — Кто из вас троих растрепал о революции Ганса? — спросила она вместо приветствия.       Она еще надеялась, что он скажет «Кот, наверное?», и можно будет извиниться и списать все на свое состояние и свойственные ему причуды. Убить подлую тварь и все такое… — Шон. — А ты знал? — Да… а в чем…       Напольную вазу она швырнула мимо нарочно. Рядом, но мимо. Швырнула бы прицельно — убила бы. — Вы понимаете, что вы не только меня подставили? Что вы его… считай, убили? — Да в чем дело?! — заорал он в ответ.       Она удивилась — не вопросу, а тону. Удивление отчего-то было приятным, хотя и неуместным сейчас. — Угадай, от кого я об этом узнала. От кого. Потом подумай, почему я ни слова об этом не сообщала. Головой подумай. Для разнообразия.       Майснер склонил голову к плечу, смерил ее взглядом. Потом посмотрел на темно-лиловые осколки за спиной. Вытряхнул какой-то из свежей стрижки короче обычного. Он сильно загорел и, может быть, из-за этого казался старше. — Я не буду играть в загадки. Рассказывай, — велел он.       Она рассказала, что ей позвонил отец, до которого дошла информация о планах Ганса. Отец был недоволен в квадрате — и самими планами, и тем, что она их скрыла. Майснер, судя по выражению лица, был неприятно удивлен. Для него все выглядело иначе.       Шон, по его словам, использовал информацию дважды. Слил ее паре контрагентов, чтобы использовать в своей игре на уровне Евросоюза. Слил ее Марго и Элсбет, по мнению Майснера — чтобы те потихоньку начинали внедрять ее на уровне Совета. Те тоже были не в восторге от услышанного, но Ренар был пламенным проповедником идей Ганса. Аргументированно и пылко защищал их от возражений…       Майснер был начисто уверен, что в этом вопросе Ренар действует заодно с Гансом и на благо Ганса. Он был этим очень недоволен, но мог только выражать свое недовольство Шону и приберегать аргументы для встречи Совета.       Драган принес кофе. Он его прекрасно умел варить. Кофе по-сербски был похож на кофе по-турецки, только вдвое крепче. Его можно было не пить, а сразу намазывать ложкой на печенье.       Юлия поставила пустую чашечку на пол и сосчитала про себя до десяти. — Ты помнишь, о чем мы говорили в поезде? — Майснер нахмурился и кивнул. — Шон никогда не собирался поддерживать всю эту революционную манию. Он в тот же день сказал мне, что надеется, что Ганс остынет, а дальше как-нибудь образуется. Только он никогда ничего не оставляет на самотек. Как-нибудь само — такого слова в его лексиконе нет. Он просто хоронит эту идею, пользуясь удобным моментом.       Такое количество кофеина или такие новости Майснеру на пользу не пошли. Он побагровел под загаром и вылетел на балкон.       Юлия вышла следом. Встала с ним плечом к плечу, тоже уставилась на море. Потом положила руку ему на предплечье. — Я думаю, он хотел и запугать кого-то… после новостей о консолидации Сопротивления эту угрозу приняли всерьез, верно? И подготовить почву для массового отказа в Совете. Только он не учел, как именно это будет воспринято в Москве. — Как? — Рефлекторно… — вздохнула она. — Не знаю, как тебе объяснить. Если бы ты получил сведения о том, что некто действительно всерьез собирается… воскресить Третий Рейх, и что у него есть все шансы сделать это? С теми же последствиями, с теми же жертвами?       Майснер пожал плечами. Аналогия действительно была не самая наглядная. — Я постараюсь объяснить, что это — дезинформация для запугивания некоторых объектов. Но вы сделали все, чтобы я больше не считалась доверенным источником. Извини, что наорала. — Ничего. Я сам виноват. Как ты? Как обследование?       Юлия не удивилась, что он помнит дату. Он постоянно показывал, что помнит такие вещи. Даже слишком хорошо.       Она и без УЗИ знала, что все замечательно, но согласилась потратить день на плановое обследование, чтобы отмахиваться от остальных не словами, а заключением. Одна копия отправилась в Москву.       То, что беспокоило ее саму, с нормальным человеческим врачом обсуждать было бессмысленно. — Прекрасно. — Отлично. Черт!.. — он грохнул кулаком по мраморному парапету. — Я не могу с ним работать! Я же заранее знаю, что он скажет. — «Разве ты не этого же хотел?» — Вот именно! — Если бы он хотя бы сказал отцу… а так получилось очень некрасиво. Отец не будет слушать ни меня, ни тебя. Будет полагаться на другие источники. — Меня? — Вообще-то он очень высокого о тебе мнения. — С чего вдруг? — Можешь считать, что ты широко известен не только в узких европейских кругах, — улыбнулась она. — Я серьезно. Но в данный момент это нам не поможет. Шону тем более. Если отец говорил только о Гансе, это не значит, что ему сообщили о Гансе. Я даже уверена в обратном. — Ему сообщили про Шона? — Боюсь, что так. Отец не поверит в то, что Шон это выдумал сам, и все объяснения будет воспринимать как попытки выгородить друга. Знаешь, что хуже параноика, за которым действительно следят спецслужбы? Параноик, за которым следят спецслужбы, потому что он сам сотрудник спецслужбы. Они, между прочим, следят. Коллеги и сотрудники, в том числе. Ждут ошибок и просчетов. Ваши дрязги в Сопротивлении по сравнению с этим — детский лепет на лужайке. — Тогда бы он тебе не звонил, — сказал Майснер. — Ты… знаешь моего отца лучше меня? — отойдя на шаг, спросила Юлия. У нее под ногами стояла очень соблазнительная кадка с опунцией… — Нет. Я знаю логику таких операций. Ты ничего не узнала бы. Никто бы не узнал. Он бы просто не вернулся.       Спрашивать его «чего же на самом деле хотел мой отец?» было нелепо, но Майснер был прав. Отец вообще не заикнулся бы. Ни с учетом ее положения, ни без учета. Необходимость продиктовала устранение кого-то, но дочери знать об этом незачем. — Верно. Я должна была об этом подумать. Извини. — Ничего, — сказал он, глядя за горизонт. — Все в порядке. — Не хочешь искупаться? — В такую жару? — удивился он. — Не, я бы выпил чего-нибудь холодного. — Это к Драгану — у него в холодильнике пиво есть. Иди вниз. Меня от одного запаха мутит. Я тебя ни от чего важного не оторвала? — Ну вообще-то… — замялся он. — Нет, ничего страшного. — Ладно… — она вздохнула, подумав, что от этой терпеливой вежливости хочется бежать как можно дальше. — Шону ничего пока не говори. Я сама. — Хорошо.       Она чмокнула его на прощанье в щеку и с облегчением проводила взглядом.       Ей было о чем подумать.              * * *       Он точно знал, что упустил свой шанс. Возможно, последний. Видел, что за карты пришли ему в руку — и ни одной из них не воспользовался. Он мог. Проще простого было разыграть ситуацию в свою пользу. Даже притворяться и играть не пришлось бы. Просто не затыкаться…       Он чувствовал себя законченным дураком. Видел каждую возможность, и каждую не использовал, а бездарно упустил. Просто не мог перешагнуть через что-то. Не вовне. В себе самом.       Шон бы на его месте не церемонился.       Даже не нужно было обманывать или клеветать. Ничего лишнего не нужно было. Только сказать правду: ему нельзя просто доверять. С ним нельзя ничего делать вместе. Он солжет, использует и предаст. Та история с визой. Эта история с Гансом. Их будет еще сотня. Я больше не могу ему доверять, и ты никогда не сможешь. Он так понимает дружбу и любовь. Вот так. Никогда иначе не будет. Это больно и трудно принять, но это неизбежно…       Подействовало бы. Он знал, что подействовало бы.       Но он промолчал, ушел, наскоро выпив пива с Драганом, и не мог отделаться от мысли, что симпатичный мужчина напротив может тоже оказаться информатором. Даже не увидит в этом чего-то неправильного. Просто расскажет своему начальству — кто был, о чем разговаривал.       Кто его начальство? Ренар и Зоран Николич. Вот обоим и расскажет.       «Может быть, не стоило отказываться от предложения искупаться?»       Теперь уже было поздно. Просьба не говорить Шону, на которую он бездумно согласился, теперь казалась невыполнимой. Опять же, было поздно.       Острое чувство собственного идиотизма подкреплялось жарой и палящим солнцем. Предлагали ж ему остаться до вечера, до ужина. Предлагали и подвезти до Барселоны, а не до остановки автобуса…       Майснер уже никуда не торопился. Встречу, с которой его так неожиданно сорвали, все равно пришлось перенести на следующий день. Он был совершенно свободен на ближайшие сутки. Ренар куда-то уехал, а куда и надолго ли, Майснер не интересовался.       До сегодняшнего дня у них были идеальные рабочие отношения. Лучше, чем у родных братьев, если вспомнить, что у Ренара был за брат. Гораздо удобнее, чем двадцать пять лет назад. Каждому так хотелось вцепиться другому в глотку, что оба самым тщательным образом избегали любых острых углов и споров.       Три месяца прошли в слаженной и плодотворной деятельности и взаимной предупредительности.       Под носом у Майснера, с его участием и его руками Ренар провернул один из своих планов — и на что тут было жаловаться?       Он прекрасно знал, что скажет Шон в ответ на любые претензии.       «Разве ты не хотел утопить этот план на выходе из дока? Я не хотел ссориться с ним тогда, в том его состоянии, но я не мог позволить этим планам реализоваться — и я нашел способ. Разве ты не понял? Я думал, что ты все понимаешь и со мной полностью согласен. Я думал, что мы заодно…»       Сидя у окна и подставляя лицо под ледяную струю воздуха. Майснер спросил себя: «Может быть, я злюсь потому, что он опять меня обошел? Справился там, где я растерялся? Пусть с ошибками и, возможно, с серьезными последствиями — но действовал там, где я не знал, что делать?»       «Нет, — ответил он сам себе. — Я злюсь, потому что меня обвели вокруг пальца, использовали и выставили дураком там, где я рассчитывал на обоюдное доверие и сотрудничество. А какое право я имел на них рассчитывать? Не я ли первый нарушил эти обязательства по умолчанию?»       Поселившись в Барселоне, он раз в три-четыре дня менял отели и паспорта. Небольшие гостиницы 2*, в которых было полно туристов эконом-класса и студентов, а персонал состоял в основном из иммигрантов, были безопаснее и удобнее всего. Тесно и шумно, зато легко затеряться среди тысяч других людей, похожих на тебя.       Ренара в такие места было не затащить. Майснер и не настаивал.       Переулок возле Рамблы не затихал до утра, но ему никогда не мешал шум под окном. Зато с балкончика номера на втором этаже запросто можно было спрыгнуть вниз, если бы на этаже возникли проблемы. Заинтересовать он при этом мог бы разве что пару любопытных туристов. Обитатели квартала Раваль были не из тех, кого можно шокировать выходом с балкона вместо двери.       Если бы у него было меньше денег, а ситуация была более опасной, он бы не без удовольствия устроился в спальнике поближе к полицейскому участку. Не раз так и делал в прошлые годы. Июньские ночи были достаточно теплыми.       Когда в 7:15 зазвонил телефон и на экране высветился номер виллы, он уже знал, что случилось что-то очень плохое. Если бы он понадобился для разговора, его могли позвать раньше или позже. В семь там происходила пересменка. Десять минут на оценку обстановки, пять на связь с цепочкой командования…       Он не хотел пока думать, почему оказался так высоко в этом списке. Может быть, Ренар уехал из страны.       Они старались не знать о действиях друг друга больше, чем необходимо. Принцип «Donʼt ask, donʼt tell» соответствовал и требованиям безопасности, и желаниям обоих.       Известия влепили ему под дых.       Майснер поднял голову от трубки. Птеродактиль с фасада дворца напротив топорщил крылья и разевал клюв так, словно злорадствовал.       Потом время тянулось медленно, как патока. Он ждал машину. Ехали через утренние пробки. Избегали встречи с полицией, которая очень хотела знать, кто пожаловал на место преступления. У Майснера было удостоверение сотрудника «NSK», но он не хотел рисковать. Ждали, пока полиция отпустит Сергея, старшего второй смены.       Парень знал по сотне слов на пяти языках, половину из них составляли команды и оружейные термины. Разговаривать с ним было все равно, что объясняться с торговцем на базаре. Жесты и эмоции заменяли лексикон.       Все было действительно очень плохо: три трупа и ни следа Юлии.       Соседи ничего не слышали. Ни шума, ни выстрелов.       Погибшие бойцы не успели воспользоваться тревожными кнопками. Ни один.       В руках у Сергея было объяснение, как это вышло: пустая цилиндрическая жестянка без маркировки. Оболочка газовой гранаты. — Усыпили, потом стреляли. Двое ничего не слышали. Один — стрелял. Драган. Ранили в грудь. Добили. Там, на пляже. — Жестами и на немецко-испанско-английской смеси объяснял Сергей.       Показывал странно. Рисовал руками в воздухе силуэт и на нем показывал, куда стреляли. Майснер зачем-то вспомнил, что показывать на себе — якобы плохая примета. Он не хотел идти смотреть на тела и не хотел смотреть на фото. Пришлось.       К полудню на вертолете с фирменным логотипом прибыл сам владелец «NSK». Майснер его раньше не видел и теперь рассмотрел с интересом. Плотный, приземистый, с непропорционально широкими плечами и длинными руками. Короткий ежик снежно-белых волос, какие бывают только у бывших брюнетов.       Место преступления вдруг забурлило, словно в кислоту бросили кусок цинка. Уверенная, жесткая и энергичная манера отставного генерала взбодрила даже полицию. До прибытия на место он распоряжался по телефону.       Майснер пробился через окружение. — Я знаю, что здесь случилось.       Темные живые глаза скользнули по нему. — Вертолет, — сказал Майснер. — Пролетал каждую ночь. Соседи привыкли. Полиция или береговая охрана. Они забросали дом и двор газовыми гранатами, потом вошли со стороны моря. Расстреляли спящих.       Николич молча кивнул и встретился с ним взглядом. Они оба знали, насколько это плохой признак.       Операция была дорогой и проведена очень профессионально. Вертолет и катер. Газ, явно не из полицейского арсенала. Точность, четкость и дерзость. И — избыточная, ненужная жестокость. Ренегаты из Феррат? Возможно… — Где Ренар? — Не знаю, — ответил Майснер. — Летит из Брюсселя, — ответил кто-то из окружения. — В 12 приземлился. Машиной быстрее.       Николич вскинул к лицу запястье с крупными часами на потертом кожаном браслете. Ничего не сказал.       Потом Ренар добрался до виллы, и Майснеру пришлось слушать получасовой скандал между ним и генералом. Маловменяемый Шон выставлял претензии по поводу похищения и уровню оценки рисков.       Николич отвечал, что в заданных условиях, где требования по комфорту стояли намного выше требований по безопасности, это на Ренаре лежит вина за гибель трех отличных бойцов. Оценка рисков требует честности, а вот это вот все сообщал, выбирал и утверждал лично господин Ренар. — Я предлагал вам иные варианты, более надежные. Вы их отвергли как недостаточно удобные. Этот дом не рассчитан на оборону от подобного нападения. Вы это понимали. Я вас предупредил.       Майснер не очень интересовался исходом битвы кита и слона. Он понимал чувства Шона. Он понимал, что на карту поставлена репутация Николича: потеря второго подряд VIP-клиента в его профессии равносильна приглашению к самоубийству.       Еще он прекрасно помнил, кто именно отказался от всех мало-мальски защищенных вариантов, которые действительно предлагали «NSK». Не Шон и не Николич. Сама Юлия.       Она не пожелала жить ни в уединенной альпийской деревне, ни на военной базе. Она неоднократно послала всех к черту и обещала уехать в Прагу одна. Грозила пригласить родню, если ее будут к чему-то принуждать. Те еще были две недели, прежде чем все сошлись на этой проклятой вилле.       Напоминать об этом смысла не было. Скандал между партнерами по бизнесу все равно был неизбежен. На связь с ними все равно никто не выходил. Майснер прекрасно знал, что это не похищение ради выкупа. Разве что выкуп будет выражаться отнюдь не в финансах.       Все же это было похищение, а не убийство.       Оставалась какая-то надежда.       Не для Драгана и двух его товарищей.       Когда скандал улегся, продолжилась работа. Точнее, она и не прекращалась, просто дом все некоторое время обходили стороной. За это время Майснер успел определиться, кто здесь кто — вот полиция, вот целая куча сотрудников «NSK» и еще подъезжают новые. Эксперты, переговорщики и еще непонятно кто.       Ему не нравилось, что дело получило официальный ход. Полицию, увы, вызвали соседи, и избавиться от нее ввиду трех трупов на территории не было никакой возможности. Кто и каким чудом ухитрился скрыть от них часть, касающуюся похищения, Майснер не узнал и не стремился.       Он и так странно себя чувствовал, когда именно к нему обращались слишком многие. Сначала он думал, что это только потому, что Ренар и Николич заняты своим скандалом и выяснением, кто виноват. Потом скандал кончился, а роль главного представителя потерпевшей стороны с него никто не снял.       Майснер несколько раз порывался сказать, что он — не коп, коп тут Ренар, ему и руководить всей этой полицейской работой, а он разве что мог бы пригодиться, думая за противника. Так уж сложилось, что ему привычнее быть по другую сторону…       Потом он посмотрел, как Ренар разговаривает с теми, кого Майснер к нему перенаправил. Скрипнул зубами, разрулил пару зарождавшихся свар с рукоприкладством. Понял, что пока — придется. При всем том, что ему хотелось сказать Шону и сделать с ним — даже не за вскрывшуюся вчера историю, а за нынешнюю ситуацию, — сейчас было не время его бросать наедине с этим всем.       Сделать хотелось… многое. Он помнил, конечно, две недели скандала — и все же Ренар должен был настоять. Обязан был. Не должен был уступать.       Правда, сам Майснер тогда спрашивал что-то вроде: «Я не понял — вы собираетесь оставить меня разбираться со всей кучей вопросов? В одиночку?», и Юлия размахивала этим как важным аргументом. Он просто не хотел с ней расставаться. Не мог себе представить, что больше не увидит. Готов был на что угодно.       «Даже на это?» — спросил издевательский голос внутри.       «Пока что не время» затянулось надолго. Шону нужна была хорошая порция успокоительного, если на него оно, конечно, действовало.       Желающих подойти к Ренару со шприцем или таблеткой не наблюдалось.       Самому Майснеру нужно было решить, рассказывать ли Николичу о вчерашнем. Могло ли все это прийти со стороны Москвы, или это заведомо ложный след и не нужно никого сбивать.       Отец Юлии вовсе не казался ему извергом, но у него были свои проблемы и соперники. Сочетание мастерства и безжалостности… да, это могло быть делом рук людей оттуда. Может быть, именно об этом хотел предупредить московский глава Гриммов.       Он думал недолго. Пробился к генералу, поднялся с ним наверх и рассказал все в подробностях, которых знал не так уж много. На полу возле смятой постели валялась очередная жестянка, оболочка гранаты.       Вот так они это и сделали. Выстрелили с борта вертолета внутрь гранатой. Окно наверняка было открыто, только шторы задернуты…       Николич слушал внимательно, кивал по ходу рассказа. — Ну вряд ли это Юрий… — сказал он в итоге и взялся за телефон, показав другой рукой Майснеру на лестницу.       Майснер приподнял бровь, но Николич уже отвернулся. Подслушивать беседу генералов смысла не было, вряд ли они стали бы говорить на немецком или английском.       На лестнице он не стал спускаться прямо вниз, а присел на ступеньку ниже пролета.       Больше всего ему хотелось незаметно уйти и самостоятельно заняться розысками. Ресурсы? Возможно, они куда меньше, чем объединенные возможности Ренара, «NSK» и Москвы. Тем не менее, он мог бы кое-что сделать силами Сопротивления.       Сам. Без этой мешанины лиц и фамилий, званий и профессий. Большая, неповоротливая машина двигалась слишком медленно. Уже прошло не меньше семи часов, а ничего толком не было выяснено. Или выяснено? У кого спрашивать? Кто держит в руках ниточки? К кому стекаются результаты?       К Николичу с его жестами?       Можно было бы повиснуть на нем и заставить отчитываться, хотя бы от имени Ренара, но…       Майснер не умел так работать и не хотел скоропалительно учиться. Он был здесь бесполезен.       Из внутреннего двора доносились голоса. Зарождался очередной скандал. Майснер поднялся и вышел вон. Спас девицу в черной форме с чем-то типа портативной радиостанции на ремне через грудь от Ренара. Крепко взял того под руку и потащил на кухню. Толкнул там на стул.       Достал из холодильника две бутылки пива. Вздохнул про себя, вспомнив, как сутки назад они сидели тут с Драганом. — Пей давай. — Я это не люблю… — скривился Шон на какой-то местный сорт. — Пей без любви. Давай, залпом… — Дождался, пока тот выхлебает все прямо из горла. — Перестань всех доставать. Ты же сам коп. Ты себя поставь на их место? Ты где родственников обычно держишь? Когда у нас появится информация, мы с вами свяжемся и все такое? Вот… или сядь и не мешай, или возьми себя в руки и займись делом.       Ренар молча слушал. На лице его отображались одна реакция за другой. От «я коп, мне и виднее» до «а ты кто такой, чтобы мне указывать?» и многое прочее, вполне понятное в его положении.       «Плохая была идея», подумал Майснер, когда Шон скривил рот в ухмылке и поднялся со стула. — У меня тоже есть для тебя совет. Поменьше лезь в чужие дела.       Драки Майснер не боялся. Ренар — серьезный противник, конечно, но, возможно, всем стало бы легче… — Они для меня не чужие. — Неужели? — Ренар ударил, не разрывая зрительного контакта.       Хороший был бы удар, если бы пришелся не по стене. Майснер позволил ему промахнуться еще дважды, потом пропустил удар в корпус — уже далеко не такой внушительный. Шон едва ли был настроен драться всерьез, скорее выпускал пар. Раз пять еще промахнувшись и в итоге поскользнувшись, он плюхнулся обратно на стул, с размаху сбив пустую бутылку на пол. Осколки брызнули во все стороны.       По итогам пострадала лишь кухонная обстановка. — Еще пива? — У-гу… — Как они выследили этот дом, ты уже думал? — Не особо сложно, — буркнул Шон. — Проходной двор… — Меня беспокоит вертолет. Если полиция заодно с ними… — Не было никакого полицейского вертолета! Я проверил! Это с самого начала были они. Два месяца тут летают, а этим дуракам без разницы… — Этого не может быть. Значит, это не местная полиция, а береговая охрана или еще кто-то. Я сам его видел. — Видел он… я закопаю Николича заживо. — Дай ему шанс. — Как будто у меня есть выбор!..       Майснер сильно удивился этому мрачному заявлению, которое словно бы вырвалось само собой. — У тебя есть выбор. Феррат. Сопротивление. Люди Михайлова. Задействуй всех. — Советчик… — Ренар отвернулся от окна. — Если бы не ты, мы бы тут не оказались. — Может быть, ты прав, — пожал плечами Майснер. — Закрой дверь, — сказал Ренар. — Включи телевизор на полную громкость.       Если бы дверь не была заперта изнутри, посторонний мог бы подумать, что Шон решил порыдать у него на плече — так близко друг к другу они стояли. Говорили шепотом, ухо к уху.       Ренар обрисовал, почему он не может полагаться ни на кого — Феррат будут рады видеть его обязанным им; Сопротивление пересекается черт знает с кем, как все недавно убедились; из окружения Михайлова можно полагаться только на членов его семьи, остальные могут использовать это как повод подсидеть генерала. — И Николич тоже человек, — закончил Шон, — Его можно купить. Это бы все объяснило, правда?       Это действительно бы все объяснило. Начиная от обнаружения, заканчивая убийством охранников. Хорошее было подозрение. Безумное и заразное. — Это паранойя. Он единственный здесь, кто настолько заинтересован ее найти. Так нельзя, Шон. Ты должен хоть кому-то доверять.       Ренар поднял голову и посмотрел на него сверху вниз, глаза в глаза. Молча улыбнулся.       «Пропади все пропадом…»              * * *       «The waters compassed me about, even to the soul: the depth closed me round about…»       Строка крутилась в голове привязчивее попсовой мелодии. «The waters compassed me about, even to the soul… The waters compassed me about». Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня, объяли меня воды…       Капитан Ренар был весьма посредственным членом портлендской религиозной общины и посещал церковь дважды в год, не считая свадеб и похорон, хотя довольно щедро жертвовал на благотворительность. Для приличия и поддерживая репутацию примерного горожанина, а не по зову души. Библию он помнил наизусть почти целиком не потому, что когда-либо искал в ней ответы на свои вопросы, а просто потому что с детства имел прекрасную память.       По разнообразным обстоятельствам детства и юности он посещал десятка три самых разнообразных воскресных школ. В основном, чтобы не слишком выделяться на очередном временном месте жительства.       Откуда вдруг всплыла строка из книги Ионы, из каких вод и бездн, он и сам не знал. Просто повторять ее про себя было лучше, чем в очередной раз рычать на кого-то.       С рыком прекрасно справлялся Мартин. После потасовки на кухне он взялся всех гонять и строить от имени Шона. Отчего-то на него никто не обижался. Ренар этому не удивлялся. Он уже ничему не удивлялся. Он всерьез подозревал, что кем-то накрепко проклят.       Со всеми, кто оказывался с ним рядом, случалось что-то плохое. Стоило Шону начать кому-то симпатизировать…       Список был длинный. Заканчивался он даже не Юлией. Гансом и ребятами из охраны.       Осознавать, что приносишь всем одни несчастья самим фактом своего существования, было противно и жутковато. Не осознавать, считать все совпадениями или просто валить на козни Семьи уже не получалось.       Скорее всего, и похищение организовал кто-то из дворца. У Ренара были некоторые подозрения. Все равно он чувствовал себя опасным. Радиоактивным. Ходячим проклятием для всех близких и даже случайных знакомых.       Он боялся, что Юлию похитили вовсе не для того, чтобы к чему-то его принудить или заставить от чего-то отказаться. Он отказался бы от чего угодно. Сделал бы все, что угодно.       Ее могли похитить, чтобы отомстить. Ему или не ему. Или угрожать — но вовсе не ему.       Михайлову. Мартину. Гансу. Зорану.       Вариантов было слишком много.       Майснер этого не понимал. Господи, они который месяц пытались перевернуть мировой порядок и противостояли Семье, этому спруту, запустившему щупальца во все структуры планеты — а он все еще не понимал цену вопроса…       Не понимал, что речь идет о таких деньгах и возможностях, за которые можно купить кого угодно или принудить кого угодно к чему угодно. Кого угодно, включая самого Мартина со всей его нереальной правильностью и удивительной наивностью.       «Я сделал слишком много ошибок, — сказал Шон своему отражению в микроволновке. — Я согласился на эту чертову виллу — нам же нужно было вести расследование. Оно было интересным, важным и нужным, кто бы спорил. Мартин бы не разобрался в одиночку, наверное. Я должен был наплевать на расследование. Я должен был отправить ее в Москву, пока не станет безопасно. Хотя бы в Портленд.»       Проблема состояла в том, что отправить Юлию туда, куда она не хотела — а она не хотела ни в Москву, ни в Портленд, — можно было бы только в состоянии искусственной комы, и это было отнюдь не фигурой речи. Оказалось, что она обладает каким-то фантастическим, невероятным упрямством. Тихим и высокомерным.       Он столкнулся с этим еще в первый месяц, но тогда она еще, кажется, избегала ссор и не соглашалась, но подчинялась. Потом перестала. «Я не буду это делать и не буду это обсуждать. Take it or leave it.»       «Не буду» означало, что она не будет. Ни при каких условиях. Невзирая на цену. Применит силу или новые способности, если понадобится. Если перегнуть палку — просто уйдет, исчезнет. Он видел это в ее глазах, слышал в голосе: «не заходи за черту».       Обычно ему хватало гораздо меньшего, чтобы порвать с женщиной. Отсутствие уважения. Отсутствие потребности в нем. Готовности идти на компромисс и приходить к общему решению. Когда он об этом заговаривал…       «Ты мне нужен, — говорила она. — Ты нам нужен. Я люблю тебя. Ничего не изменилось. Мне нужен только ты. Но общее — это не твое, а компромисс — это не по-твоему, Шон…»       В такие моменты ему казалось, что Юлия ему за что-то мстит и будет мстить до конца жизни, каждый день.       «Я с утра не позвонил Михайлову. Ему позвонил Зоран, и теперь все мои попытки избавиться от его участия будут восприняты крайне подозрительно…»       Михайлов не навязывал ему «NSK». Это было единоличное решение Ренара, а Юлия его предупредила о том, что между Зораном и ее отцом существуют довольно тесные связи. Утром Шон еще не до конца понимал, что случилось, и не имел всей информации. Звонить и мямлить не хотелось, к тому же же, у Ренара были определенные опасения. Не насчет тестя, насчет его коллег из ФСБ.       У него вообще было слишком много подозрений и слишком мало точек опоры.       Многие с удовольствием оказали бы ему услугу. Каждый постарался бы извлечь из этого максимальную выгоду, и против этого Ренар не возражал. Проигравший платит. Платить он был готов. Ответными услугами, обязательствами, чем угодно. Он опасался совсем другого.       Никто из многочисленных кандидатов не мог бы действительно надежно разрешить ситуацию. Почти всегда неумелое, недостаточно четкое или слишком резкое вмешательство приводило к гибели заложника.       Оставалось наводить справки и ждать требований.       Он знал это всем своим немалым опытом. Он не мог ждать.       Он вдруг пожалел, что сейчас рядом нет Ганса. С ним можно было бы поговорить, как он не смог бы с Мартином.       Единственный человек, которому он действительно доверял — что скорее означало «полагался на его верность и благонамеренность», чем «доверял его суждениям», — занимался его делами. Вникал в подробности поисков его жены. Морщил лоб и говорил «Ну посиди ты спокойно, а?», когда Шон пытался встревать.       Ренар был ему за это невыразимо признателен.       И никак не мог отделаться от мысли, что Мартин делает это не для него, а для себя.       Он достал из холодильника бутылку незнакомой местной газировки, налил в случайно уцелевший стакан. Глотнул, сморщившись от вкуса и запаха. Жидкость из бутылки с надписью «Naranja» — «апельсин» — пахла непривычно и не особо аппетитно.       Нужно было совершить очень много важных звонков. По большей части — неприятных.       Тестю, главе Феррат, заместителю Ганса, Коту. Последним двоим — потому что он подозревал, что между разгромом в Париже, историей нетопыря из команды Аник и нынешним похищением есть некая связь.       Об этом Шону говорили не улики и не логика, а некое неопределенное чувство. Беспочвенная уверенность, беспредметное знание. Полагаться на него было опасно. Пренебрегать им — еще опаснее. Он и так три месяца подряд игнорировал чувство опасности, которое мешало ему нормально дышать.       Не знал, с чем связать постоянное ощущение тревоги. Чей ненавидящий взгляд сверлит спину. Отчего захлебывается внутренний радар, отчего на каждом выдохе ощущается лишний воздух, оставшийся в груди.       Срывался на Юлии — и ведь прав же был. Прав. Опасность была. Угрожала именно ей. Подстерегала именно ее.       Что толку было в этом знании, в этой правоте, когда они никому и ничем не помогли…       Сейчас он знал только, что она жива. Знал совершенно точно. Больше — ничего.       В услугах «NSK» он нуждался не только потому, что владелец ее был больше прочих заинтересован в скорейшем разрешении ситуации. Ренар не мог напрямую обращаться ни в полицию, ни к Феррат, а у Сопротивления просто не хватило бы мощностей, чтобы мониторить все дороги.       Силовые структуры Европы были битком набиты агентами Феррат — и далеко не каждый из них был лоялен нынешнему главе. У них все текло, трещало и рушилось. Каждый претендент на трон сумел навербовать себе сколько-то сторонников. Надежнее всего было обращаться к ним через посредников. Через личные контакты «NSK» в тех же структурах.       Вот это Мартину еще можно было объяснить. На этом уровне он соображал так быстро, словно напрямую читал мысли. Еще он прекрасно понимал, почему всех доверенных людей Сопротивления на маршруте Барселона-Вена, с любыми его изгибами, можно поднимать только после личного разговора и очень, очень осторожно.       Мартин отлично умел работать в обстановке, когда нельзя было полностью полагаться ни на кого. Дезинформировать даже самых проверенных товарищей. Проверять и перепроверять. Он был восхитительным, уникальным практиком — и безнадежным, неисправимым оперативником Сопротивления. Человеком своей среды, своего уровня. Глубоководной рыбой, которой бессмысленно подниматься к поверхности океана.       Ликвидировать кого-нибудь, кого берегут как зеницу ока? Только попроси. Проникнуть туда, куда еще никто не проникал? С удовольствием. Просчитать последствия такого действия, кроме самых непосредственных? Извините…       Все ему нужно было объяснять, все проговаривать. Без объяснений он действовал легко и непринужденно. Так, что Ренар был уверен — к вечеру поседеет на одних прикидках, что и как могло бы взорваться на очередном «а почему бы не».       Может быть, он был несправедлив. Может быть, у Майснера и тут все получилось бы, если бы ему предоставили полную свободу. Был у него еще тогда, давным-давно, такой талант — проходить через стены, попросту не зная, что тут вообще есть какие-то стены.       Действительно, вот почему бы не послать представителя «NSK» к представителю Феррат? Для повышения эффективности поисков.       Он бы наверняка так и сделал. У него, вероятно, все получилось бы. Представители не наломали бы дров и ничего не испортили, не слили ничего на сторону и не погубили бы все дело. Почему? Потому что отправил их Мартин.       На Майснера закон Мэрфи, гласивший «Если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет не так», не распространялся. А Ренар в последнее время был уверен, что дополнение «Если что-то могло пойти не так, но не пошло, то было бы лучше, если бы оно все-таки пошло не так» было придумано персонально в его честь.       Пришел Николич, сообщил, что штаб нужно переносить отсюда — соседи жалуются, к тому же из полиции что-то утекло к репортерам. Поведал очевидное — если это дело рук Семьи и Юлию решат отвезти во дворец, то минимум сутки информации не будет.       По тому, как он говорил о дворце, Ренар слышал: если это правда, то владелец «NSK» пригодится только в качестве посредника при переговорах. Это было нормально. Штурмовать дворец было бессмысленно, Шон знал об этом лучше многих прочих. Номер как с Зигфридом в этом случае не прошел бы, это было ясно заранее.       Противник, кем бы он ни был, очень четко обозначил уровень серьезности. Обозначил — и знал, что будет услышан.       Михайлов говорил только по делу. Звучал ровно и прохладно, как обычно. Ничего личного, сугубо деловой разговор: «можно без подробностей, я уже в курсе». Финал: «Я не могу лично всем этим заниматься. Я отправлю к тебе тех, кто сможет. Докладывать будут они». Повешенная трубка.       Если за этим всем и скрывался какой-то упрек, то Шон его не расслышал. Выражений поддержки или беспокойства — тем более. Словно речь шла о сугубо постороннем и глубоко безразличном генералу человеке. О людях, если считать его самого.       Очередной сигнал из категории «хуже некуда».       Он отхлебнул еще газировки с привкусом мокрой газеты, вылил остаток в раковину и принялся искать на полках кофе.       С главой Феррат Ренар разговаривал иначе. В самых изысканных выражениях объяснил ему, каковы будут последствия, если к этому причастен хотя бы один полный ренегат из его организации. Если его высочество не узнает об этом вовремя и даже прежде времени. Если его высочество не узнает во благовремении, что все это имеет хоть какое-то отношение ко дворцу.       Глава Феррат услышал обо всем только от Ренара.       Это был неплохой показатель: пока еще они удерживали секретность. Это был либо признак того, что у лояльных Феррат есть огромная слепая зона, либо того, что похищение не имеет отношения ко дворцу. Здесь открывались такие гнусные безграничные возможности, что Ренар даже не хотел заглядывать в эту бездну.       «The waters compassed me about, even to the soul…»       В середине дня, при +31 в тени, ему было холодно. Проклиная местные представления о нормальном режиме кондиционера, Шон позвонил Коту. — Я нужен? — коротко спросил шустролап, узнав, что случилось. — Ты и вся твоя родня. Слушай меня…              * * *       Она просыпалась медленно и непривычно трудно. Выплывала из ярких бессмысленных снов. Через сияющую радугу пробилась черными кляксами тревога: неправильный звуковой фон. Чужой. Это было ей настолько безразлично, что следом за тревогой выплыл страх.       Мертвая, глухая тишина, только ток крови в ушах. Невозможность пошевелиться, перевернуться. Безразличие. Зуд в левом плече. Безразличие. Она открыла глаза — в расплывчатые пятна. Попыталась поднять руку, чтобы потереть глаза — руки не двигались.       Больница? Операция? Что-то с детьми?       Страх и безразличие плескались как вода и масло в одном стакане. Не смешивались, расслаивались и переливались внутри.       Хотелось пить. Спать дальше. Нырнуть поглубже в легкие теплые радужные кляксы.       Наркоз?       Ощущения возвращались очень, очень медленно. Поза: полусидя в кресле. Руки фиксированы дважды, в запястьях и выше локтей. Ноги тоже дважды, щиколотки и под коленями. Широкая шершавая лента. Еще одна На лице, вероятно, очки на добрые +12. На голове гарнитура с наушниками. Едва слышный через нее писк и трепетание зеленых и алых точек — медицинский мониторинг. Слева, должно быть, капельница…       Не больница, определенно.       Упаковали ее качественно. Умело и без жестокости. Фиксаторы не перетянуты. Они даже про памперс подумали.       Плен у тех, кто ее до смерти боялся, но не хотел причинить лишний вред. У тех, кто очень много о ней знал и очень надежно перестраховался. Все продумал. Предусмотрел даже силу ее желания устроить локальный конец света за наркоз.       Ей было трудно сосредоточиться даже на собственном теле, не то что на противнике. Не слышно. Не видно.       «Спасибо, Зигфрид…» — Мисс, я знаю, что вы очнулись и слышите меня. — громыхнуло из наушников.       Английский. Спокойный мужской голос. Британский акцент, но вряд ли язык ему родной. — Потише можно? — спросила она. — Прошу прощения. Так лучше? — он убавил громкость до приличной. — Так тише. Лучше будет, когда вы меня отпустите. — Рот пересох и связки скрипели, получалось какое-то карканье. — Это будет зависеть от того, насколько вы готовы сотрудничать, мисс.       «Люди, вежливы, и на мне нет ни одного синяка. Похоже на Феррат?», вспомнила она. Так и не успели они разобраться до конца, похоже или не похоже… — Доложите обстановку. — Мисс?.. — Кто вы. Где я. Чего вам нужно. — Я представитель стороны, у которой есть к вам некоторые вопросы. Вы в безопасности. Простите за причиненные неудобства. Если вы согласитесь сотрудничать, мы предоставим вам более комфортные условия. Мы не хотим рисковать вами, мисс.       У Юлии сложилось ощущение, что человек в наушниках говорит через какую-то программу озвучки. Слишком ровные интонации. Слишком размеренная речь. Слишком казенные, словно скопированные откуда-то фразы. — В чем заключается сотрудничество? — Простите, если мой вопрос вас удивит или покажется слишком личным. Мисс, кто отец ваших детей?