Когда воротимся мы в Портленд...

***

Персональный дерьмометр Ганса Тавитяна не соврал. Положение дел оказалось настолько безобразным, что он не мог припомнить никаких аналогов. Разве что из прошлой жизни… С Майснером скорее обошлось. Ну да, перечень результатов КТ, на которую его загнали с трудом и очень жалея, что пациент уже очнулся, мог потрясти менее опытного подпольщика. Выглядело все это со свежими кровоподтеками и отеками еще хуже, чем звучало. Тем не менее, ценный соратник после ночи в частной клинике сбежал под свою ответственность, сообщив, что бывало и хуже. Ганс не спорил: и впрямь бывало. С Юлией все было куда серьезнее. Кома 2 степени, причины не ясны, требуют дальнейшего обследования. Во избежание угрозы для плодов Юлию к полуночи подключили к такой куче оборудования, что интерьер палаты приобрел избыточно футуристические черты. В клинике Ганс не сомневался, он знал ее давно и с лучшей стороны. К тому же здесь знали и понимали многое из того, о чем в любом прочем госпитале нельзя было говорить. Здесь лечилась половина существ Центральной Европы, и персонал был соответствующий. Этот-то персонал и сообщил на следующий день, что объективных причин пока обнаружить не удается, но в целом у пациентки за что ни возьмись, все какое-то атипичное. По мере сбора анамнеза у ближайших родственников и знакомых — то, что их разом пятеро, врача не смущало, — лицо у доктора Штайн вытягивалось. Говорить в клинике можно было не совсем уж обо всем, но даже в общих чертах история одной пациентки и ее беременности звучала впечатляюще. Начиная прямо с происхождения счастливых родителей, включая общие приключения, в том числе, с боевыми отравляющими веществами. Некоторые детали Ганс услышал впервые, например, про похищение в Портленде и магию в Чехии. К финальной истории про дворец, члена Семьи и браслет на врача было больно смотреть. В магических интеракциях Гриммов, Семьи и существ доктор Штайн явно понимала еще меньше Ганса. Сказать что-то вроде «вот кто все это заварил, тот пусть и расхлебывает» она, конечно, не могла. Все же была ортодоксальным врачом, хоть и with benefits. Тем не менее, эта мысль одновременно пришла в голову и Шону, и русским сиблингам. Ганс же подумал, что у него в принципе есть целых две знакомых ведьмы, которым он может доверять. Так что за second opinion есть к кому обратиться. Идей об обследованиях, консультациях и консилиумах у фрау доктора было много, на неделю хватило бы точно. К тому же, она гарантировала, что пока никакой угрозы детям нет. Они тщательно следят и при первых же признаках ухудшения… Выжидательная тактика и прочий медицинский жаргон звучали солидно, но не радовали человека, который давно научился переводить с врачебного на человеческий. Из кабинета Ганс вышел первым, с большим трудом сохраняя на лице нейтральное выражение. Оставлять за спиной гремучую смесь из влюбленных и родственников было опасно, но терпение его было не бесконечным. Точнее, после трёх месяцев лечения оно стало удивительно коротким, а лечащий врач находил это признаком заметного улучшения. Ганс даже соглашался, что негодование в ответ на чужой идиотизм — реакция живого человека. Тем не менее, ему хотелось реагировать как раньше: видеть возможности. Быть живым было страшно неудобно. Особенно каким-то таким живым, каким он не был и в прошлой жизни. Его врач убедительно объяснил, что делать как раньше не будем, нереально вычеркнуть из жизни полтора десятка лет разнообразного опыта. Будем делать новое и хорошо. С «хорошо» пока было не очень хорошо. Гремучая смесь едва не взлетела на воздух ещё накануне вечером. Русские гости обрадовались, что сестра нашлась. Совсем не обрадовались её состоянию. Не больше обрадовались состоянию Майснера. Не пожелали слушать уверения Ганса, что Шон тут ни при чем… ну почти. Уже вознамерились его убивать, кажется. Ганс оценил вблизи эту парочку Терминаторов и решил, что они даже вдвоем с колдуном не отобьются. На их счастье, очнулся Мартин и невнятно, но решительно высказался против такого развития событий. Прибывшие медики отвлекли Терминаторов от убийственных идей, но вряд ли разубедили в том, кто во всём виноват. Не то чтобы Ганс считал иначе. Ему просто не нравились родственники Юлии. Он им тоже не нравился, а это означало только одно: блондинка всё правильно поняла насчёт реакции Москвы на планы Ганса. Ему стоило воспользоваться возможностью и испариться. Долг за спасение жизни он отдал, вытащив Юлию из плена. Далее у нее есть муж, его заместитель и целая толпа родни такого сорта, что с двумя-то рядом тесно. Что здесь делать одному скромному руководителю французского подполья? Правильно, нечего. И вообще этому скромному руководителю есть чем заняться. Если он всё правильно рассчитал, то в Семье остался один полноценный член. Это, конечно, кроме Шона, Дианы и не родившихся пока близнецов. Ганс вздохнул, в очередной раз обругал своего врача и отправился к кулеру — запивать утренние таблетки.

***

Ночью ему приснилось, что он попал под снегоуборочную машину, зацепился за щетки и вращающийся вал медленно наматывает его на себя. Сон был одновременно реалистичный и прозрачный, в котором понимаешь, что значит каждая деталь. Во сне он знал и не знал, что спит. Трактор урчал и перемалывал его, не спеша. Источником урчания оказался компрессор или что-то в этом духе. Ощущение скованности объяснялось туго натянутой простыней, кислородной маской, пластырями на всем подряд и катетером в локтевом сгибе. Символика была ещё понятнее: ты запутался, движешься против своей воли и твое положение усугубляется с каждой минутой. Майснер согласился со своим подсознанием. Спорить с ним стал бы только идиот. Наводка оказалась ошибочной. Вместо спасения Юлии они накрыли какой-то мелкий притон с существами-нелегалами. Среди обитателей даже была светловолосая женщина средних лет. Ренар, конечно, предположил, что Феррат подкинули им адрес от полной безнадёжности. Успешный разгром не улучшил им обоим настроение. Майснер знал, кому можно поручить заботу о существах, и в целом это можно было выдать за акцию Сопротивления — но сейчас ему было не до акций. Когда они вернулись, в гостинице не было никого, кроме родственника владельцев гостиницы. Он сообщил, что Алёна с братом куда-то уехали, не предупредили, надолго ли, но без вещей. Понятно: подвернулся интересный след, а Майснер с Ренаром были им не нужны. Некоторая асимметрия отношений, в которых женщина была с ним достаточно любезна, а Майснер подчеркнуто сух, продержалась недолго. В какой-то момент Алёна, должно быть, плюнула про себя и решила, что перебьется без слишком много о себе вообразившего партизана. Совместной работе это не мешало, скорее, наоборот. Заместитель Николича уехал на встречу с главой Феррат ещё когда узнал, что штурм оказался пустой тратой времени. Группа бойцов «NSK» подкинула их с Шоном до отеля и отправилась туда же, должно быть, для устрашения. В том, что все они вполне открыто разъезжали по Вене, встречались с недавними врагами, жили, не слишком беспокоясь о конспирации, было что-то безнадёжное. Мартину казалось, что это дурной признак. На них всем плевать. Даже в замок, наверное, можно было бы просто зайти в гости и так же спокойно выйти. Судя по наблюдениям, там вообще никого, кроме прислуги, не осталось. Замок, впрочем, в охране не особо нуждался. Судя по рассказам Шона, даже стоя совершенно пустым, он мог бы избавляться от непрошеных гостей много лет подряд. Они остались одни в отеле. Сидели в холле на третьем этаже, молча пили отвратный кофе из автомата в столовой. Настроение у обоих было хуже некуда. Наверное, ещё не все средства были исчерпаны, но… К счастью, хотя бы генерал Михайлов над ними не нависал. Нависал он над своими отпрысками и Николичем. Майснер уже хотел бы посмотреть на человека, который мог заставить нервничать Ивана с сестрой, а у отца Юлии это прекрасно получалось при каждом звонке. Николич был Михайлову достойным оппонентом, но и его постепенно подтачивала необходимость по три раза в день признаваться в том, что результатов нет. Мартин встал, чтобы отнести чашку вниз и что-то в зеркале привлекло внимание. Какое-то движение. Он повернулся к зеркалу и увидел вместо отражения ядовито-зеленый череп. Диана. Предупреждение. Опасность. Смертельная. К сожалению, увидел знак не только он. Мартин не успел сказать, что происходит что-то опасное. Шон вмял его в стену всем весом и принялся бить об стену. Майснер сгруппировался — и понял, что это не поможет. Дважды до того он ухитрился погасить конфликт, но сейчас ему помогло бы только сопротивление в полную силу. Может быть. В любом случае, это был бы бой, в котором мог бы уцелеть только один. Или никто. И сейчас он просто не мог начинать такой бой. Не по этой причине. Не из-за Дианы. Не из-за того, что Шон наконец узнал, кто украл его дочь. Об этом ли хотела предупредить девочка? Может быть. Тогда, получается, она спутала причину со следствием… Намерение Шона было ясно дальше некуда: сломать его настрой, заставить драться. Превратить избиение в полноценный поединок. Нет, этого удовольствия Мартин ему доставлять не собирался. Потом полоса металла, что давно жила на бицепсе левой руки, треснула, и Мартин почувствовал, что его просто выключили как свет. Когда невесть откуда появился Ганс, Майснер сначала счел, что это галлюцинация. Впрочем, ему было как-то странно всё равно. Совсем всё равно.

***

При первом телефонном разговоре ведьма из Кутна Горы отказалась приезжать в Вену. Ренар так удивился, что поначалу даже не стал настаивать. Он возлагал больше надежд на доктора Штайн. Рослая рыжеватая женщина лет за пятьдесят, типичная австрийка, умела разговаривать с родственниками пациентов. Она много улыбалась, демонстрировала все преимущества активного слушания и была совершенно искренней при каждой встрече. Она спокойно говорила «пока не знаю», и это, как ни странно, убеждало, что Юлия в надёжных руках. — Я всё же хотела бы переговорить с этой дамой, — сказала доктор Штайн. — Если это невозможно, мы обойдемся своими силами, но я не люблю детективы с магией, когда речь заходит о моих пациентах. Ренар не решился спросить, существо ли она, и если да, то какое именно. Всё, что касалось колдовства, существ и разных рас с ней можно было обсуждать совершенно спокойно. Второй раз Ренар говорил с чешской ведьмой уже лицом к лицу. Двести пятьдесят километров — на три часа спокойной езды. С водителем из ЧВК они успели за два с половиной. Ещё полчаса заняли сборы и уговоры. К вечеру дама была доставлена в больницу. Шон знал, что пожилая ведьма очень опытна. Она помогала появиться на свет не только ему самому, но и его матери. В последние годы она почти отошла от дел, но для отпрыска Элизабет сделала исключение. Кажется, Ренар был настолько нелюбезен, что ведьма очень пожалела о том, что вообще оказала ему услугу. Ренар помнил, во что ему обошлась эта услуга, речь шла о его жене и детях, и плевать он хотел на все церемонии. К счастью, с ведьмой не пришлось хотя бы драться. В остальном приглашение не слишком отличалось от похищения. Ведьма провела в палате около часа, попросив всех удалиться. Шон не хотел соглашаться, но доктор Штайн сказала, что всё, что происходит в палате, записывается, и можно наблюдать с монитора внизу. Иван с Алёной остались около двери. Им ведьма, естественно, не понравилась, а они ей ещё больше. Взаимное презрение было выражено молча. Результаты были сообщены персонально Шону и без свидетелей. В присутствии русских Гриммов ведьма говорить отказалась. — Выбирай, кто из них останется жить. Она или дети. Мое колдовство разрушено, и теперь они убивают друг друга. Я могу это остановить, но выживет или она, или дети. Шон не поверил своим ушам. Он хотел надеяться, что это злая шутка ведьмы, которую насильно приволокли в Вену. Он намекнул на то, что хорошо бы поискать другие варианты. — У меня нет для тебя вариантов, сын Элизабет. Не веришь — отдай меня этим убийцам. Мне всё равно. Я стара. Я сделала для тебя, что смогла. Это, скорее всего, будет последнее колдовство в моей жизни. Решать тебе. И у тебя уже не осталось времени.

***

— Она тебе не инкубатор! — сказал Майснер. — А ты здесь вообще ни при чём! — рявкнул Шон. — Правда? — усмехнулся он и достал из кармана половину браслета. — Даже после этого? — Это была не моя идея. Майснеру было не привыкать ко вранью прямо в лицо, с самым честным видом и искренним выражением лица, поэтому он не растерялся. Огорчился, но это ему не помешало. — Это ложь, — сказал он, думая, что с доказательствами могут возникнуть проблемы. Тот телефон покоился на дне Золотого рога, кажется… — Ты еще и… — Ренар замялся, явно подбирая не слишком дурацкое обвинение. — Бога ради, Шон! Да, я читал вашу переписку. Не тебе тут строить из себя джентльмена. — «Особенно после прилюдного вранья», добавил Мартин уже про себя. — Так вот. Она тебе не инкубатор. Ты не можешь приговорить человека к смерти. Смотреть Ренару в лицо было больно, но сейчас Майснера это только радовало. — Ты не можешь ее убить, — повторил он, не отрывая взгляда. — Зато ты можешь убить двоих детей, — кивнул Шон. — Ты думаешь, после этого ты получишь ее? Сомневаюсь. — Идиот. У меня было много возможностей. Да прямо перед похищением… — Мартин осознал, что оправдывается, а этого делать не следовало. — Я хочу, чтобы она жила. Только этого. Дети… у тебя уже есть дочь. — Которую ты украл. — Которую я спас от твоего папаши, — Мартин осекся. — Да ладно. Я знаю, что это были вы. — Да, — сказал Майснер. — Это были мы. За Дианой охотилась вся твоя чудесная семейка, помнишь? Ты ее потерял, помнишь, почему? И если бы ты не затеял драку, сейчас ничего бы не было. Вот это, — он поднял половину браслета повыше, — твоих рук дело. Так что не тебе тут решать.  — Что ты себе вообразил? Что это дает тебе какие-то права? Ты никто… просто подпорка в заклинании. На твоём месте мог быть кто угодно. — Мог, — пожал плечами Майснер, и не стал напоминать обо всем, что касалось взрыва. — Если бы ты не махал руками, спорить было бы не о чем. Так что прости, Шон, но твое мнение — последнее в списке. Оба они одновременно посмотрели на брата с сестрой, и оба оказались обескуражены. На них смотрели безо всякого выражения, даже неодобрения. Просто… Майснер внезапно прочувствовал весь смысл слова «нелицо» — оруэлловского unperson. — Ты еще тут голосование ячейки устрой! Она моя жена и решать буду я. Я скажу ведьме… — Только через мой труп. — Ну значит так… За спиной Ренара мелькнула серая тень и в то же самое мгновение Майснер ощутил, что горло придавлено. Он оценил, как легко и ловко его взяли на удушающий захват. Да, он не был насторожен, и всё же… Судя по выражению лица Ренара, он тоже оценил подготовку Ивана. — Сядь, — спокойно сказала женщина. Спорить с ней не хватало воздуха, драться — желания. Он сел, думая, что она похожа на сестру и чертами, и особенно голосом, но он не может представить ее чем-то кроме равнодушного убийцы.

***

— Ну что, выговорились? — спросил Ганс, поднимаясь из кресла. Диспозиция в холле была анедотическая. За каждым оратором сидело по русскому, в позе, выражающей предельную бдительность. Выражения лиц у мужчины и женщины было одинаковым: «как мы попали в этот дурдом и когда это наконец закончится?!» В общем-то, они могли прекратить всё сами, если не по закону, то по праву силы. Забрать сестру в Москву, послав всех к чёрту. Ганс опасался, что они уже близки к подобному решению. Если что-то их и останавливало, то только решительное неодобрение доктора Штайн. Сегодняшний концерт мог бы и перевесить риски транспортировки. А вот перевести в какую-то другую клинику и пригласить своих специалистов они точно могли в любой момент. Ганс помнил пресловутую резню, которую устроили Алена с сестрой. На пару с братом они прошли бы через них троих как нож сквозь масло. Ганс не мог до конца полагаться на мнение Элизабет. Точнее, Элизабет сказала, что заочное мнение недорого стоит и попросила положиться на врача. Но соображения Ганса она назвала совершенно корректными. Сама она надеялась прибыть как можно быстрее. Сообщение догнало ее уже в Кейптауне. — Что бы вы ни выбрали и что бы ни решили — либо она этого вам не простит, либо один из вас себе и другому не простит. — сказал Ганс. — Поэтому решать буду я. — Нет, — сказали хором они с Ренаром. — Да, — сказали одновременно двое русских. Ганс удивился. Вот уж откуда он не ожидал поддержки. Может быть, их «да» означало только готовность выслушать. Он только рассчитывал на то, что убедить их будет проще, чем Ренара и Майснера. Но недаром среди Сопротивления он считался оппортунистом. — Мы в большинстве. А теперь мы закончим разводить всю эту хренову мистику и поступим гораздо проще.

***

Майснер прикусил губы и заставил себя слушать. — Ты не врач, — сказал он, дослушав до конца. — Я не врач, — кивнул Ганс. — Поэтому окончательное решение примет доктор Штайн. Брат и сестра Юлии кивнули разом, и Мартин понял, что они сумеют настоять на своем. — Если это всё так, — спросил он, — почему ведьма не сказала об этом? — Даже не знаю. Потому что она старая дура? — Хорошо, если так. А если нет? Если не всё так просто? Если это колдовство нельзя так просто разрушить? Кто будет отвечать, ты? — Я. — Ганс пожал плечами. Иван и Алёна смотрели на них, переговариваясь шепотом. Кажется, спорили. Майснер всё равно не знал языка. Эта их манера очень раздражала. У остальных не было своего собственного языка для секретных переговоров, а у них был. Майснер покосился на Ренара. Тот сидел на подоконнике и глядел в окно, словно разговор его больше не касался. Это настораживало. Когда Шон так себя вел, стоило ждать больших и интересных сюрпризов. Именно сейчас Майснер ничего подобного не хотел. В идее Ганса крылась надежда.

***

— Я именно об этом и собиралась с вами поговорить. Вы опередили меня примерно на час. К сожалению, у меня не самые лучшие новости относительно состояния пациентки и ее детей. Шон вздрогнул. Он и сам знал, что всё плохо. Видел это. Может быть, его бы выгнали с консилиума за некомпетентность, но дело касалось его жены и его детей, и он видел всё своими глазами. — Состояние матери ухудшается. Кома прогрессирует. Есть угроза жизни детей. Я настоятельно рекомендую экстренное кесарево сечение. Да, мы не можем ничего гарантировать, поскольку причины её состояния по-прежнему не до конца ясны, но так мы можем хотя бы избежать угрозы гибели детей. Как показывает обследование, они вполне достаточно развиты и риск для них небольшой. Я оцениваю соотношение риска и пользы как 20 к 80. На данный момент. В ближайшие шесть часов это соотношение может измениться не в лучшую сторону. Что же касается состояния матери… если бы речь шла об обычном тяжёлом гестозе, я сказала бы, что это значительно увеличивает шансы на выход из комы и полное восстановление. Но в данном случае… Шон оглянулся на Ганса и тот молча пожал плечами: «Я же говорил» — Тогда у меня один вопрос, — улыбнулась доктор Штайн. — Кто подпишет документы? Русская родня и Шон выдвинулись вперед одновременно. Доктор Штайн посмотрела на них с выражением «что с вами делать» и отправила документы на печать.

***

— Верни мне дочь! — Давай обсудим это, когда разберемся здесь, — предложил Ганс. — Нет. Немедленно! — прошипел Шон и сделал шаг вперёд. Ганс не пошевелился. Конфликта он не боялся, особенно в присутствии Терминаторов, которые уже косились в их сторону. Ему просто надоели манеры Ренара, который постоянно устраивал стычки на грани драки. Или за гранью. В последние дни его словно подменили на безмозглого подростка-хулигана. Впрочем, насколько Ганс знал, именно подростком Ренар был вполне симпатичным. Это он потом испортился. Вчера он предъявил Гансу потрясающую претензию: тот убил Выдру и нетопыря, заведя расследование в тупик. Ганс мог бы ответить что-нибудь типа «а попробовал бы ты сам вчетвером взять монастырь в Клостернойбурге, достать одну женщину и прихватить двоих пленных», но решил не поддерживать идиотскую беседу вообще. Развернулся и ушёл обедать. Жуя венский шницель в кафе, он вспоминал штурм. Они просто шли и убивали всех, кого видели. Элизабет заткнула пасть нетопырю раньше, чем он успел схлынуть и завизжать, и Ганс пристрелил его. Им с Лиз было очень комфортно, словно они дрались вместе не один год. — Я не боюсь тебя, ведьма, — сказала старуха. — Ты не можешь… — Могу, — ответила Элизабет и выстрелила прямо через карман плаща. Кажется, мамаша Виктора успела удивиться. Она, должно быть, привыкла, что в ее присутствии все колдовские существа теряют не только силу, но и голову. По крайней мере, одно исключение нашлось. Ганс определенно был влюблен. Майснер сидел и пялился в телефон, словно его ничего не касалось. Ганс знал, что Мартин до сих пор злится за всю историю с Дианой. Он ведь предлагал рассказать намного раньше. Так что Ганс мог считаться главным виновником, и, видимо, для Майснера им и стал. Вокруг сплошные виноватые, один Мартин чист и невинен, причем чист надо понимать буквально: все его травмы заживали с неприличной завидной скоростью. Такое Ганс уже видел. После взрыва. На Ренаре. Если эта сила регенерации была заразна, можно было бы и подраться. Однако скандал в больничном коридоре во время операции не входил в планы Тавитяна. — Попробуй мне угрожать и будешь искать её до скончания века, — тихо сказал Ганс. Посмотрел в упор. — I can be a bastard too. — Это моя дочь. — Ренар остановился, но все равно как-то нависал над Гансом. Лицо у него подергивалось, словно он собирался схлынуть. — Это не повод таскать ее туда-сюда словно куклу. Она привязалась к Келли. Теперь к другому человеку. Девочка с трудом адаптировалась на новом месте. Ты с ней встретишься в ближайшее время. Но куда ты её заберешь? Сюда? В отель? — Ганс повёл рукой в воздухе. — Подумай головой, Шон, я тебя прошу в последний раз. — Это моя дочь. — Знаешь, что такое реактивное расстройство привязанности? — Ганс потянулся, взял из нагрудного кармана Ренара смартфон и сунул ему в руку. — Just google it, daddy.

***

Им сказали: примерно три часа. Присутствие невозможно. Помимо хирургической бригады в операционную позвали ведьму, которую Ренар уже видел краем глаза. «На всякий случай», сказала доктор Штайн. Шон подумал в очередной раз о попытках дозвониться до матери. После его возвращения в Америку они виделись в лучшем случае раз в год, но когда дела были действительно плохи, она приходила на помощь. Может быть, её отсутствие было хорошей приметой. Может быть, все это было по силам обычным врачам. Ну хорошо, не обычным, а отличным врачам. Он был бесконечно благодарен Гансу за эту клинику, о которой до сих пор не знал. За доктора Штайн, с которой, как он понимал, им невероятно повезло. Ему всё равно хотелось взять Ганса за грудки и трясти, пока он не согласился бы вернуть Диану немедленно. Шон всё прочёл. Проникся и даже испугался. Тем не менее, его дочь должна была расти рядом с ним, а не с самыми замечательными посторонними. Тем более, что только наивный дурак поверил бы, что Тавитян думает об интересах ребенка и только. Скорее, наоборот. Мартин ещё мог бы в первую очередь заботиться об интересах Дианы. Может быть, именно о них и заботился. Ганс видел политические аспекты ситуации. Раньше он этого не скрывал. Ренар понимал, что он не в лучшей форме. Да что там преуменьшать, он ни на что не годится. И вместо того, чтобы испытывать благодарность к людям, которые всё делали за него, он только злился и подозревал их в чём попало. Особенно в том, что он лично был для них только помехой. Не ради него они были здесь, рисковали, тратили время и силы. Эта мысль, идиотская ревность к собственной жене, которой сейчас делали операцию, была настолько удивительной, что он осознал: это предел. Дальше падать в собственных глазах просто некуда. «Что со мной? Сам ли я дошел до этого? Я просто законченный мудак, инфантильный придурок? Или все же есть хотя бы шанс, что дело не только во мне?» Он посмотрел на Майснера, который пялился в телефон третий час подряд. Вспомнил ночной разговор, который теперь казался безумным. Что говорил Мартин, что говорил сам Шон? Как странно, что всё обошлось. Если бы русская родня решила избавиться от них обоих, это было бы вполне разумно. Родня сидела в дальнем углу приемного покоя, иногда переговариваясь шепотом и не по-русски, как обычно. Остальные могли думать, что Иван и Алёна говорят на русском, но Шон достаточно знал русский — а они знали, что он знает. Шон ощущал, что его доедает нечто, похожее на депрессию, как ее описывали разные знакомые. Нет сил, нет терпения, нет надежды. Нет никакой возможности выносить себя самого. Больно дышать. В груди словно лежит ледяной кирпич. Мир виделся через грязное стекло. Так было уже неделю, но вот сейчас дошло до максимума. Шон поднял голову и посмотрел ещё раз на Майснера, который вовсе не развлекался телефоном, а скорее делал вид. Прикрытые глаза, низко опущенная голова. Ренар поспорил бы, что настроение у Мартина не лучше. Поспорил бы, если бы не было настолько наплевать на него, на себя… Он подумал, что если операция не пройдет успешно, то покончит с собой. Он подумал, что для этого совершенно не обязательно дожидаться исхода операции. В этот момент из операционной, где до сих пор только тихо звучали голоса врачей и брякали инструменты, послышался новый звук. Тонкий писк, почти мяуканье. Шон сжал кулаки и затаил дыхание. Через две с половиной минуты к первому голосу присоединился второй. Через восемь с половиной минут тихие деловые голоса врачей прорезал новый, громкий и сердитый: — Отдайте их мне! Вы кто? Грязное стекло осыпалось где-то в этом промежутке, но об этом Шон уже не думал. Он запрокинул голову и отчаянно моргал, хотя стесняться тут было нечего и некого.

***

Напряжение спало, и мелкие противоречия сразу же обострились. Майснер поначалу был слишком счастлив, чтобы реагировать, но не замечать такие вещи он не умел. Невнимание к мелочам могло стоить жизни, а на нюансы отношений окружающих между собой он обращал внимание даже против воли. Всегда был недостаточно толстокожим, и давно об этом не жалел, потому что научился отстраняться. Видеть, понимать, но не втягиваться. Сейчас ему очень хотелось переехать подальше от всей компании. Останавливало только то, что Ганс вроде бы не собирался уезжать, а хотелось с ним поговорить. До сих пор возможности не было. Нет, возможностей было полным-полно. Не было сил. Даже не внимания, которое было сосредоточено на Юлии. Сил и желания. Ощущение «меня выключили как свет» было знакомо по дням после взрыва, но тогда всё же было лучше. Не так долго. Тогда ему казалось, что он просто устал до предела. Теперь — что эта усталость никогда не пройдет. Наоборот, это и есть норма, а вот последние полгода он провел в режиме супергероя. Батарейка села, артефакт поломался. Постарел он, что ли?.. Он видел, что Шон рассорился со своим генералом ещё три дня назад, потому что тот не простил фразы «И все вы не стоите одного человека из Сопротивления». Скорее всего, это ненадолго, но пока что оскорбленный Николич съехал, оставив заместителя заниматься охраной. Он видел, что русские вдруг расслабились и стали похожи на обычных людей. Они сообщили, что идут гулять по Вене и вернутся поздно. Оба улыбались. Майснер вдруг понял, до какой степени им осточертело всё, что здесь происходило с самого похищения, и как это вообще смотрелось с их стороны. Он вспомнил, что вот эта надменная Афина Паллада по просьбе сестры сорвалась откуда-то, чтобы отбить его у Жнецов. И отбила же. А ему не понравилось ее выражение лица, которое он счел проявлением шовинизма. Нет, шовинистами они не были. Они считали, что Ренар не пара их сестре, потому что он со своей историей, Семьёй и кровью — постоянная угроза, бесконечный источник таких вот событий. В общем-то, они были совершенно правы. Если твоя сестра или подруга выбрала себе мужчину, с которым ее жизнь постоянно в опасности, ты вряд ли будешь в восторге. Майснеру доводилось вести душеспасительные беседы со многими девушками из Сопротивления, которые находили себе в пару алкоголиков, наркоманов, преступников или любителей помахать кулаками. Он знал, что рано или поздно хочется вмешаться и навести порядок, потому что простое «Да уйди же ты от него наконец!» не работает. Слова не действуют. Примеры не работают. Уважение к выбору — отличная тема для абстрактных бесед. На практике руки тянутся к пистолету гораздо быстрее. А представить себе, что с этим мужчиной ещё и делать что-то для этой женщины, которую он же поставил в это же положение… Это ему Шон был старым товарищем, хотя отношения у них и были неровными. А для них он кто? Ходячий источник неприятностей. Майснер засунул палец под повязку на ребрах, осторожно почесал заживающую ссадину и подумал, что сам он… девушка с алкоголиком. Да, история с Дианой — одна сплошная подлость по отношению к Шону, и «запрет» Ганса тут ни при чём, не зашил же Ганс Мартину рот. Но зачем было так реагировать на ренаровское «а вот теперь ты ощутишь на своей шкуре, как мне было плохо»? Ощутил. Легче не стало. Ренару тем более, особенно, учитывая, что вышло дальше. Хотя во время дискуссии, которую Мартин хотел бы забыть как страшный сон, но не мог, он упирал на то, что всё случилось по вине одного Ренара, сам он знал правду: виноваты оба поровну. Если бы он просто дал сдачи и смылся, а не играл в непротивление злу насилием, ничего бы не случилось. Всё множество взаимных противоречий привело к тому, что он, Ганс и Мартин оказались наверху в холле пустого отеля с большим количеством выпивки из ближайшей BILLA. — Если я вдруг засну, просто положите меня куда-нибудь, — предупредил Ганс, скручивая пробку на бутылке белого из долины Вахау. — Во мне химии как в аптеке, и вся не сочетается с алкоголем, ну и тем хуже для нее. Майснер кивнул. Он давно подозревал, куда пропал Ганс: отправился лечить голову. Результаты не то чтобы бросались в глаза, не то чтобы можно было сказать «как подменили», но разница была. Тавитян стал резче, искреннее и живее. Раньше в нем чувствовалась некоторая отстранённость от всего, зазор манипулятора, который умом решает, как реагировать. После взрыва эту пленку сорвало, и, должно быть, Гансу стало совсем неудобно ютиться среди чувств, которые жили своей жизнью и тащили его в разные стороны как подростка. Теперь он явно нашел некий баланс. Кого точно подменили неведомые эльфы, так это Ренара. Скорее даже — вернули того Шона, которого помнил Майснер по прошлым годам. В магии ли было дело или в бесконечном стрессе, но до сегодняшнего дня Ренар был невыносим и, пожалуй, жалок, а вот этого за ним раньше никогда не водилось. Сейчас он был вполне адекватен и даже симпатичен. Слово за слово, тост за тостом, они пришли к нейтральной и достаточно интригующей теме: дни до Сопротивления. Они почти ничего не знали о Гансе, Ганс ничего не знал о них четверть века назад, и, кажется, поссориться тут было бы сложно. Ренар вырос в бегах. В Америке он родился почти чудом, а мать его смогла выехать туда с большим трудом, с помощью человека, в честь которого сын Элизабет и получил совершенно нехарактерное для Семьи имя. Этим дело не кончилось, их нашли и там, они переезжали из штата в штат, меняли имена, но все равно ищейки королевы находили их. У Элизабет были могущественные клиенты, и в их жизни были периоды затишья, но противостоять королеве не мог никто, даже отец Шона. У нее хватало сил и средств. Это была история, достойная греческих трагедий: Ио и Гера. Не то чтобы Элизабет не била в ответ. Когда могла, она сопротивлялась. Много Феррат полегло в этой истории, но их традиционно никто не считал. В результате очередной такой истории об ответном ударе Элизабет с сыном-подростком оказались в Москве, под покровительством генерала Михайлова. Какие-то благодарные клиенты смогли это устроить. Шон привык к постоянным прыжкам по глобусу, так что в России был вполне счастлив уж тем, что целый год ходит в одну школу для детей иностранных дипломатов. Требования к ученикам старших классов в СССР были такие, что Шону, который полжизни учился сам и как-нибудь, пришлось попотеть, чтобы выйти хотя бы на средние оценки. Тщеславие требовало стать отличником, и это почти удалось. Оттуда ему с его биографией и гражданством был прямой путь в Университет дружбы народов, куда он и поступил — тут Майснер едва из кресла не выпал, — на сельскохозяйственный факультет. — Назло, — объяснил Шон с ухмылкой. — Я хотел на медицинский, но сам бы я туда не поступил, только по блату, и блат у меня был, но я отнёс документы на сельскохозяйственный. Мать была в истерике, а Михайлов ржал на весь дом. Гансу потребовалось объяснить, что есть блат. Майснеру, который в то же время рос в ГДР, ничего объяснять не надо было. — Он меня вообще поддерживал, — признался Шон. — Кажется, искренне. Он даже мне сбежать помог, документы обеспечил и немного денег дал. Когда Ренар, с амбициями принца, повидавшего полмира, обнаружил, что бунт и гордость — это замечательно, конечно, но учиться со студентами из развивающихся стран не очень весело, а стать агрономом, конечно, страшная месть матери за гиперопеку, но требует пяти лет усилий по одолению несложных, но совершенно неинтересных предметов, он заскучал и впал в уныние. — Я мог бы попросить помощи в переводе на другой факультет, но это значило бы признать свой идиотизм. В Москве было скучно, спокойно и холодно. Качество товаров в магазинах его пугало, а наличие их, точнее, отсутствие, напоминало разве что Румынию, в которой он прожил полгода. Местная политика его не интересовала. За пределами СССР бурлила жизнь, рушились стены, менялись режимы, а он учил русский язык в компании африканских и латиноамериканских студентов. По законам СССР он уже был совершеннолетним, так что официально вернуть его матери не смог бы никто, а неофициально Михайлов не стал бы, это он Шону пообещал открытым текстом. Помог с билетом и разрешением на выезд… Ганса просветили насчёт особенностей передвижения граждан в СССР. В 1990 году, весной, девятнадцатилетний Ренар оказался в только что объединенном Берлине, и через неделю, вместо подготовки к поступлению хоть куда-нибудь — изначально намерения у него были самые благие, — вовсю тусовался с политически озабоченной молодежью. Впереди были три брошенных института, карьера подпольщика, несколько удачных акций… — В каком году мы встретились? — спросил Майснер. — В 91? Или позже? — Не помню. Помню, как. — Ну? — блеснул глазами Ганс. — Он меня разгромил. Марксом, Троцким, Грамши и Валлерстайном. Чрезвычайно начитанный для своих семнадцати лет был товарищ. — Ну не семнадцати, но да, было такое… Мартин, который ещё не был ни Мартином, ни Майснером, родился в городе с населением 25 тысяч человек, в получасе езды от Дрездена. Вырос он без отца. Поговаривали, что тот удрал за Стену. Мать ничего не говорила, и у мальчика была возможность фантазировать на чей счёт. — Я был малолетней сволочью. Отличник и хулиган, самое безнадёжное сочетание. Выгнать из школы его не могли, хотя все учителя мечтали о том, что в один прекрасный день ходячий кошмар или разобьётся на мопеде, или попадется на каком-то правонарушении. Учителей он терроризировал не обычными выходками, а поиском ошибок и немедленным их разоблачением. Сын библиотекарши, он был начитанным подростком, он попросту переварил всю городскую библиотеку, и при этом ничего от умного мальчика в очках в нём не было. Даже очков не было. Мальчик любил подраться, носиться по улицам на мопеде, восстановленном собственноручно из хлама, выискивать на свалке фабрики стеклянные шарики для рогатки, попадал шариком от подшипника в голубя на лету и на всё имел свое мнение. Город Майсен был ему тесен, как детсадовский костюмчик. Зато его учителя приложили много усилий, чтобы он смог поехать учиться в Берлин, еще на социалистическую половину. Юноша приехал в город, поступил в Берлинский университет… — Разумеется, на философский. …и познакомился только с общежитием, библиотекой и соседями. К началу занятий у него были куда более актуальные дела: революция. — Нет, ты не понимаешь, — сказал Шон Гансу. — Они были против власти, но с другой стороны. Считали, что режим обуржуазился. Революция совершилась, Стена рухнула, и довольно быстро студент осознал, что они натворили. Приехав в Берлин, он еще ничего не знал о Wesen, Семье, Феррат и прочей изнанке мира. Он не знал, что Стена разделяет не только и не столько два политических режима, сколько два способа жизни с этой изнанкой. Два монстра поделили Европу между собой, и, после долгого противостояния, один откусил у другого, ослабшего, первую часть плоти. Революционер осознал, что их использовали, узнал, кто их использовал, и как — в этом не было ничего нового, и это было вдвойне оскорбительно для такого начитанного умника. Он же все знал, и все равно его провели как младенца!.. С этим он, может быть, ещё смирился бы. Плюнул бы на политику и ушёл в науку. С западной части в его разделенную страну пришло много всякой дряни, но и многое хорошее. Книги, например. Всё то, что раньше было запрещено, теперь стало доступно. Вот только к тому моменту он уже знал о существах, о том, что некоторые его товарищи по борьбе — из них, о специальном отделе Штази, о беззаконных убийствах и исчезновениях. О том, что многие существа поддерживают выход из зоны влияния СССР, потому что это для них единственный шанс выжить. Теперь он узнал о положении существ под властью Семьи. Оказалось, что Штази — травоядные по сравнению с Феррат и Советом существ, что в мире Семьи своеобразно представляют себе права человека — тут они в буквальном смысле права именно человека, — а с недовольными расправляются куда жёстче и быстрее. Объективно вклад его в случившееся был минимален. Он путался под ногами у дерущихся медведя и льва, и всё случилось бы точно так же, если был он остался в Майсене и пошел работать на завод. Рассудить так он не мог. — Всегда был совестью мира, — усмехнулся Ганс. Они посмеялись, подняв очередной тост за мир и долгое здравие его совести. Ганс цедил очередной бокал вина, но не засыпал, вопреки обещаниям. — Мне даже и рассказать-то нечего. Честное слово, все такая ерунда в сравнении с вашими приключениями. Обычный я был. Совсем. Никуда не лез, ничего не знал… Марсельский подросток из благополучной, хотя и небогатой семьи двух эмигрантов во втором поколении не доставлял хлопот родителям. Хорошо учился, немного болел, слегка шалил, имел кучу приятелей в городе и в каланке, где проводил лето, хотя ни одного близкого друга у него не было. Это немного беспокоило его мать. Отца, с его левыми идеями, беспокоило увлечение сына оружием и твердое желание не просто стрелять, а создавать то, что стреляет. Впрочем, родители соглашались, что инженер-металлург — это хорошая специальность. Ещё не Ганс с детства знал, что немного отличается от ровесников. Он был гораздо менее эмоционален, чем приятели. Его считали трезвой головой. Он мог увлекаться, но увлечения не завладевали им. Он мог злиться, но гнев быстро улетучивался. Словно его личный бак для эмоций был просто раза в три меньше, чем у остальных. Психопатом — это выяснилось уже потом, — он не был. Он испытывал и страх, и сострадание, просто они были неглубокими. Он легко сосредотачивался и его трудно было отвлечь. С такой удачной внутренней организацией он легко поступил, закончил первым на курсе, был приглашен сразу на отличный проект в итальянскую Beretta, сделал карьеру там, поработал в Израиле, в немецком Heckler & Koch — и со всем опытом и связями открыл бизнес по продажам и, для души, мастерскую по ремонту и индивидуальной подгонке оружия. Тогда уже он был женат, и у него родился второй ребенок. Жена была юристом и оружейный бизнес они вели на двоих, на ней лежали контракты и финансовые дела компании. Они много ездили по миру, для работы и для себя, были молоды, красивы и успешны. Неглубокий бак с горючим проявлялся как железная, по общему мнению, выдержка. Ему советовали делать карьеру брокера, но это было скучно, хотя психологически он мог бы потянуть. Ему говорили, что из него выйдет успешный киллер… — Не соврали. Пока что он вполне легально «убивал» конкурентов и делал деньги не из цифр и воздуха, а из честной стали. Применение этой стали его не волновало совершенно. Он с полным равнодушием продавал одни и те же модели Семье и Сопротивлению, лишь бы платили по счетам. Семья в этом отношении была куда более привлекательным партнером. Он платил налоги и спал спокойно рядом с женщиной, которую считал самой красивой и умной как минимум во всей Франции, а за границу он не смотрел. Его топливный бак был хоть и неглубок, но до краев заполнен счастьем. — А дальше вы знаете. Я же говорил, скучная история. — Ганс зевнул и посмотрел на часы на стене. — Три часа? Спать пора.

***

В клинике на всех них давно смотрели как на завсегдатаев и не напоминали про обычные часы посещения. Правда, родичей Юлии это касалось в меньшей степени. Хотя оба вели себя безупречно тихо и вежливо, кое-кто из пациентов узнавал в них Гриммов. Тут случались тихие и громкие истерики. На Ренара публика тоже реагировала не вполне адекватно, но хотя бы без панических атак и попыток выйти вон через стену. Вооруженная охрана также не радовала мирных австрийских существ. Персонал клиники не был в восторге от происходящего, но оплата была лучшим аргументом. У Юлии вместо отдельной палаты образовался собственный этаж с отдельным входом. Тем не менее, вход в палату свободным не был. Здесь всегда дежурил медбрат-существо, с габаритами танка и характером злобного цербера, да и сама доктор Штайн постоянно была неподалеку. Видовую принадлежность существа Ганс не уточнял, но что-то в нем делало русских еще более настороженными, а вот он следил за ними с легким вызовом. На второй день фрау доктор соизволила разрешить визиты более трёх минут. Пациентка окончательно пришла в себя и как-то сумела убедить доктора Штайн, что посещения ей не повредят. Ганс узнал об этом от медбрата, с которым предусмотрительно наладил отношения. Откуда об этом узнали Терминаторы, он не знал. Может, от него же. Может быть, от сестры. В любом случае, они прибыли на место примерно на 30 секунд раньше. Ганс только успел увидеть голубую рубашку Ивана в дверном проеме. Дверь захлопнулась перед носом. Ганс сел на металлический стул, на котором провел столько часов, что узнал бы его на ощупь, и стал ждать. Через пару минут прибыли Шон и Мартин. В очередной раз примирившиеся друзья-враги посмотрели на Ганса с негодованием, но он только развел руками. — Ранняя пташка получает червячка. За дверью долго переговаривались. Потом Юлия что-то сказала громче обычного, но языка он не знал. — Ганс! — следом позвала она. Незнакомые повелительные ноты окатили его теплой волной. Он вошел в палату. Юлия сидела на постели, прямая и неожиданно… царственная, пожалуй. Больничная голубая рубашка, промокшая на груди, смотрелась как мантия. — Мои брат с сестрой уезжают. Прямо сейчас. Проследи, пожалуйста, чтоб все прошло хорошо. Ганс посмотрел на обоих русских, которые развернулись к нему. Очень мрачные люди. Очень крепкие люди. Два Гримма с полной боевой подготовкой. Он улыбнулся. — Ребята, я не знаю, что у вас произошло, кто прав и виноват, но мы не будем устраивать шумиху в больнице, верно? Пойдемте со мной, пожалуйста. Терминаторы молча посмотрели на него, потом на сестру, потом друг на друга. Одновременно поднялись. Молча вышли, не оглядываясь. «Ну и семейка!», подумал Ганс. Следом подумал, что сам примерно такой. Просто они не включали обаяние, доводя его до степени харизмы. Могли бы, наверное, но не считали нужным. Что с обаянием, что без зрелище было не очень приятное. Сам он остался в палате, понимая, что «проследи» — не просьба, а фигура речи. Терминаторы в помощи не нуждались. — Что это было? — спросил он. Он, конечно, догадывался, о чем родственники собирались поговорить с Юлией, но надеялся, что они лучше знают свою сестру. — Донос на Шона и Мартина. Да, если тебе не трудно, попроси и их уйти. Ганс не удивился. — Всем удалиться? — спросил он. Посмотрел на неё повнимательнее и не стал продолжать. Не хотел быть следующим, посланным ко всем чертям. Судя по всему, он был к этому опасно близок. — Провалиться! Он представил себе, как сейчас сообщает Ренару, что его просят уйти. На этом фоне коммуникации с русскими выглядели безобидной шуткой. Вряд ли Юлия сейчас думала, подо что его подставляет. Она просто была в истерике, это было очевидно и даже понятно. Он не знал, как родичи ей подали всю предысторию ее кесарева, но по результатам было ясно: не в мирном духе. Возможно, даже без утайки, беспристрастно. Тут как ни подай, выйдет дрянь. Лучше всего было бы не говорить вообще ничего. Особенно сейчас, когда Юлия едва пришла в себя. Впрочем, у него была маленькая фора. Как ни рассказывай, он-то ни в чем не был виноват и вообще выглядел в этой истории лучше всех. Он подошел поближе, опустил бортик и сел на край кровати. Взял Юлию за холодную руку. Она как обычно не отстранилась, но и не отозвалась симпатией. — Я скажу им обоим, что сейчас ты не хочешь их видеть. Я даже скажу им, что ты сообщишь, когда захочешь, а до тех пор тебя не надо беспокоить. Она повернула лицо к стене и уставилась на бледно-розовую панель. Сжатые губы побелели, но рука была такой же вялой и безжизненной, как у манекена. — Остальное — нет. Прости. — А вернуться в Прагу ты можешь мне помочь? У меня там квартира, но мне понадобятся няня, и, наверное, охрана. — Николич подберет тебе охрану. — Спасибо! — она вырвала руку. — Извини, что побеспокоила. Юлия потянулась к кнопке вызова медсестры и Ганс едва успел ее перехватить. — Послушай меня, — сказал он. — Если я уйду, я уйду. Если тебе нужна помощь, я буду помогать только в том, что не кажется мне…- Он помедлил и сказал на тон громче: — Истеричным идиотизмом. Блондинка вспыхнула до ушей, по-прежнему глядя в стенку. Ганс первый раз видел ее покрасневшей. Ну что ж, он старался — и сработало. — Я не собираюсь работать сводником. Я думаю, ты прекрасно проживешь без этих дураков. Но так дела не делаются. — А как они делаются? — она наконец развернулась к нему лицом. — Как? Я не могу… — Я понимаю. Я там был. — улыбнулся Ганс. — Но у тебя есть семья. И не только эти ретивые сплетники, правда? У твоих детей есть отец. — Который хотел моей смерти. Ради детей. Ганс вздохнул и пожелал сиблингам скорейшей встречи с ближайшим столбом на полной скорости. Вздохнул еще раз. — Который не хотел выбирать, но был вынужден. Который выбрал двоих, еще не живших вовсе, а не уже взрослого человека. Ему все сказали без тебя. То, что нес Майснер… нет, я не буду повторять этот бред. — Он вообще идиот… — Ганс понял, что бредом уже поделились без него. — Я бы его убила! Тавитян ничего не сказал про пресловутую женскую логику из анекдотов, но разве это был не эталонный образец? В Палату мер и весов запереть, для сравнения. Глупость умной женщины. — Ты слишком многого от них хочешь. — Но почему ты смог? — Ну… потому что я это я, — усмехнулся Ганс. «И потому что я тебя не люблю так, как они. Хотя по-другому — очень даже. Но так легче решать и так легче выходить за рамки ложного выбора» — Ты в очередной раз меня спас. — Три-два, ведьма. — Больше нет. — Жаль. Весело было. Может, вам еще парочку родить? — он сделал вид, что прикрывает голову. — Шучу. Но, в общем, выйти пешком из летящего самолета у тебя не получится. У твоих детей есть отец, и он весьма заинтересованный отец, я бы сказал. Я бы не стал провоцировать его конфликт с твоим отцом, а если ты уедешь в Москву… В общем, ты же видела на примере Дианы? «Что я делаю?» — подумал он параллельно. «Такой был рычаг… Вычеркните меня из оппортунистов» Он не сказал, что на примере той же Дианы очевидно: потомство Ренара — далеко не обычные младенцы даже среди существ. Майснер рассказывал, что вытворяла новорожденная ведьмочка уже через пару часов после появления на свет. Двойняшки мирно сопели в кувезе под синей лампой, но Ганса не покидало ощущение, что оба внимательно отслеживают все, что тут происходит. Особенно настроение матери. — Ганс… Ты знаешь, что я была замужем. У меня есть сын от этого брака. Это было обязательным условием, потому что мой муж был последним в своем роду. С ним все в порядке. Он растет в доме, полном родни его возраста, и получает отличное воспитание. Я не уеду в Москву и этих детей я им не отдам! Никому. Ни им, ни Шону, ни Семье! — Не ори, — сказал он. — Я все понял.