Когда воротимся мы в Портленд...

***

Он вспоминал: женщина, которая так любила спа, массаж и прочие процедуры, что, кажется, готова была сутки напролет проводить в салонах. Он вспоминал, как бешено ревновал к этим случайным чужим рукам с самого начала, и не перестал потом. Он вспоминал: «Закрой дверь» — и мысль о том, что именно в тот раз она по-настоящему хотела его. Заставлял вспоминать, цеплялся за память об эмоциях, но они все равно ускользали. Рассыпались под пальцами пудрой, остывали, отдалялись. Пока не осталось ничего. Нет, осталось очень многое, другое: нежность, верность, преданность. Благодарность за этот сумасшедший и прекрасный год. Но связь распалась. Он знал о магии, но факты не сходились: магия была после. Она сама… он сам. Оно всё равно выветривалось, час за часом, пока он не перестал цепляться. В остальном жизнь была хороша и немного скучна. Кроме розысков Виктора заниматься было нечем, а тут было слишком тесно. В Сопротивлении царило истерическое воодушевление: до полной победы оставался один шаг. Майснер с ужасом думал о дне, когда этот шаг будет сделан. Хорошо, конечно, избавить мир от такой дряни, но чем они будут заниматься? Феррат между собой сами разберутся, Совет и так залёг на дно и не шевелился, выжидая, чья возьмёт, к тому же, с ним Сопротивление состояло в напряженных, но не самых плохих отношениях. Чем жить? На что жить — не последний вопрос. Зачем жить — звучит радикально, но если фактически вся жизнь прошла в борьбе с чем-то, а оно вот-вот кончится… это уже как в одном из мрачных анекдотов Юлии «добро победило, но у победы какой-то странный вкус». К тому же, Майснер подозревал, что каждый второй его товарищ найдет себе занятие по душе. Привычное. Любимое. Воевать с Семьёй. В лице Шона. Другая половина сначала воздержится, но потом потери среди приятелей и опасения за себя заставят и их вновь взяться за оружие. Мартин не особенно любил моменты, когда на него находила такая мучительная ясность. Деваться было некуда, она порой накатывала сама. Он просто видел, куда ведёт цепочка событий. Видеть бы ещё, как разорвать или перенаправить её… Он видел, что два его товарища… два его друга, хотя он давно запретил себе иметь друзей, только партнёров по очередной акции, рано или поздно схлестнутся насмерть. В первые дни, когда их так радикально и бесповоротно выгнали вон из клиники — что выгнали и родню, особым утешением не служило, — он спросил у Шона, скорее, желая его отвлечь, можно ли вместо монархии учредить какую-то другую форму правления. Или вообще ничего не учреждать, просто… Ренар посмотрел на него сверху вниз, знакомым взглядом, в котором Мартин видел когдатошнего себя, и сказал: — Можно. Вот в России отлично получилось. И в Камбодже, и в Китае… — Ты… ты имеешь в виду… — Майснеру разом хотелось сказать «бред» и «что ж ты молчал». — А в Америке? — В Америке или в Австралии изначально всё сложилось иначе. И то посмотри на Портленд. При мне население увеличилось на треть, и вовсе не потому, что я так уж удачно боролся с преступностью. — А Британия? — Их династия нас под покровительство не возьмёт. Они же даже из союза выходят, чтобы их не зацепила наша катастрофа. Особенно после смерти Кеннета. Майснер сморгнул. Его одолевало дежа вю: тем же тоном «я самый умный, а ваше дело молчать и слушаться» Ренар разговаривал год назад в Портленде. Вот сейчас выдаст какое-нибудь поручение с видом большого одолжения… Съездить в Портленд и переговорить с Беркхардом Майснер предложил сам. Ему хотелось сменить обстановку. Ренар махнул рукой и сказал, что всё равно ничего не выйдет, и вообще пусть Портленд провалится на дно морское, а Беркхард и Адалинд на один слой ниже, но деньги выделил. Майснер составил маршрут через Прагу и отправился в очередную поездку. Дорога была его домом. Как всякий европейский радикальный левый, он не любил Америку и американцев. Слишком агрессивная и экспансивная держава. Слишком наивные и прагматичные разом граждане. Слишком шумно, слишком много машин, рекламы и пустых пространств. Портленд ему скорее нравился. Зелёный тихий город, уютный и немного странный, словно из британской фэнтези. Население тоже было немного странным. Почти нормальным, но, кажется, рекордная концентрация существ превращала обычный провинциальный город в нечто особенное. Велосипеды вместо машин и кофейни с отличным кофе делали Портленд не вполне Америкой. Найти Беркхарда было совсем несложно. Он обнаружился по месту службы, в качестве временно исполняющего обязанности бывшего начальника. Кажется, здесь относились к конфликту интересов ещё спокойнее, чем в Сопротивлении. Полюбовавшись на вышедшего на обед будущего капитана Беркхарда над салатом с кофе, Майснер отправился по его прежнему адресу, и обнаружил перед домом табличку «For sale». Это его не удивило. Ещё проще оказалось проследить за молодым Гриммом, когда он отправился со службы домой. Парень вообще не проверялся. Ни разу. Это было или крайней наглостью нового хозяина положения, или предельной наивностью. Майснер поставил бы на второе. Он выждал некоторое время и позвонил в дверь. Дверь была двойной, обычная и перед ней лёгкая сетчатая, и обе Майснер мог бы вынести одним хорошим пинком. Внутреннюю дверь открыла умопомрачительно прекрасная блондинка в клетчатой рубашке и джинсах. Волосы были завязаны в обычный конский хвост. В Вене эта женщина выглядела совсем не так. — Мартин! — дверь распахнулась и ведьма повисла у него на шее. — Ник! Смотри, кто приехал! Майснер не вполне понял причины этого энтузиазма. Беркхард, кажется, тоже. Они молча обменялись рукопожатием и прошли внутрь. Судя по всему, в дом пара переехала совсем недавно. Коробки громоздились везде, а мебель явно сдавалась в аренду вместе с домом. За ужином — спагетти, неплохое белое вино — Адалинд болтала не переставая, и Майснер начал подозревать, что это не неловкость от его внезапного визита и не радость. Желание воспользоваться случаем и разузнать новости из первых рук — в лучшем случае. Он был нарочно невнятен и лаконичен, загадав про себя, когда у ведьмы кончится терпение и что будет тогда. Еще ему было интересно, что будет делать Беркхард. Не так уж хорошо его Майснер знал, чтобы планировать. Адалинд интересовали: Шон, планы Шона, личная жизнь Шона. Как это совмещалось с тем, что ее нынешний парень занимался следствием, где Шон был главным и единственным подозреваемым, Майснер не представлял. Сам детектив уныло ковырял в тарелке, едва отпил из бокала и вообще не был рад внезапному гостю. Мартина это отчего-то совсем не огорчало. Наконец наступил момент, когда Беркхард стал собирать тарелки и пригласил Майснера на кухню. Там он загрузил тарелки в посудомоечную машину, щёлкнул кнопкой чайника и спросил: — Зачем ты приехал? — Любопытно посмотреть, что тут происходит. — И как, посмотрел? — детектив мрачно уставился на него. — Тебе не идёт кабинет капитана. Ник прищурился и задрал подбородок. — И это всё? — Ты ведь знаешь, что дело сфабриковано. Этих двоих убил даже не я, и тем более не Ренар. Это была операция Феррат, покушение на короля. — Ты удивительно много об этом знаешь, — протянул Беркхард. — Зачем тебе это? — У меня тот же вопрос. — Он мой друг, — сказал Майснер, и подумал, что наверняка пожалеет об этих словах. — У тебя плохие друзья. — Да я и сам не ангел, — пожал плечами Мартин. Американский красавчик его не понял. Он удовлетворенно кивнул, словно услышал чистосердечное признание. В следующий момент Майснер обнаружил, что на детектива Беркхарда — Гримма Беркхарда — не действуют самые болезненные удары. После крайне короткой возни гость был пристегнут наручником к какой-то трубе, шедшей вдоль кухонной стены. Наручник, к счастью, был в форме браслета стандартного размера. У Майснера были сравнительно некрупные ладони и он умел избавляться от наручников, если те не впивались в руку до кости. Научился еще до того, как это пригодилось ему в первый раз — на спор. С пластиковой стяжкой бы так не вышло. Беркхард, надевший наручники как полицейский, а не как рядовой Феррат, был не первым, кто совершал подобную ошибку. Пока что Мартин не слишком обеспокоился. — Зачем? — спросил он. — Хочешь продать меня кому-то? Феррат, например? Беркхард прищурился, и Майснер подумал, что ответ скорее «нет». — ФБР? Это те же самые Феррат, как ты прекрасно знаешь. — Заткнись. Майснер насторожился. Может быть, он просто разозлил хозяина. Может быть, попал в точку. В конце концов, большинство Гриммов презирало Феррат, но было лояльно Семье. В данный момент Семья была противоречивым понятием, но отчего бы Беркхарду не выбрать сторону Виктора? Союз с Ренаром не принес ему ничего хорошего. А ещё к нему могли послать людей, не состоящих в организации лично. Обычных людей, достойных доверия и уважения. — Адалинд! — позвал хозяин. — Иди сюда. Ведьма вошла в кухню с бокалом в руке и замерла на пороге. — Ник? Что это значит? — Спроси его про Диану. Майснер почувствовал себя странно. Неужели всё это посвящалось именно поискам ребенка? Закрытие дела в обмен на Диану? Или закрытие в обмен на Диану, которую заберёт вовсе не мать? Мать ее в очередной раз не получит, получит её Виктор. Простая была бы операция. Эффективная. Как там… «дураку не надо угрожать ножом, достаточно наобещать ему исполнение желаний»? — Мартин, ты правда знаешь, где Диана? — Нет. — Он врёт, — сказал Беркхард. — Она у его приятелей. Майснер опять насторожился. Беркхард или знал что-то, а откуда бы ему это знать, или чертовски удачно угадал. — Мартин, пожалуйста! — Не могу. А мог бы — не стал бы. Мне кажется, тебя просто используют как наживку. — Кто? — удивилась Адалинд. Майснер молча посмотрел ведьме в глаза. Когда-то он ухитрился за несколько дней серьезно влюбиться в неё. Это и теперь было бы несложно. Она была не просто красива, она была обаятельна. В любой одежде, в любой обстановке она притягивала внимание. Но он уже знал, что она не то что глупа, увы — она была глуповата именно как существо, считающее себя умным, коварным и предусмотрительным. Интриги ее не удавались и ей же обходились дороже всего, но это не наводило ее ни на какие мысли. — Где она? — Вот и сейчас уверенность или желание получить свое немедленно победили все сомнения. Как это было знакомо… — Приезжай в Вену одна, и я попробую тебе помочь. — Где моя дочь? — повысила голос Адалинд. Майснер невольно засмеялся, прекрасно понимая, как это смотрится с ее стороны, но он ничего не мог поделать. Он получил пару раз по физиономии — очень крепко, по скуле потекла кровь, — и заржал вдвое сильнее. Адалинд посмотрела на него с подозрением, но руки убрала. — Я не знаю, честное слово. — Он говорил чистую правду. — Но ты знаешь, как связаться с теми, кто знает. — Уже нет. Теперь этим занимается Элизабет. — Адалинд оскалилась и зашипела как кошка. — Я здесь ни при чем. Делай со мной, что хочешь, но вопрос тебе придется решать с Ренаром и его матерью. — Ты угнал вертолет, — сказал Беркхард. — Я много вертолетов в своей жизни угнал. В одном из них были два человека Рисполи. Или ищейки. Я не уточнял. Вместо штатных пилотов короля. И совершенно точно Ренара поблизости не было, у него были другие дела. Детектив Беркхард, я не могу помешать вам сфабриковать дело на бывшего начальника… — Заткнись. — Хорошо, — сказал Мартин и заткнулся. Адалинд стояла в нерешительности, обнимая себя руками. Майснер не ждал от нее ничего хорошего, но она внезапно сказала: — Ник, отпусти его. — Нет. Он знает больше, чем говорит. Может быть, ему нужно подумать. — Мистер Беркхард, я пришел к вам добровольно. — Суд это учтет. — Ник, ты серьезно? — удивилась ведьма. — Более чем. И не кричи, я думаю, ты вскоре получишь свою дочь. Адалинд колебалась. Она, конечно, помнила все, что происходило несколько лет назад. С другой стороны, если заставить ведьму выбирать между признательностью и достижением своей цели, несложно догадаться, что она выберет. — Тебя в Америке уже арестовывали? — Нет пока. — Жаль, — вздохнул детектив. — Тогда слушай. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Майснер задумчиво слушал легендарное предупреждение Миранды, думая, успеет ли избавиться от наручника. Он уже понял, что Беркхард физически силен и крайне быстр. Вероятно, сильнее всех встреченных им до сих пор противников. Чувствительность к боли, как он уже убедился, тоже была почти нулевой. Хотел бы он посмотреть на то, кто кого одолеет — детектив или брат Юлии, — но желательно как-нибудь потом, в другой обстановке. Сейчас он больше хотел покинуть негостеприимный дом и вообще страну. К счастью, документы и все прочее у него пока не отобрали — паспорт, наличные и карточки лежали во внутреннем кармане жилета. Нужно было освободиться раньше, чем это случится. Контакты «клепальщиков» у него, конечно, были, но возиться не хотелось. Дурацкая была идея — приехать сюда. Все, что он хотел теперь знать — сам Беркхард искренне считал, что откровенная подстава хороший метод, или его кто-то и к этой мысли подвел. Он слишком резко дернул рукой и привлек внимание, детектив шевельнулся — кулак уже был у лица и разминулся на миллиметр. Майснер рванулся в сторону, и труба не выдержала. К счастью, вода была холодной, но визг Адалинд был достаточно громким, Беркхард опять слегка дернулся и промазал с ударом, а Майснер с пинком в колено — нет. Это ему, впрочем, не сильно помогло: боли детектив не чувствовал, хотя равновесие едва не потерял. С другой стороны на нем повисла Адалинд. В следующее мгновение кто-то показался на подоконнике. Что-то блеснуло и пресекло движение детектива. Майснер не тратил время на анализ, он запрыгнул на подоконник и прыгнул вниз. Кто-то в черном схватил его за руку и потащил за собой. Он не сопротивлялся неожиданной помощи. Женщина протащила его проулками и задними дворами к машине, они запрыгнули туда и поехали. Машина ехала так, словно за рулём был не слишком опытный ученик. Он посмотрел на нежданную спасительницу. Черные волосы, алая помада, пирсинг везде, торчащие во все стороны пряди модной стрижки… ему на мгновение показалось, что перед ним покойная Лора. Но нет, спасительница была втрое моложе и в бессчетное количество раз красивее, несмотря на размазанную роспись по физиономии. — Спасибо. — Не за что. Беда, — она протянула руку, другой держа руль. Ладонь оказалась очень крепкой и жёсткой. — Я знаю, кто ты. Подслушала. — Будем знакомы. Чем ты его? — Лопатой для снега, ему это как чихнуть. — Майснер позавидовал. В последнее время вокруг него был избыток людей, которых можно было бить лопатой с размаху, не рискуя причинить им ущерб. — Зато копов он звать не станет. Майснер не понял связи. — Ладно ты, типа вломился в дом, сообщник преступника, но меня знает весь участок. Он мой любимый братик и всё такое. Возникает вопрос, за что я его приложила лопатой. О! Последнее восклицание посвящалось возникшему на горизонте желто-красному знаку «Макдональдса». — Умираю, жрать хочу, — сообщила девушка. — Машину на стоянке бросим. У меня прав нет, а там дальше дорожная полиция. Стопом доедем, легче потеряемся. — У меня есть машина. — Он не понял, куда они доедут, но решил, что на сытый желудок разговоры проходят проще, особенно с голодными подростками. В кафе она выбрала столик, и Майснеру очень понравилось, какой и как она смерила взглядом окрестности. Она забрала у него 50 долларов и вернулась, явно потратив всё. — Кэп, конечно, тот ещё козел. Но Ник спятил. — сообщила она, одолев первый бургер. Майснер вяло грыз картошку и прихлебывал кофе, джетлаг и беготня отбили даже тот тот жалкий аппетит, который уцелел при запахе фритюра. — У него были причины. — Слушай, он же не меня посадить хотел? Тебе нормально? — Если бы я злился на всех, кто хотел меня посадить… Девушка посмотрела на него с откровенным подозрением. — Ты что, из Свидетелей Иеговы? — Майснер потрогал изнутри языком новую и ещё не очень привычную коронку и подумал, что он скорее из Свидетелей Ренара. — В общем, он опять связался с этой ведьмой и спятил. Да и пошел он нахрен! Девушка показала неизвестно кому третий палец и принялась за очередной бургер. Майснер с недоверием следил, как гора фаст-фуда улетучивается с подноса. Тереза, на его взгляд, выглядела слегка недокормленной. — Мне надо расти, — сообщила Беда. — И что вырастет из этого? Тереза пожала плечами и продолжила жевать, запивая, разумеется, колой. Не то чтобы Мартин был фанатиком здорового питания, в его образ жизни такая роскошь не вписывалась, но тут явно наблюдалась номинация Дарвиновской премии. Потом он вспомнил Юлию с ее «морепродукты? нельзя? мне?» и подумал, что девушке виднее. — Увези меня отсюда, — попросила она вдруг. — Куда? — Хоть до аэропорта подкинь. — Могу и дальше, — внезапно сказал Майснер. Прекрасные, несмотря на густую подводку, почти черные глаза, уставились на него в упор с большим подозрением. Мартин подумал, что сейчас его треснут по голове подносом в общественном месте, а потом арестуют за приставания к малолетним к вящей радости Беркхарда. — И что ты за это захочешь, давай прямо. — Я не педофил, — усмехнулся Майснер. — Я давно совершеннолетняя, — предсказуемо обиделась Тереза. Майснер не вполне ей поверил. Не то что он был мастером определения возраста людей на грани подростка и молодого взрослого, но он бы поставил, что девушке нет двадцати, а если у неё и есть документы, то фальшивые. — Уговаривать не буду. У тебя нет даже прав, вывезти тебя — не самое лёгкое удовольствие, и то, о чем ты думаешь, можно купить куда дешевле. — Тереза посмотрела на него так, что он понял: в ее жизни было и это. — Ты могла бы мне помочь кое в чем и сменить обстановку. Join the Resistance and see the world. По правде говоря, он пока что понятия не имел, зачем ему нужен трудный подросток Тереза по прозвищу Беда. Он твердо знал, что она пригодится.

***

Он думает: пора собирать совет Сопротивления. Почти бесполезный орган, даже в новом составе, хотя нынешний состав несравненно лучше прошлогоднего. Удачно все получилось. Он вспоминает всю цепочку событий и думает: а ведь на самом деле всё прошло легко и дёшево. Сказочно легко, сказочно дёшево. Так не бывает. Так бывает раз в сто лет. Исторический процесс — цунами, справиться с которым не под силу никому. Ганс всегда с презрением относился к политическим теориям, запоминал их с трудом и использовал только в спорах со слишком идейными оппонентами — словно переходил на иностранный язык. Сейчас он видел, как вокруг него пытаются загнать происходящее в рамки одной или другой концепции. Лучше всего это описывалось образным выражением из арсенала принцессы КГБ: натягивать сову на глобус. К счастью, в нынешнем совете было мало теоретиков и много практиков. Точнее, ноль теоретиков, а из практиков только Майснер любил совершать насилие над совами. Он, впрочем, как раз ничего подобного не делал. Лучше б делал. Безземельный герцог, вождь без территории, боевик с уникальным перечнем акций — он был идеальным лидером. Вот только он не хотел им быть даже весной, согласился под напором уговоров и обстоятельств, а потом и вовсе слился. Вернулся в обычное состояние странствующего террориста. Даже хуже. С самого момента разборки с Френе и компанией он и в качестве террориста больше не блистал. Конечно, в запасе оставалась история короля, но это уже прошлогодний снег. И вместо того, чтобы искать Виктора — его можно было бы красиво убрать, отомстив за многие неприятности, — он что? Нет, не принцессу свою, точнее, совершенно не свою, караулил. Это бы Ганс еще понял, хотя и с трудом. Отправился в Америку, протусовался там некоторое время и приволок с собой девчонку-Гримма, которую и тренировал теперь с утра до ночи. Или она его. Спору нет, Сопротивлению очень нужен был собственный Гримм. Обращаться к Юлии сейчас даже у Ганса наглости не хватило бы. Но пока что это был вопрос, мягко говоря, второстепенный. Хотя девица была хороша. Ганс дал ей пару уроков стрельбы из пистолета, удивился результатам. Вернулся с арсеналом от охотничьего лука до рогатки и пращи. Удивился ещё больше. Более талантливого в стрельбе и метании человека он в жизни не встречал, и самого его пока спасали от поражения только годы практики. Вот со снайперским оружием дела обстояли куда хуже. Темперамент у Терезы-Беды был неподходящий. Ганс, впрочем, тоже был тот ещё снайпер. Темперамент у него был подходящий, но ему казалось, что это скучно. То ли дело встреча с врагом на расстоянии нескольких метров… Девица ещё и умела фехтовать и драться, но Ганс не особо ценил рукопашный бой, а мечи и прочее наследие предков считал глупостью. Может быть, он просто не понимал специфики профессии. — Идёшь ты по городу с мечом в ножнах как в кино, и тут навстречу штук пять ищеек с Узи… — Хотела бы я посмотреть, как ты с пистолетом выйдешь на тролля или сокрушителя. Хотя не, нафиг. Ты клёвый, — ответствовала многоопытная девица, причем последние две фразы были сказаны на немецком. У Майснера был вид отца, гордого успехами любимой дочери. Ганса посетила мысль, что Мартин пытается за год добрать все, что игнорировал последние 25. Он думает: если мы не выработаем стратегию заранее, то в недели после смерти Виктора будет много суеты, резких движений, напрасных жертв. Всё может пройти с минимальными потерями, но нужно быть готовыми и иметь четкий план. Для этого нужны главы большинства фракций. Собираться никто не хотел. Точнее, все на словах хотели, а на деле были заняты, не сейчас, немного позже — то есть, не видели в предложении ничего значимого. Ганс смотрел на всё это и думал, что хочет обратно в клинику. Или хотя бы на соседний остров. К морю, солнцу, рыбалке, звёздам, видным через щели в крыше бунгало, книгам и покою. Тем более, что Аник прекрасно справлялась в его отсутствие и ничуть не хуже действовала при нём. Гансу интересно было, почему к предельной эффективности пришлось идти такими дурацкими путями, но он опасался задавать вопросы. Вдруг задумается и опять что-то натворит?.. Помимо желания жить на море, его регулярно посещало желание лично добраться до Виктора и лично стереть с лица земли замок Семьи. В отличие от многих соратников, он совершенно не боялся радикальных перемен после победы. Он прекрасно знал, что если выживет во время революции — у него впереди минимум 20 лет эффективной насыщенной жизни. У него уже были интересные предложения, например, от Николича. Ему даже власть не нужна была. Точнее, наоборот: он твердо считал, что эта власть никому не нужна и никто не должен ее наследовать. Никаких человеческих или еще каких-либо аналогов аппарата Семьи. К черту. Людям достаточно текущей бюрократии ЕС и местных правительств, существам — Совета, Гриммов, Жнецов… а замок должен быть разрушен. Потому что каждый, кто попытается создать улучшенный аналог Семьи, породит чудовище. Возможно, станет чудовищем сам. Ганс знал, что реакция Сопротивления на его предложения — дело рук Майснера и Ренара, причем один действовал расчетливо, а другой скорее по зову сердца. Им обоим при слове «революция» рисовалось что-то жуткое, и Ганс знал, откуда ноги растут. Тут дело было вовсе не в боязни перемен. Хуже. Оба приняли российскую парадигму: можно ограничить власть Семей, но совсем избавиться от нее — только по той цене, что пришлось заплатить России. Обоим казалось, что оптимален британский путь: ограничение власти. Ганс помнил разговоры в бункере и после, и знал: капля по капле точит и камень. Блондинка не убеждала, она просто сама верила в это — и на ее стороне были факты. Вроде как. Потому что в фактах сомневаться не приходилось. Только в их трактовке. В любом случае люди и существа, которые избавились от своей Семьи, потом учинили многолетний террор и в итоге посадили себе в теневые правители Гримма… или не в правители, а во что-то вроде главы Феррат, в общем, советы оставить Семью на месте с этой стороны звучали как-то странно. Особенно от дочки этого теневого правителя, связавшейся с принцем Семьи. Не то чтобы Ганс не доверял Юлии — он просто считал совершенно нормальным, что интересы свои, своего отца и своего мужа она ставит выше интересов лично Ганса или Сопротивления в целом. Пресловутый московский папаша не хотел, чтобы у него вдоль границ началась кровавая смута, и Ганс его прекрасно понимал. На его месте он бы тоже не хотел. Но он был на своем. Ещё была Элизабет. Прекрасная женщина, считающая, что теперь-то ее сын уж точно должен взойти на престол. Кто же ещё, не Виктор же? Вариант «никто» ей в голову не приходил. Как это — никто? Тем более, у нее всё так хорошо складывалось: сначала она будет королевской ведьмой при сыне, потом со временем уступит эту роль Диане. Объяснить постороннему и чуждому магии человеку, какие выгоды даёт ведьме статус королевской, она не могла. Ганс понял только, что это нечто значимое, и ограничился этим. Может быть, выбирая между ним и статусом, Элизабет могла бы выбрать его, хотя Ганс никогда в жизни на такое не согласился бы, но шанс усадить сына на трон… Для Элизабет это значило очень много. Что-то за пределами рациональных выгод. Он не спорил и не ставил под сомнение ее ценности. Ей, может быть, тоже казалось, что его желание разбить на месте замка цветник — странная навязчивая идея, но она не говорила этого вслух. В их недолгих пока отношениях взаимное уважение стояло даже выше влечения, и Гансу было вполне уютно в таком раскладе.

***

Он думает: я наделал ошибок. Все же дела идут хорошо. Он не боится сглазить — не суеверен. Он прекрасно знает, что лежит в подоснове идей «обрадуешься — все испортится». Впадешь в эйфорию и предвкушение побед, начнешь делать ошибки и надеяться на авось, вот и испортишь. Сам. Все сам. Никакого «само испортилось, злые силы вмешались, боги насмеялись, черти накачали». Незаслуженно хорошо идут дела, потому что ошибок многовато. — Как можно быть такими дуболомами? — спрашивает он своих старших отпрысков. — Ладно бы вы нашли, спасли, хоть что-то реальное сделали. Тогда вас бы хотя бы слушали. Но тут-то? Облажались по полной, сидите и не чирикайте. Элементарные же вещи. Элементарные! Дочь младшая, единственный внятный мостик к верхушке европейского Сопротивления и верхушке Семьи, обиделась накрепко, и в этот раз с ее обидами и прочими чувствами придется считаться. Не просто считаться, а носиться как с перепелиным яйцом. Тем более, что своей выходкой любящие брат с сестрой едва не испортили и этот мостик, оба его плеча. Вот так воспитываешь-воспитываешь, учишь-учишь, и вроде бы дети эти уже вовсе не дети, у них свои дети, скоро внуки пойдут… и в один прекрасный момент все летит к чертовой матери, потому что «Папа, но они же идиоты! Видел бы ты! Невыносимые тошнотворные идиоты!» — То есть, под стать вам? В чем тогда проблема? Подобное к подобному. Бога молите теперь, чтоб ничего не сорвалось, а то вы у меня весь снег в Сибири уберете и всех крабов на Камчатке пересчитаете. Совсем распустились. Им можно быть идиотами, они люди и твари вольные, а вам нет, на вас погоны. Сам генерал думает: да и я хорош. Нашел кого отправить. За этот десяток дней можно было бы всех там обаять, со всеми сойтись, найти точки пересечения и встроиться во все структуры. Были у Михайлова и другие дети, племянники, двоюродные и троюродные, с лучшими навыками в общении и дипломатии, но он решил тогда, что нужны будут бойцы. Эти двое только шашкой махать горазды, а махать-то и не понадобилось. Вот и на тебе, получи кризис на ровном месте. Хорошо хоть, живы все. Включая революционера, за которым Михайлов смотрел вдвойне внимательно. Сентиментален он не был. На человеческом уровне он сочувствовал Тавитяну, понимал все его желания и их причины, был благодарен — но это бы его не остановило. Ультиматумы Юли «если с ним что-нибудь случится» — тем более. Один человек, обладающий достаточной волей, может совершить многое. Слишком многое. Месть — страшная мотивация. Там, где все прочие остановятся перед непосильной ценой, мститель даже не заметит её. Вот и для мсье Тавитяна не существовало причин отступаться от почти реализованного плана мести. «Что будет? Ничего не будет» — это Михайлову сообщили раз восемь из разных источников. Именно этого генерал и опасался: не будет ничего. Мокрое от крови место. А сейчас не 1916 год, а 2016. Мир стал настолько связным, что конец света в отдельно взятой стране невозможен. Ренар это понимал. Приятель Ренара это понимал. Алёна аттестовала обоих непроходимыми идиотами, не видящими дальше своего носа, но это было неверно. У обоих были недостатки. Именно те, которых не было у Тавитяна с его умением выйти за пределы криво поставленной задачи. Зато у них не было слепых пятен такого размера и такой истории в прошлом, после которой 99 из 100 просто не выживают. Спиваются, вешаются, садятся на иглу. Уцелевший становится непобедимым. Его можно только убрать, устранить — сломать или одолеть уже нельзя. Однако своеобразная харизма Тавитяна действовала даже на генерала. Он не хотел ничего делать. Летом не хотел, и постарался дать понять это Юлии, сейчас тем более не хотел. Может быть, три отчёта — Зорана, Алёны и Ивана, — убедили, что торопиться не надо. Да и сам Михайлов с возрастом стал медлителен при принятии необратимых решений. В молодости он и сам любил махать шашкой, в том числе, буквально. Устранить кого-то? Главный вопрос «как», а не «точно ли надо». Вопрос, между тем, назревал или, наоборот, решался сам собой: французскому герою Сопротивления приспичило собрать совет. Там бы его с высокой вероятностью послало подальше примерно 80% и дело закончилось бы внутренней войной группировок. Увы, никто из остальных лидеров не мог сравниться с Тавитяном по волевым качествам. С весны генерал искал, кто бы мог стать лидером, с которым имело бы смысл вести переговоры, в которого можно было бы вкладывать ресурсы. Он возлагал большие надежды на Мартина Майснера, но тот воплощал собой пословицу «можно привести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить». Лидером он быть не хотел, только моральным авторитетом. Шансы, что Юлия с этим что-то сделает, были и раньше невелики, а теперь… «Не любит» она, ну что за детский сад, при чем тут любовь? Хотя это он уже говорил, теми же словами, только не ей, а матери Юлии, своей жене, когда девочка на осторожный вопрос, не хотела бы она выйти замуж за мужчину, которого видела один раз — да, намного старше, да, сразу нужен ребенок, другая страна — сказала «да». Что ж, они жили неплохо, и никто не был виноват в том, что случилось с покойным зятем. Недовольна была только супруга генерала — и сумела довести дочь до того, что та вообще не разговаривала с ней год, наслушавшись проповедей о важности любви в жизни и эмоциональной неполноценности Юлии, о вреде браков по расчету и ценности чувств. Генерал очень любил жену, несмотря на то, что их отношения напоминали бесконечную войну. Столетнюю, видимо, какие еще войны длятся столько лет. Но он, в отличие от супруги, помнил, что вообще-то любовь эта пришла не сразу, очень не сразу. Лет через пять, уже после двоих детей, тех самых, которые наломали дров в Вене. Вообще-то их представили друг другу и поставили перед фактом, и жених подумал только «ну хоть красивая», а невеста «в форме ничего так смотрится». — Времена были другие, — говорила жена. Да уж, другие. Уцелевших после войны никто не спрашивал, чего они хотят. Живы — и замечательно, плодитесь и размножайтесь, вас и так осталось слишком мало. В результате все они были кровными родственниками — и все равно их было слишком мало на огромную страну. Европа со своей сложной структурой могла себе позволить обходиться и меньшим числом, а они не могли. Юлия, вероятно, тоже сочла, что выйти замуж не за троюродного или двоюродного кузена — не худшее решение. Увы, стечение обстоятельств все изменило. И вот — нате вам. Словно тот месяц споров и ссор всплыл почти десять лет спустя. Того люблю, но ненавижу, этого люблю, но не люблю — и это его самая спокойная и рассудительная девочка, и это всё она именно в тот момент, когда вообще не до чувств. Не хочет она быть подругой лидера Сопротивления, да наплевать, что он человек, полукровки иногда бывали не слабее, а хочет она быть королевой Семьи. Точнее, твердит, что не хочет — но только дурак не услышит, что тут говорит глубокая обида, которую Ренар, конечно, загладит рано или поздно. Не то что он неисправимый бабник и казанова, но покажите генералу колдуна, который не умеет заговаривать зубы противоположному полу — ну или своему, будем современны, — и он скажет: подделка. Вокруг Элизабет ухажеры всегда увивались десятками, да и вокруг ее отпрыска еще в школе уже табуны влюбленных девиц ходили. Конечно, в идеальном мире, где махни рукавом и все сбывается, генерал Михайлов предпочел бы иметь дело с кандидатом вроде Фридриха — старше, разумнее, чистокровный член Семьи. В реальности у него был выбор между Шоном и Виктором, потому что предложенный Ренаром вариант регентства при малолетнем сыне Фридриха был бы неплох, но не в нынешней обстановке. После года бардака и безвластия на троне должна была стоять четкая сильная фигура. Посадить туда четырнадцатилетнего мальчика — убить его, предварительно помучив. Да и всему окружающему не поздоровится. Был еще вариант жениться на старшей сестре этого мальчика и назначить его наследником. Этот вариант казался генералу идеальным со всех сторон, но упрямая сволочь сказала «Я уже женат» и разговор продолжать не стала. Генерал не сомневался, что с Ренаром на престоле они все еще наплачутся, с Юлией или без, но он совершенно точно знал, что в случае победы Виктора все будет много хуже. Вот тут как раз случится революция, даже если главный революционер к тому моменту будет давно лежать в могиле. Королей можно убивать, этот бесценный урок все вот-вот усвоят. Может, убьет Сопротивление, а может, Феррат или еще кто-то из дворцовой элиты. Там нередко вырастали яркие личности вроде Рисполи. Убьют, примерно через год правления, но вот тут-то на его место взойти будет некому. Либо вереница совсем сомнительных кандидатов, либо все тот же мальчик Александр. Михайлов берет телефон и говорит, коротко поздоровавшись: — А твой Робеспьер на личную встречу согласится? — Папа, у меня от таких сюрпризов молоко пропадет! — Да как же. — Разве что от радости. — Я не знаю. Я спрошу. Три дня спустя они сидят в маленьком пабе неподалеку от польской границы. Генерал смотрит в лицо, знакомое по фото. Нет, фотографии ничего не передают. Там лицо как лицо — длинноватое, слегка неправильные черты, крупный нос. Не передают фото выражения глаз. Узкие глубоко посаженные глаза — серо-голубые, длинные. Бешеные. Не передают фото общего ощущения наэлектризованности вокруг мирно пьющего кофе моложавого и стройного человека за сорок. Это не Робеспьер. Это Монморанси. Из Джерома К. Джерома. Небрежная слишком отросшая стрижка и сантиметровая щетина, плод стрижки триммером, не смягчают впечатление. Чем его смягчить, когда тут впору вешать знак «Не влезай, убьет!». И это после вроде бы успешного лечения? Или просто волнуется? — Я прошу прощения за моих дуболомов, — говорит Михайлов. — Хотели как лучше, получилось… — Как всегда, — пожимает плечами Тавитян. Шутка, лаконичная адаптация пословицы о благих намерениях, ему знакома. Впрочем, что перед ним извиняться? Ганс от этого ничего не потерял, а кое-что даже приобрел. Он смотрит на русского, который прихлебывает из кружки пиво. Год рождения 1937? Серьезно или Юлия просто пошутила? Человек напротив выглядит примерно на 55-60. Очень хорошие, бодрые 55. Впрочем, он не вполне человек, так что сравнивать не с чем. Высокий, но не выше самого Ганса. Сухощавый, тонкокостный. «Дуболомы» явно пошли не в него, а в какого-то предка-богатыря. Волосы — перец с солью, короткая армейская стрижка. Лицо гладкое, туго обтянутое кожей, правильное, непримечательное. Глаза… глаза эти ему знакомы. У младшей дочери такие же. Они вообще очень похожи, понимает Ганс. У них даже жесты одинаковые, ладно черты. Ганс напоминает себе: это враг. Первый в очереди на его голову. Этот враг самый опасный: рациональный, действующий не на почве личной неприязни. Личное отношение его вот: пригласил на встречу, пришел один, оставив сопровождение очень далеко, держится просто и дружелюбно, не то что его старшие дети. Играет на контрасте, конечно. Хотя к людям они традиционно благосклонны. Той половиной, которая не спецслужбисты до мозга костей. Ганс, в отличие от большинства членов Сопротивления, не питал к спецслужбам иррациональной ненависти. Они его, конечно, преследовали, как и все остальные, но за дело. Не за инакомыслие. Для инакомыслия Ганс был слишком безыдеен и практичен. Но уж если у кого и хватило бы ума, терпения и внимательности, чтоб рано или поздно вычислить и поймать его, то как раз у организации типа РСФ или БНД. Или ФСБ. Не у Феррат же… Так что к организациям с названиями из трех букв он относился с достаточным уважением. Принимал их всерьез, но не на уровне навязчивой идеи. И вот, пожалуйста — пришел на встречу, сам, добровольно, один… ну почти. Верх предусмотрительности, а? На самом деле ему просто было любопытно. Увидеть лично человека… ну почти, о котором он достаточно много слышал в последний год — чем не способ развеяться? Разговор на немецком шёл легко. Юлия и ее здоровье, обстоятельства похищения и извлечения… — Да, просто вошли и убрали всех. Ваши и наши умники Клостернойбург даже не рассматривали. Монастырь, туристов полно, охраны почти нет. Ниже уровня радара. …и Семья, точнее, ее остатки. — Где-то в Латинской Америке. В Аргентине, подозреваю, там у них давние связи. Со сведениями Ганса это вполне совпадало, но порой он думал: а, может быть, Виктор тоже сидит ниже уровня радара? Где-нибудь в Вене, живет в обычном доме, ходит в SPAR за продуктами и хихикает над теми, кто ищет его по миру. Он поделился этой мыслью, и увидел как Михайлов смеётся. Неожиданно громко и глубоким голосом, словно внутри у него помещался колодец. После второй чашки кофе и кружки пива настроение за столиком слегка изменилось. — Так чему обязан встречей? — спросил Ганс. Генерал усмехнулся одними губами. В глазах отражалась синяя подсветка над барной стойкой, и Ганса одолевало дежа вю. — Я мог бы соврать, что дело в одной благодарности, — говорит Михайлов. — Но ради этого ты бы не стал ехать сюда. Они уже давно перешли на мюнхенское «ты» — в сочетании с фамилией. Так предложил старший по возрасту, а Ганс не стал отказываться. Русские умеют выговаривать его фамилию. — Не стал бы, — кивает он. — Нам нужно с кем-то иметь дело. Как я понимаю, герр Майснер слишком занят, а остальные недостаточно влиятельны. — Вам больше подойдёт Марго, чем я. Я радикал. — Марго ты убедишь, если захочешь. Ганс не повёл и бровью, но внутри напрягся. Интересный был намёк. Неожиданный. Как бы это следовало понимать и кому он обязан подобными вещами? — У вас сейчас всё хорошо и помощь пока не требуется, — говорит Михайлов. — Это может продлиться долго. А может и не продлиться. Виктор долго не продержится, но успеет наделать дел. — С Виктором мы справимся. — Я не был бы так уверен. Насколько я знаю, он запустил эмиссара в Совет существ. В ближайшее время у вас будет отток существ из рядов, а заодно и слухи о том, что полуколдун на троне — это погибель для всех. Или это было беспардонное враньё, или Ганс прошляпил важный момент. — У вас и так хватает противоречий между людьми и Wesen. — Ещё один намёк. — Будет больше. Он не гений, но… — генерал пощелкал пальцами, подбирая слова. — Он мастер сладких обещаний и сиюминутных решений. Он может быть убедительным. — Следишь за ним? — Ты не поверишь, как давно. Служба такая. — Я тоже мастер быстрых решений, — улыбается Ганс. — Со скоростью 600 метров в секунду. — В общем, дело ваше, но я бы его к трону не подпускал. Разговор бессмысленный, пустяковый и не стоил дороги из Парижа в Ольштын. Ганс думает: его прощупывают. Калибруют. Неприятная новость. Непрошеный совет. Скука. Всё это подводки к основному. — Я бы туда никого не подпускал, — говорит Ганс, и собеседник кивает. — Только не рассказывай мне бабкины сказки. Последний раз они были слишком дурацкие. — И не собирался, — говорит Михайлов. — Ты же заметил, что трон стоит пустым почти год, а конца света вроде бы нет? Нет, он не заметил. Своими руками избавившись от короля, он этот аргумент до сих пор не использовал не только в спорах, но и в собственных размышлениях. Почему? — Немного мистики тут всё же есть, — продолжает генерал, и теперь Ганс слушает очень внимательно. — Но гораздо больше политики, экономики и социологии. Мы слишком современные люди, чтобы называть всё это сакральной властью, так что давай говорить так, как нам удобнее. — Допустим, — осторожно говорит Ганс, который не уверен, что этот разворот не придуман персонально в его честь. К тому же магия, конечно же, существует. Он слишком часто сталкивался в последнее время с тем, что иначе не объясняется. Он вспоминает: металл, сочащийся кровью. «При ней я спала как сурок». Собственный полет через половину склада. Шона, сидящего над иллюзией своего трупа. Многое другое… — Лично ты попал не под Семью. В это верили те, кто тебя спас. А это обычные рэкетиры под крылом у члена Семьи. Эрику нужны были деньги, отец его планы не одобрял, и он добывал их как мог. К тому же, тебя они вообще не имели в виду, тебя подставили. Ты знаешь, кто. — Знаю. — Вот он-то как раз работал на Эрика и попытался его кинуть на очень большие деньги. Верно? — Верно. — Это не сакральные силы, это обычная организованная преступность, связи которой уходят на самый верх и позволяют проворачивать крупные дела и заметать даже самые большие следы. — Допустим. — Убери ты из расклада дворец, и куда денутся все эти люди и Wesen? Испарятся? Да любой из них встроен в нынешние правящие круги. Кем является нынешний глава Феррат? — Ганс не понял вопроса, и Михайлов пояснил: — В новостях он как появляется? То-то же. — Пожалуй. — И тут ты, конечно, хочешь сказать «так тем более, какая разница, гори этот дворец синим пламенем», — прищуривается генерал. Ему нравится поддразнивать фокстерьера, а тому нравится огрызаться. Тавитян смотрит вверх и чуть вправо — вспоминает услышанное — и цитирует по памяти: «За любым избыточным насилием стоят не сами члены Семьи, а их аппарат. Именно они заинтересованы в сохранении status quo. Именно они — противники любого изменения». — Я это сам писал для Ренара перед встречей с главой Феррат. Нынешним. — И это правда? — Да, хотя и не вся. — Ну вот. Никакой мистики. — Я не понимаю, — честно признается Ганс. Его утомил этот разговор, он хотел бы, чтоб оба выложили карты на стол и перешли к нормальному спору. Хоть к драке. Ему всё время кажется, что он упускает нечто важное. — Пока есть король или хотя бы претенденты — это их головная боль. Не будет трона, этот аппарат сорвется с поводка и отравит твою Европу. Двоевластие — шаткая система, но хуже, чем отсутствие противовеса. — Виктор первым делом доломает ЕС. — Чтобы бросить кость тем, кто помог ему захватить власть. И как ты думаешь, Рисполи был исполнителем или вдохновителем? — Хвост виляет собакой? — Именно. И этот хвост найдет себе собаку. Ганс не хочет верить в то, что рисует ему воображение. Это всё штучки высокопоставленного офицера из организации с трехбуквенным названием. Это пропаганда, подобранная под него так, как он подбирал аргументы для главы Феррат. Он не может не видеть.

***

Он думает: я смогу все исправить. Время и терпение — и я смогу все исправить. Передо мной не захлопнули дверь, просто прикрыли. Ему говорят: только не наделай глупостей. Молчи, терпи, не ломись, ничего не требуй. Жди и веди себя так, чтоб придраться было не к чему. От тебя не убегают на другой конец света или к папе под крыло. В твоем раскладе это значит «да, но не сейчас». Он хотел бы в это верить. Мать говорит ему: — Ты безнадежен. О чем ты думал? — Я запутался. Я поверил… ты же сама ей доверяла. На меня что-то нашло. Если бы речь шла о другом, неважно, существе или человеке, он бы назвал это что-то депрессией. Но в его случае? Нет, этого быть не могло. Побочные эффекты сломанного заклинания. Да и какая разница? Оно было и прошло. Окончательно прошло, он был в этом уверен. Жизнь в целом была хороша. Лучше прежней. Пусть половина этой жизни захлопывала дверь в его присутствии, зато в другой всё удавалось, словно уравновешивая. Во время поисков Юлии он вполне намеренно держался открыто, чтобы похитителям не пришлось его искать. Это не пригодилось, но ему понравилось, и вполне соответствовало его планам. Да, пока только с охраной. Да, пока еще не в одном из многочисленных дворцов, а в отеле. Но разнообразные контрагенты теперь сами обращались к нему «ваше высочество». Ему уже не приходилось кого-то уговаривать. Теперь чаще уговаривали его. Он знал, что немного рискует, но пользы было куда больше. В один прекрасный день к нему явился Майснер, и не один. Ренар с интересом узрел за его плечом знакомую физиономию, на которой нахальный вызов городу и миру застилал яркую красоту. Он уже слышал, конечно, все, что касалось поездки Мартина в Портленд, а особенно его подозрения и прикидки насчёт ФБР. Слышал и насчёт подарочка из Америки, и даже о том, как кое-кто отхватил лопатой. Это отчего-то примиряло Ренара с поведением бывшего подчинённого… и не просто ведь подчинённого, а впрочем, да и чёрт с ним. — Не хочешь заехать в Совет существ? — Зачем? Совет в последнее время вел себя тихо, хотя и интриговал, но никаких откровенно враждебных действий не предпринимал, и Ренар надеялся, что подчинить их будет не слишком сложно. Потом. В свое время. — Есть сведения, что у них сегодня будет интересный гость. — Я правильно понимаю? — Не сам, но кто-то от него. Сведения пришли от Ганса, который получил их от генерала Михайлова. Обдумывая этот интересный факт, Ренар ощутил, что мир сделался как-то слишком уж тесен. Ему хотелось несколько больше воздуха. Ренар не слишком ломался. Гораздо дольше он объяснял Николичу, что одного телохранителя хватит. Объяснял, объяснял, а потом согласился на то, что за зданием присмотрят. Согласиться было проще, особенно потому, что охоту на Виктора Николич считал делом чести. Мероприятие было замаскировано как концерт и банкет какого-то общества во дворце Кински. — Ты останешься здесь, — останавливая машину неподалеку, сообщил Майснер Терезе. — Скоординируйся с «NSK» и не высовывайся без причины. Ренар ожидал скандала и бунта, но, видимо, Мартин был приличным учителем. Хотя, может быть, девушка просто собиралась сделать позднее по-своему. — Не хочу пока её светить, — сказал Майснер уже по дороге. — Вы приглашены? — спросил охранник у входа, и Ренар снял капюшон парки. — Ваше высочество… — Сообщать не нужно, — любезно позволил Ренар. — Нас ждут. Они прошли по красным ковровым дорожкам, вдоль статуй в каждой нише, под бесконечной богатой лепниной и потолочными росписями. Дворец Кински изнутри напоминал торт. Да и снаружи он тоже напоминал торт. Бисквит, украшенный безе лепнины и сливочным кремом. Издалека звучала классическая музыка. — Добрый вечер! — сказал от двери Ренар. Ему навстречу поднялись несколько существ почтенного возраста. — Ваше высочество… мы не ожидали… чему мы обязаны… Ренар покосился на Майснера, который стоял, засунув руки в карманы ветровки. — Чему мы обязаны? — Даже не знаю. Слухам? — в тон ответил Мартин. Кто-то, должно быть, только что разглядевший, что некто в тёмно-синем — не просто телохранитель, в отличие от второго спутника в чёрном, — взвизгнул и уронил бокал. Ренар внимательно оглядывал гостей, выискивая возможного посланника. Лица присутствующих были смутно знакомы. Кто-то умирал, кто-то занимал его место, но в целом состав Совета оставался постоянным. — Ходят слухи, — заговорил он, шагая вперёд. Мартин и телохранитель остались у входа, как они договорились заранее. — Интересные слухи. Например, поговаривают, что в ближайшее время ожидаются различные ужасы, если некто неподходящий займёт трон. Ничего об этом не знаете? Глава Совета что-то заговорил, но Ренар не слушал. Он разглядывал гостей, стоя посреди зала. Напротив него были три высоких окна, но опасности он не ощущал. Только азарт и раздражение. — Я думаю, что слухи не врут. Если некто неподходящий… если некто, кому, например, служила покойная Пилар Агуза, если некто, кто отдавал приказы убивать и пытать множество существ, взойдёт на престол, ужасы воспоследуют. Правда? — обернулся он к Майснеру. — Нет, я вовсе не угрожаю вам. Я мирный человек. И мирное существо. Я просто полагаю, что вы находитесь в плену иллюзий, мои дорогие друзья. А ведь мы друзья, верно? В своё время вы так помогали мне, да и сейчас… — он сделал шаг вперёд, к ряду столов, и нервы у одного из гостей не выдержали. Со звоном стекла и треском рамы гость покинул банкет. Раздалось еще несколько визгов, кто-то упал. — Как невежливо, — вздохнул Ренар, надеясь, что Тереза или охрана успеют раньше полиции, прессы и вездесущих туристов со смартфонами. — Я же не договорил. Нас многое связывает, друзья мои. Давайте не будем омрачать эту связь? — Ваше высочество… — Не смею больше вам надоедать! До самого выхода они молчали, а уже снаружи переглянулись и вдруг начали хохотать. Улыбнулся даже телохранитель, который пытался делать вид, что происходящее никак к нему лично не относится. Беглеца поймала Тереза, и к их приходу уже успела запугать посланника Виктора до дрожи, поскольку он оказался существом, рыжехвостом. Как ни странно, полет с высокого третьего этажа ничем ему не повредил. — Видели бы вы, как он скакал по этой хрени над дверью, — объяснила Тереза. Имелась в виду лепнина, щедро украшавшая подъезд. Ренар удивился. Он, вероятно, без особых усилий слез бы вниз, уж больно богата была конструкция, там и трое разместятся, но кто же у нас посланец? — А что прохожие? — Эти сказали, мы полиция и ловим вора. У них форма. Формой это, конечно, не было, и ни один местный житель не спутал бы серо-синие комбинезоны венской полиции с черными куртками «NSK», но, возможно, местных на улице и не было. Запуганная и зафиксированная жертва шипела, бранилась и отказывалась говорить. — Повезло, — сказал Майснер Терезе. — Допросы надо изучать на практике. Ренар подумал, что он шутит. Потом подумал, что нет, не шутит. В общем, пленный поверил, и если это была всё же шутка, никто не собирался его успокаивать. Через пару часов выяснилось, что местонахождение Виктора через этого посланника установить не получится. Инструкции рыжехвост получал через Telegram, притом не лично от принца. Это всё, включая смартфон пленника, можно было отправить в Москву, но Ренар на многое не рассчитывал. Современные технологии его иногда раздражали. — Сам канадец, инструкции откуда — не знает, чат зашифрован, номер наверняка разовый, ну и что толку в этом теле, когда мозги его неизвестно где? На Гугл диске, наверное! — Спроси Элсбет. — Лучше ты, — сказал Ренар, подозревая в предложении некрасивую провокацию. Майснер хмыкнул, и Шон подумал, что, может, это и не провокация, но не самое лучшее предложение в его жизни. Элсбет дружила с Юлией, Элсбет ещё в бункере смотрела на него с выражением «а я бы не прочь» и вот только этого ему ещё не хватало. «Тело с мозгами в облаке» было аж из Монреаля, не последним существом в местной диаспоре, даже каким-то депутатом местной партии и вообще считало, что с ним поступают несправедливо и противозаконно. А окно разбил — так подумал, что его заманили в ловушку, а по стене слез, так потому что городской чемпион по боулдерингу. — Что ж тебе дома не сиделось, чемпион? — спросила Тереза. Депутат всего лишь привез предложения от своего аналогичного Совету органа, который не хотел подчиняться европейскому Совету, но хотел состоять с ним в дружеских отношениях. Принц Виктор им это в ответ на некоторые услуги пообещал. Депутат его даже лично не встречал, в отличие от главы партии, от которого получил устные инструкции и несколько форвардов из переписки с кем-то ещё. Это, конечно, был след — но какой-то полудохлый, а, главное, в Канаду Ренар отправиться не мог и не хотел. Там его с удовольствием арестовали бы за то, чего он, для разнообразия, не совершал. Зато Майснер с Терезой вполне хотели посетить Канаду. Ренар посмотрел на юный организм, рвущийся увидеть мир без отрыва от охоты, вспомнил себя в том же возрасте и почувствовал себя старым и скучным. Ему в последнее время хотелось постоянства и выходные в Праге были важнее новых стран. Ему советуют: проси прощения и ничего не требуй, не вспоминай, не отстаивай. Не качай права. Неважно, кто в чём виноват. «Ты хочешь быть правым или с ней?» — «А оба сразу можно?» — и советчик смеется: ну попробуй. Об этом они могли говорить. Посредник и консультант по семейным конфликтам из Ганса получился отличный, хотя и с легким перебором цинизма и сарказма. Как раз то, что надо. Благодаря ему Ренар не чувствовал, что у него что-то отнимают. К детям его допускали всегда, правда, договариваться приходилось через няню — что ж, с няней он быстро нашел общий язык. Благодаря охране «NSK» у него всегда было чёткое представление, где Юлия и дети, что происходит с ними со всеми, кто бывает в гостях. Это успокаивало. Лечило нервы. Оказывается, всё может быть так спокойно и просто… Если бы не настойчивость Ганса, ничего бы так легко не прошло.Самое удивительное, выглядело всё так, словно он совершенно не был вовлечён лично и не тратил больше пары минут на звонки и уговоры. С остальным всё было не так радостно. О будущем они не говорили. Шон часто думал, что придет день, когда им придется схватиться насмерть, и не хотел этого, но не видел способов избежать конфликта. Компромисса он не видел. Какой уж тут компромисс, если один хочет занять престол, а другой ликвидировать монархию как таковую. Шон больше себя не обманывал: он хотел. Не потому что так уж хотел зваться «ваше величество», а потому что знал: при Викторе ему не жить, а все планы стать регентом — прекрасная праздная мечта, тут тесть прав. Безвластие же не решение хотя бы лично для него: будут либо бояться и убивать, либо толкать к власти любыми средствами. И не его лично, а со всеми близкими. Он мог бы изложить это Гансу прямо по пунктам — чем и для кого закончится свержение Семьи, но сомневался, что конкретно для него это аргументы. Шон не сомневался, что услышит предложение жить в Москве и плевать на всех со знаменитой колокольни. Чего же стоит нежелание одного человека, виноватого во всём уже своим происхождением, в сравнении с благами революции, верно? Куда проще ему было говорить с Марго. Она не включилась в охоту за Виктором, сказав, что есть и более интересные дела. Марго занималась очисткой Сопротивления от наследия времен Френе и прочих. Профессиональные преступники, двойные агенты, грязные бизнесы под маской борьбы — вот что её волновало. Это была долгая, тяжёлая и опасная работа. Она так или иначе затрагивала интересы, доходы и связи большинства, и почти никто не был рад вмешательству. Шону пришлось улаживать дикий скандал между Марго и Котом, в котором дело уже дошло до стрельбы, хотя пока обходилось без жертв. Кот был бесценным помощником, но семейный бизнес — от контрабанды до сутенерства — занимал большую часть его времени. Именно эти доходы, часть их, Кот пускал на нужды Сопротивления. Марго, железная леди с гибкостью асфальтоукладчика, предложила ему выбор. Кот ее послал. Слово за слово… что-то сгорело, кого-то побили. Когда оба согласились сесть за один стол с Шоном, список взаимных претензий уже был внушительный, но, к радости Ренара, вполне сопоставимый. Ещё до встречи он аккуратно записал это в две колонки на листе бумаги. — Мы сражались вместе, — сказал он, стоя перед столом. — Каких-то полгода назад. Марго и Кот сидели друг напротив друга. Больше никого в комнате не было. — Без каждого из вас мы бы тут не сидели. Нас бы давно закопали. Мы вместе избавились и от Френе, и от Пилар. И что? Начнем всё по новой? Будем бить друг друга — из принципов или из-за денег? Гости пререкались друг с другом и с Шоном добрый час. Перечисляли свои обиды, вспоминали, что в Сопротивлении отродясь не считали зазорным поссориться с соседом, приводили в пример Ганса, который расширил власть несколькими рейдерскими акциями. Шон гнул свою линию, то нажимая на кнопки единства, общих врагов и совместной борьбы, то вышучивая обоих. — Может быть, вам ввести новый обычай — дуэли? И три фуры табака останутся целы, и вообще… Сошлись на том, что не всякий бизнес годится. Новая и оригинальная мысль, несомненно. Сошлись на том, что прежде чем что-то жечь, хорошо бы найти себе арбитра, необязательно Ренара, сгодится кто угодно, достаточно уважаемый обеими сторонами. После всего этого Ренар чуть виски не подавился, когда Кот вдруг сказал: — А ведь не сравнить с прошлым годом… — И Марго с ним согласилась. После этого до поздней ночи Шон слушал, как плохо было раньше. Всё это время Марго словно следила за ним краем глаза, делая какие-то выводы. Ренар знал, что приобрел союзника, который дорого стоит, но в любой момент вот так же развернет каток несгибаемых принципов против него. На следующий день он поехал в Прагу, подстерег там Юлию, и вместо униженных извинений, которые у него выходили не очень, сказал, что собирается бороться за трон и победить. Это сработало.