Когда воротимся мы в Портленд...

Почти у самой калитки стояла большая и изрядно потрепанная, что было видно даже в свете одинокого фонаря, машина. В свете того же фонаря было заметно, что красили ее неоднократно и неравномерно, так что глянец по-разному отражал свет. Должно быть, полицейская, хотя и без разметки патрульных машин. Квакнул клаксон. Майснер увидел через ветровое стекло, что детектив Беркхард не только сам пожаловал, он еще и напарника приволок. Пока он шел к машине, вовсе не собираясь удирать с Ником — пользоваться помощью портлендского детектива в нынешнем раскладе было бы попросту подло, — вдали послышались сирены нескольких машин разом. Пока еще довольно далеко, но приближались они слишком быстро. Будь Майснер один, он бы уже махнул через забор и, скорее всего, сумел бы уйти — но он прекрасно понимал, что лично никому сейчас не нужен даже в качестве случайного трофея. Он должен был защищать девушку, а в ее способностях преодолевать заборы и канавы он несколько сомневался. — Садитесь, — сказал Ник, открывая дверцу. — Нет, — покачал головой Майснер. — Арестовывай нас. — Иди ты к черту! Садитесь быстрее! — Ты сейчас угробишь карьеру навсегда. — Он почти уже добавил «и не только свою», но решил, что напарники разберутся сами. — Да и пошла она, — мрачно буркнул детектив. — Пошло оно все. Майснер вздохнул. Он не хотел пользоваться минутной слабостью Беркхарда или его угрызениями совести, или что там еще его укусило после вчерашнего. Парень не был создан для бродячей жизни, он был человеком системы, и обо всем, что сейчас натворил бы в пылу негодования, пожалел бы уже через неделю. Но сейчас было не время и не место для подобных бесед. Ситуацию спасла Минни. Она осторожно взяла Ника за рукав, и тот посмотрел на нее так, словно впервые увидел. — Спасибо вам, но нам понадобится именно официальная поддержка. — Эмм… Было уже поздно обсуждать теорию, потому что с обеих сторон к ним приближались две разномастные группы с мощными фонарями — полицейские в форме, люди в костюмах. Белые, черные, один азиат. Роднили их только оружие и аккуратные стрижки. Залп света с пары шагов ударил Майснеру в лицо. — Этот нам не нужен, — проорал кто-то. — Берите девушку. — Ошибаетесь, — очень вежливо сказал Майснер, и жестко пнул ближайшего человека в пальто в колено, одному полицейскому в форме заехал локтем в горло, а другому кулаком в нос. — Я вам очень нужен, идиоты чертовы. Один из побитых полицейских поскользнулся на мокрой земле и упал под ноги тому, что в пальто, а ударенный в нос наступил ему на руку. Сдачи Майснер не получил ни от одного, что даже как-то огорчало. Ему нужна была нормальная драка с полицией, при свидетелях. — Вы задержаны, — радостно сообщил Ник, снимая с пояса наручники, — за сопротивление аресту, нападение на служащих полиции и нанесение оскорблений. — Минни махнула рюкзачком и треснула ближайшего полицейского по спине, а потом, после секундной паузы, и Беркхарда. — И вы, мисс. Садитесь в машину, пожалуйста.

***

Следя за новостями, Юлия в основном думала о том, что сейчас — самое время отправиться… Нет, слово «домой» больше не годилось. В гости к родителям и прочим родственникам. Братья, сестры, кузены и племянники родные и двоюродные с трудом умещались целиком даже в ее тренированной памяти, и по большей части она не скучала — разговоры по видео вполне восполняли дефицит. За пять лет разъездов она отвыкла от личных встреч. Бронируя билеты на себя и няню, благо, в бизнес-классе как раз остались ровно два места, Юлия уговаривала себя, что больше не боится. Ну, почти. Никто не посмеет удержать ее под вымышленным… или даже совершенно осмысленным предлогом. Никто не сумеет надавить ей на привычные кнопки: долг, обязанности, ответственность. Перед одной конкретной семьей, службой и державой. На самом деле она понятия не имела, что будет делать, что сможет сделать, если ее поставят перед выбором. Верить в то, что приоритет лояльностей окончательно выстроен, было довольно удобно, сидя в пражской квартире. А лицом к лицу с родней, в обстановке, в которой она прожила первые двадцать с лишним лет, в старой колее… с новым ярлыком — то ли ренегата, то ли нашего человека в Вене? Она и боялась, и ощущала, что не сможет двигаться дальше, не взглянув в лицо своим страхам. «For my will is as strong as yours, and my kingdom is as great… You have no power over me» И, конечно же, никто там не король гоблинов и не отберет у нее детей. На этот раз. В прошлый раз все было иначе. Все складывалось, как мозаика, из маленьких кусочков правоты и прагматизма. Она всегда была никудышным оперативником — по тем же самым причинам, по которым оказалась никудышной ведьмой. Либо ничего, либо бесконтрольный разрушительный взрыв. Даром самые разные преподаватели время тратили. Она, конечно, была заметно сильнее и быстрее человека, но в команде себе подобных была слабым звеном, и в стандарты полевой работы семьи не вписывалась ни по каким характеристикам, в первую очередь — по стабильности. Все это потом повторилось в миниатюре в марсельском доме: то пусто, то слишком густо. Зато она отлично годилась для аналитической работы и коммуникаций — вот отец и нашел ей занятие по способностям. Вот только работа требовала постоянных разъездов и никак не совмещалась с воспитанием маленького ребенка согласно правилам и обычаям… конечно же, отказаться от работы нельзя. Не в этой династии. Желание лично воспитывать собственного сына — неразумный эгоизм, все чувства по этому поводу — вздор, и надо бы взять себя в руки. Не она одна в таком положении… Более того, и отец, и мать по разным мотивам, но с одинаковой силой считали, что она слишком задержалась в статусе вдовы и с этой растратой потенциала нужно что-то делать. Как ей хотелось верить, что все это отныне никак ее не касается и не сможет коснуться больше никогда… Вот только ее каменная стена, приоритетный собственник и владелец лояльности первой очереди пропал из эфира начисто. Следом, что удивительно, пропал из эфира Майснер. «Аппарат абонента выключен…» В Портленде. Раздумывая, к кому теперь обратиться, она позвала шофера-охранника и велела выкладывать все, что он знает. Мрачную складку между бровей она видела у него с утра, но поначалу предпочитала не вникать в подробности. В Праге было в целом тихо, но периодически то ли у противника случались обострения активности, то ли у NSK — периоды обострения паранойи. Охранник, человек сложной судьбы и простых убеждений, ломался примерно десять минут, прежде чем выложил если не все, что знал, то довольно многое. Уроженец Восточной Украины, бывший кадровый военный, по его собственному выражению прошедший «огонь, воду, медные трубы, чертовы зубы и Крым, и Рым», в последние десять лет — под командой Николича, не считал ее дурой и истеричкой. Надо понимать, в отличие от своего генерала — впрочем, Юлия полагала, что сам по себе Зоран не додумался бы до «ничем не беспокоить, только не выпускать». У этой концепции могли быть два потенциальных автора. Иногда все ее близкие удивительно напоминали друг друга по modus operandi. Вокруг квартиры было… не очень хорошо. Еще не тревога. Но — шуршали потихоньку, и не вполне понятно, кто. Кто-то посторонний на рассвете лез в якобы сломавшийся коммуникационный распределитель. Через некоторое время после того, как его проверили по приказу Николича. Ничего, впрочем, не подсунул — за ним проверили. Еще один — или тот же самый — некто приглядывал за квартирой с расстояния, уклоняясь от контакта. По виду местные, судя по одному из опознанных — какое-то местное подполье. Все это началось еще накануне ночью. Подробностей Роман не знал, но из суммы приказов сделал выводы: завертелось что-то большое и в их конкретном случае имеет смысл, как и приказано, принимать меры против похищения — хотя ничего, в сущности, не происходит. Только какая-то тихая мутная движуха. Ситуация, по оценке Романа, была вполне штатная, и, с учетом всех подключенных ресурсов, опасаться вторжения им не стоило — а погода все равно стояла не самая вдохновляющая на прогулки. Из окна сквозь морось были видны яркие зонты и куртки туристов. Юлия уже почти собралась позвонить Гансу и спросить, не ему ли обязана этим неожиданным интересом — и передумала. Она ему доверяла, лично, но… она бы не удивилась, если бы в один прекрасный день оказалась инструментом в его борьбе с Семьей. Ничего личного, все исключительно в интересах революции. Так что ей хотелось бы сначала получить более разноплановую картинку, а еще больше — сесть в самолет и отправиться туда, где обо всем этом можно забыть хотя бы на неделю. Она могла бы тряхнуть Николича — недоговорит, но не соврет; отца — не соврет, хотя и недоговорит. Ивана трясти бесполезно, ничего кроме уже сказанного «не высовывайся» не повторит. Элизабет… что интересно, в тех же нетях, что и Шон с Майснером. Или каждый в своих персональных, но результат-то один. Господин Глассберг в том же нигде, официально — в рабочей поездке. Вероятно, охота на Виктора перешла к заключительной стадии. Она не хотела никого трясти, ничего сопоставлять, анализировать и угадывать. Она хотела просто в гости к родне.

***

Их с Минни посадили в соседние клетки, каждого в отдельную, несмотря на аншлаг в участке, и обращались с такой формализованной церемонностью, что Майснер искренне наслаждался, словно в детские годы в цирке. Например, обоих по очереди подробнейше осмотрел врач, описав и засняв каждую царапину, и указав, что они получены не менее чем за 8-10 часов до задержания. Врач не торопился. Его помощница, которой он диктовал, зевала и переспрашивала каждое второе слово. Процесс оформления задержанных шел очень, очень медленно. Он еще по дороге отдал детективу Беркхарду свой телефон и все контактные данные, которые помнил, и тот обещал связаться со всеми. Впрочем, у Майснера было не так много знакомых с настолько длинными руками — ровным счетом один, — и, по правде говоря, он вообще не торопился на свободу. Еще больше он не хотел срочного освобождения Минни. Девушку должны были забрать и доставить в безопасное место проверенные люди. Все это еще надо было скоординировать. За себя он не слишком переживал. Сутки в дружелюбно настроенной полиции — невеликая беда, а в остальном кому он нужен: больше не в розыске, а обвинения таковы, что не стоят хлопот, связанных с их оформлением, учитывая, что он вообще иностранец. Для участников Большой Игры он тоже никакого интереса представлять не мог. Совсем другое дело — Мария Августа фон Доннерсмарк. Девушка дремала на скамье в соседней клетке, прикрывая глаза от света ладошкой. Смешной кошачий жест. Она прекрасно понимала всю ситуацию, но держалась совершенно спокойно, вежливо и дружелюбно. Куда только девалось запуганное зареванное создание… Майснер пока еще не понимал — это волевым усилием, или в полиции у Минни включился рефлекс ребенка, родившегося с серебряной ложкой во рту: «со мной ничего не может случиться, потому что я не из тех, с кем в полиции может случиться что-то плохое». Сам он не сомневался, что здесь, в этом конкретном участке, с ними не случится ничего — а вот попади они в лапы федералов, развитие событий будет быстрым, скверным и опасным. Поэтому его задачей было как можно дольше оставаться в участке, присматривая за Минни, а задачей Ника — обеспечить мышке безопасность и скорейшее отбытие в Европу. Детектив Беркхард не только дирижировал местным полицейским крючкотворством. Он последовательно поднял спозаранку всех, начиная от мэра города и заканчивая губернатором штата. Не лично, конечно, за исключением мэра, но через свои обширные контакты. Как Майснер понял из обрывков бесед, у города был отдельный статус в глазах миграционной службы, города-убежища, из которого нельзя было выдать никого федеральным властям без ордера судьи, которого нужно было убедить в наличии уголовного дела и федерального преступления. Закон штата Орегон препятствовал выдаче иммигрантов федеральной службе, если они не подозревались в преступной деятельности. Огретый рюкзаком экземпляр, который даже не сообщил кто он и не предъявил никаких документов, что было вписано детективом в рапорт с художественной яркостью, на преступную деятельность никак не тянул. Даже драка, затеянная Майснером, на это никак не тянула. Так что Минни могла стать предметом интереса иммиграционной службы в силу того, что была ввезена в страну нелегально, и им же она стать не могла: во-первых, чтобы допрашивать ее по подозрению в нелегальном въезде, нужен был ордер, для ордера нужен был ордер на законный запрос в таможенную службу, а законы штата все равно при этом считали всё это предметом забот штата, а не ИС. Иммиграционная служба же нужна была, чтобы у ситуации было побольше свидетелей и конфликтов юрисдикций. Вообще не очень понятно было, кто и зачем дал приказ схватить их — но понятна была сама стоявшая за этим идея. В сложившемся раскладе, в Большой Игре или Охоте на Виктора, сестра потенциального наследника была ценным заложником, инструментом влияния, потенциальной марионеткой… в общем, тем, кого желательно иметь под рукой на всякий случай, и мысль эта посетила не одну светлую голову даже на территории США — просто какая-то успела раньше всех. Еще в начале ночи, судя по тому, что к четырем утра полиция Портленда уже получила сведения о планируемом аресте и возмутилась в полном составе. Как понял Майснер, почти год в городе, пока капитан занимался своими делами за границей, резвились самые разные посторонние — ФБР и не только, — и настолько тут всех достали, оттоптав все мыслимые ноги и наплевав во всевозможные супы, что теперь реакция была однозначной. К тому же, губернатором штата у них была дама из существ и родом из Портленда, которой очень нравились все эти статусы города и законы штата, превращавшие его в заповедник — и вообще-то капитан Ренар ей тоже очень нравился в качестве негласного правителя самой большой и процветающей колонии существ в США. А мэр города существом не был, зато был теснейшим образом связан с городским строительным бизнесом, так что сильно зависел от поддержки довольно влиятельной группы городских существ. Всю эту локальную политику Майснер схватывал не без труда, особенно потому, что дело шло к рассвету, а нормально спал он уже больше суток назад. Тут удавалось только дремать по-кошачьи в перерывах между цирковыми номерами — долгая, медленная зачитка прав с разъяснениями, сдача анализов на алкоголь и наркотики номер раз, сдача анализов номер два, потому что первые оказались случайно уничтожены, установление точного написания имени, потому что первый запрос не дал результатов… Полицейский кофе был канонично невозможен — нечто, одновременно слишком жидкое и горькое, — и не годился даже в качестве стимулятора. Годился он только чтоб обеспечивать потребителей каноничной полицейской язвой желудка, залогом плохого настроения и избыточной жестокости. На жестокость в их с Минни адрес, правда, жаловаться не приходилось — а вот настроение у детектива Беркхарда было отвратительным: кто-то из тех, кто хотел наложить на них лапы, зашел с козырей. После 09/11 в США существовали способы нарушать собственные законы и основные принципы, апеллируя к необходимости бороться с терроризмом. Прослушивать, обыскивать и попросту похищать собственных граждан стало можно как в какой-нибудь банановой республике, только с чувством выполненного долга и глубокой моральной правоты. Майснер, определенно, был террористом — и в глазах Семьи, и по роду деятельности, — но несколько иного профиля и на территории США ничего в этом жанре пока что не совершил. Однако, кому же это сроду мешало, особенно, если особых доказательств не требовалось. Некогда доказательства собирать, положение настолько серьезное… Кажется, дело было только за тем, кто достаточно сумеет надавить на мэра или губернатора, чтобы получить Минни — и возможно, хотя вовсе необязательно, самого Майснера в комплекте. Не то чтобы перед ними замаячил призрак Гуантанамо, но детектив Беркхард пребывал в мрачном раздражении. Особенно потому, что — плохая новость номер два — Ренар пропал. Не просто не брал трубку, а пропал очень крепко — был похищен в Зальцбурге, о чем детективу поведал отнюдь не Ганс и отнюдь не только что, а какая-то координаторша и примерно за полтора часа до их с Минни ареста. Детектив просто забыл об этом сообщить. Точнее даже, не забыл, а был искренне уверен, что Майснер со спутницей давно в курсе. Только недавно Ник более внимательно взглянул на список участников. В Америке вообще вчера или позавчера выбрали президентом довольно одиозную личность, по поводу чего либеральные круги пребывали в панике, их противники ликовали, и все это было для местных гораздо актуальнее, чем заокеанские дела. Для полиции это означало необычно высокое число правонарушений на улицах. Местами победители и побежденные схлестнулись в массовых драках, так что пришлось даже вызывать на дежурство людей с отдыха, а ведь это еще была даже не пятница. Майснер вспомнил, что накануне написал Гансу кратко, что происходило вокруг Виктора, а потом отвлекся на историю со спасением ребенка Розали и не мог общаться в прямом эфире, а потом про него, должно быть, забыли — а он про Европу тем более. Ренар мог бы говорить и с мэром, и с губернатором штата на одном языке — выгод и преференций, — и вдобавок мог бы торговаться с ними как будущий король. Если бы, конечно, счел нужным, но Майснер подозревал, что тот предпочел бы иметь Марию Августу поближе к себе, а не в руках потенциальных союзников или противников. Больше никто на этом уровне вести переговоры не мог бы. Разве что глава Феррат. Этот, конечно, без консультации с Ренаром действовать мог бы, от его имени или от собственного, но в данном случае Майснер ему не доверял. С него сталось бы затеять свою игру. Например, попросту избавиться от Минни и ее брата в интересах будущего монарха. Ситуация стремительно перестала нравиться Майснеру, когда в полуподвал, где содержали задержанных, впервые спустились какие-то «люди в черном».

***

Несложные сборы Юлии — в основном, детские вещи на дорогу, — были прерваны совершенно неожиданно. У охранника, вопреки обычному непроницаемому выражению обветренного лица, брови полезли на свидание с краем волос. Внизу у подъезда стоял и довольно настырно на звонок нажимал некий молодой человек в черном… державший за руку знакомую всем светловолосую девочку в желтом платье. В платье, в ноябре, в Праге… Через домофон молодой человек нелюбезно и экспрессивно сообщил — на французском, — что он от Элизабет и с целью передать ребенка и вообще хорошо бы открыть, а то он тут торчит как… — Впустить, — сказала Юлия. — Обоих. Дальше сами знаете. Безопасностью Дианы она рисковать не хотела, но незнакомцев подпускать к себе тоже особого желания не имела. Через некоторое время молодой человек был тщательно обыскан, на что реагировал вполне профессионально, полностью разоружен, на что поморщился, и пропущен дальше прихожей. В кухню, куда Юлия вышла взглянуть на него, препоручив Диану заботам няни. Девочка заснула на руках у няни прямо в процессе умывания, и лицо у нее было такое, словно она прорыдала сутки кряду, а судя по беспорядку в одежде, занимался ей кто-то, вполне способный надеть ребенку платье задом наперед и не заметить разницы. Правда, никаких повреждений с виду не обнаружилось — в основном, пыль, прилипшая к размазанной по рукам и лицу сладкой газировке и тому подобные плоды недосмотра. Услышанное от парня в кожаной куртке, мартенсах и потрепанных джинсах, типичном универсальном наряде молодого человека свободных занятий, повергло слушателей в недоумение. Как и его состояние. Гость сочетал заторможенность, нервность и некую отстранененность — можно было бы принять его за наркомана, но чутье подсказывало Юлии, что парень по имени Бастьен совершенно чист, разве что на досуге балуется травкой. Довели его усталость и стресс. Бастьен рассказал, как именно довели: при помощи Дианы. Сам он был человеком… наполовину человеком из парижской ячейки Ганса, воспитанником Аник, и был отправлен в Братиславу Гансом с целью защищать Элизабет Лассаль и помогать ей во всем, что потребуется. Потребовалось же Элизабет позаботиться о безопасности внучки, потому что она получила некую информацию. От кого? Бастьен не знал. Что за информацию? Ему точно не сказали. На личном самолете Элизабет они отправились в Братиславу, где непонятно что — Бастьену не сказали, что — делала на данный момент Диана… и не успев заняться отправкой девочки и сопровождающих по некоему адресу, который знала только Элизабет, подверглись нападению. Неизвестно кого, поскольку брать языка и допрашивать его времени не нашлось: атака была мощной, и если бы не сюрприз в виде разъяренной ведьмы, точно увенчалась бы успехом. В процессе они разделились, и Бастьен оказался наедине с Дианой с задачей эвакуировать ее любой ценой, пока Элизабет разбирается с остальными. Все это было по оценке француза «ну еще нормально». Триллер начался потом. Предельно напуганная всем этим — перестрелкой, несколькими убийствами, чужими людьми и погонями на машине — Диана закатила первосортную истерику. Незнакомый человек ее утешить не мог, и то, что он был наполовину колдуном, Диану отчего-то тоже не успокоило. Бастьена никто не предупредил, что когда этот ребенок переживает, электроника, а порой и электрические приборы, этого не переживает. Сам он подобными талантами ни в детстве, ни во взрослом возрасте не блистал. Без связи и машины они остались довольно быстро. Забот у Бастьена прибавилось: не только успокоить Диану до той степени, что не привлечет внимания первого полицейского, но и угнать достаточно старую модель автомобиля. И еще одну. И еще… В этой обстановке он решил, что до Праги ближе, чем до Парижа. Адрес Бастьен помнил, поскольку уже один раз сопровождал сюда Ганса. Тут он, закончив рассказ, о чем-то вспомнил и попросил телефон — доложиться командиру. Телефон он, конечно же, не получил — и очень этому удивился. Юлия и Роман в меру сил вежливо объяснили, что, конечно, учитывая обстоятельства, Бастьен повел себя не худшим образом — но квартира под наблюдением. Черт знает, под чьим конкретно, никогда нельзя пересчитать всех до конца, — это французу было вполне понятно, — и скорее всего, он всех засветил как нефтяной факел над заводом. Угнанная машина тут была наименьшей из проблем. Рассуждение Романа о том, что раньше не было законных оснований приходить в квартиру с совершенно законным ордером на обыск, а теперь они есть — похищение и удержание ребенка — ему не донесли. То, что явление Дианы не только отменяло все планы на мирный отлет в Москву, но и грозило в любой момент убить всю охранную электронику квартиры, он мог бы сообразить и сам. Подсчет раскладов, которые с его явлением резко и неприятно изменились, тоже не касался усталого до полусмерти бойца Ганса. Ганса, который подставил их под все это — и даже не предупредил. В случайности в его исполнении Юлия не верила. На настоятельный совет допить воду, доесть сэндвич и пойти спать, никому не звоня, Бастьен обиделся, возмутился и даже продемонстрировал морду полукровки. Поймал взгляд Юлии, вернул себе человеческий облик и притих. Юлия предположила, правда, не вслух, что Элизабет могла и не пережить стычки — возможно, потому и не выходила на связь. Шон и Майснер по-прежнему оставались вне доступа. Она размышляла: Николич, конечно же, в курсе. Некая заваруха началась еще накануне вечером или ночью. Биржевой кризис — ее следствие? Одно из следствий? В совпадения и случайность подобного рода событий она верила примерно как в случайные промахи Тавитяна. Не утечки, а обдуманный вброс, атака на Виктора с целью выманить его из норы — и никто не удосужился предупредить жену главного выгодополучателя? Не говоря уж о том, чтобы просто убрать ее с театра боевых действий? То есть, кому-то нужно было, чтобы она маячила на виду у всех, кому захочется посмотреть в эту сторону, соблюдая всю обычную рутину. По крайней мере, до часу дня это должно было быть актуально. Если бы она вчера исчезла из картины, кто-то мог бы насторожиться и запаниковать. Возможно, их всех еще и слушали — и слушают до сих пор. Юлия не хотела ни с кем делиться своими подозрениями. Она не верила, что поголовно все вокруг нее вовлечены в этот заговор и дружно делают из нее и детей акцию прикрытия. Кто-то наверняка не в курсе — но об этом можно было подумать и завтра. Полукровка Бастьен влетел в этот заколдованный замок на белой «шкоде» и испортил всю игру, подставил в прицел, а заодно развязал Юлии руки. Обязал действовать. Это, в конце концов, продолжение той же акции прикрытия: если она останется сидеть тут, удивятся все поголовно. Параллельно она думала: возможно, Ганса тоже никто ни о чем не предупредил. Возможно, он тоже сильно удивился и решил понаблюдать. Отсюда и неизвестные чехи. «Но остальные? Николич и брат, если это игра отца, конечно, не посмели бы вмешиваться. Глава Феррат? Шон? Интересный вопрос. Майснер? Вот в это поверить ещё сложнее… впрочем, наплевать!» Она достала из сейфа радиотелефон, которым пока еще никогда не пользовалась, и батарею, которую хранила отдельно. — Папа? Ну что, теперь можно забрать отсюда меня со всеми тремя детьми? — довольно ядовито поинтересовалась Юлия. — Можно. — Звонок оборвался, минимизируя риск перехвата. Ответ, конечно, не доказывал ничего. Может быть, это и вправду его операция. Тогда их всех точно прикрывали, надёжно и незаметно. Тогда даже нет смысла спрашивать «какого хрена?!». Но, может быть, отец и не имел к операции против Виктора никакого отношения. Может быть, это затея Шона и — или — главы Феррат, или маневр самого Виктора, вышедший из-под контроля. В любом случае, миссия Юлии в качестве самого тупого из трех тополей на Плющихе окончена, а разбираться она будет позже. Если из операции выйдет толк, разбираться придется только с теми немногими, кто вряд ли участвовал в биржевой авантюре, и все же ни о чем не предупредил ее. Ни о нападении в Братиславе, ни о том, что узнали Элизабет и Ганс еще до нападения, если уж ведьма помчалась туда. Пока Юлия разбирала телефон и убирала его обратно, звякнул чат на смартфоне: инструкции по эвакуации. С расчётом на Диану, то есть, без авиации и дальних переездов на автомобиле. За несколько минут, стало быть, разработаны заранее — это ее не удивило, так делали всегда. Толковая схема на три группы — одна в посольство, одна в аэропорт, — в которой найдется место всем доступным ресурсам, включая Бастьена. И недалеко. «Никакой самодеятельности», пообещала она себе. «Простая, скучная, банальная эвакуация, как по учебнику…»

***

Три новости настигли Ганса почти одновременно на отрезке пути между Зальцбургом и Линцем. Майснер с девицей фон Доннерсмарк угодили в полицию, сообщал в общий чат детектив Беркхард, в участок к которому они угодили. Тереза Рубел прибыла в аэропорт Франкфурта-на-Майне. Точнее, ее там высадили некоторое время назад, просто у нее кончились деньги на счету, так что пока она не украла достаточно средств для пополнения баланса, она на связь выйти не могла, и теперь пребывала в бешенстве. Она тут, а Виктор!.. Виктора увезли дальше, высадив Терезу в секторе для частной авиации. Должно быть, охранная контора очень серьезно подходила к соблюдению статей соглашения. По мнению Ганса, нужно было выкинуть обоих на летное поле, предварительно сделав ставки. Он бы поставил на Терезу, само собой. Ему пришлось тщательно выспрашивать у нее важные моменты — была ли дозаправка, откуда летели, — чтобы хоть примерно предположить себе радиус дальнейших поисков. Американку больше волновали другие подробности, мало полезные для дела, в частности, что она пыталась «забыть» телефон в туалете, но хитрожопые наемники вычислили трюк, посмеялись и выдали аппарат ей обратно… Девушку было еще учить и учить всему, начиная с того, что про неудавшиеся замыслы можно не сообщать, и заканчивая тем, как позвонить из аэропорта и без денег, и без криминала. Кажется, кое-кто в лице Майснера не слишком увлекался ее социализацией. У Ганса подобные мелочи входили в обязательный курс молодого бойца. Параллельно он сообщал всё полезное в общий чат, поскольку не собирался ловить Виктора в одиночку. Ему было все равно, кто успеет первым. У него хватало других забот: где Элизабет? Где Диана? Где отправленные в Братиславу парижане? Куда они все так хорошо запропастились? Координаторша, по ее словам, не знала. Ганс настоятельно предложил ей поинтересоваться по своим каналам в Братиславе, потому что ему вполне понятно было, что попади мать или дочь Ренара к прихвостням Виктора, ничего хорошего не выйдет. Та мягко слила вопрос, возможно, знала больше, чем говорила. Терезе Ганс назначил свидание в направлении Баварии, связав ее со своим союзником во Франкфурте, и велел им выдвигаться немедленно. Сам он думал, стоит ли ехать в Вену. Если Ренара увезли туда, то там и так собралась целая толпа. Ганс не хотел там завязнуть, да и делать крюк на восток не хотелось. Ехать в Братиславу тем более смысла не было: что бы там ни случилось, лошадь давно увели, что теперь по конюшне-то бродить?.. У него был более простой способ узнать, что случилось с Лиз. Хотя эта отмычка была из тех, что стоило использовать как можно реже, но фсбшник сам дал ему номер для связи и предложил обращаться при необходимости. Вот Ганс и обратился, правда, до личного разговора с Михайловым так и не добрался, но запрос роботу продиктовал. Ответ пришел почти сразу, и не оттуда, а от Кошки-координаторши: с утра на окраине Братиславы была большая стычка, несколько погибших, выжившие участники частично задержаны местными спецслужбами по подозрению в международном терроризме, киднеппинге, работорговле и прочем. Сравнительно недавно гражданка ЮАР Лассаль сумела связаться с Михайловым, тот нажал на пару кнопок, и Элизабет, пострадавшую только морально, выпустили и даже предоставили машину. Итого у словаков образовалось несколько пленных сторонников Виктора и несколько установленных и неустановленных трупов разной политической принадлежности. Ни Дианы, ни Бастьена среди них не было. Ганс только руками развел, благо, его никто не видел. Бардак, бардак и еще раз бардак. Почему информация была предоставлена только лично ему и только по запросу, он не спросил. Может быть, засада, в которую попала Элизабет, испортила его репутацию в глазах российских союзников. Да и черт с ним, главное, что один вопрос снялся с повестки. Но почему ни Элизабет, ни Бастьен до сих пор не связались с ним? И где все-таки Диана? На всякий случай он предупредил Париж о том, что если хоть где-то прорежется Бастьен с маленькой девочкой, то безопасность девочки имеет наивысший приоритет. Получил целую кучу сообщений от всех своих командиров: от Дюнкерка до Марселя наблюдается какая-то нехорошая активность. Зашевелились те, кого всегда подозревали в работе на Семью, а также разнообразные упоротые, которых в чем-то подозревать было бессмысленно, они просто сотрудничали с теми, кто обещал денег или наркоты. Началось это еще до высадки Виктора, но с часу дня по CET усилилось многократно. Ганс велел мочить всех безжалостно и по возможности сдавать в жандармерию и вообще куда придется, параллельно попросив Кошку осчастливить европейских замов главы Феррат тем, что придется поработать сверхурочно. Третья новость же была скорее запросом, и поразила Ганса почти в самое сердце своей жизнерадостной наглостью. Недоброй памяти родственники Юлии отыскали наконец Ренара, отбили его, и в процессе от души напачкали. Конечно же, сами они светиться не могли — вот и предложили Гансу взять резню на себя. — Чего-чего? — переспросил Ганс. — Какого принца? Не спасаю я никаких принцев. Я известный дракон и злодей, так что обратитесь к нашей дорогой ищейке. И я бы на вашем месте взял с него кругленькую сумму за такой пиар. Кошка захихикала: — Вас понял. Он несколько удивился, как быстро нашли кандидатов на почетную роль спасителей принца. И десяти минут не прошло, как внезапно поблизости подвернулся готовый экипированный отряд спецназа. Ганс не стал спрашивать, в чем был смысл маневра в его сторону, если и так уже все было готово. Сам знал: чисто политический ход. Согласился бы он — и что бы потом сказал своим сторонникам в Сопротивлении? Ганс посмотрел на навигатор, подумал, что впору бросать монетку, и направился в Прагу.

***

Скучная банальная эвакуация имела все шансы на воплощение в реальность. Всё шло хорошо, по плану и графику. Трамвай до вокзала, поезд до Карловых Вар, там остановиться в определенном отеле и ждать связного. Соблюдая инструкции, они даже ехали по отдельности, хотя и держа друг друга в поле зрения: няня с Романом и близнецами, Юлия с Дианой. Дополнительные ресурсы NSK должны были вести их до самого поезда и убедиться, что слежки нет, а потом встретить на вокзале в Карловых Варах и проводить в гостиницу. Проблемы, как и ожидалось, случились не у них, а у обеих групп прикрытия. Для того обе группы и действовали. Подробности в шифрованные смс не влезали, но стало ясно, что направления посольства и аэропорта были скомпрометированы. Перед поездом все они, как требовала инструкция, избавились от старых телефонов. Роман подкинул их в несколько разных мест: один — в поезд, следующий в тупик, другой — в карман невнимательному оператору уборочной машины, третий в сумку какому-то члену делегации спортсменов. Начиналась нежно любимая Юлией часть «найди меня, если сможешь». Они хорошо смотрелись в поезде, сидя в разных секциях и не глядяя друг на друга. Няня в платье до самого пола и низко повязанном платке, в компании довольно смуглого мужчины, который не отпускал ручку детского кресла-коляски, вполне походила на албанскую или боснийскую мигрантку. Роман со своим акцентом мог сойти за ее мужа и при беглом опросе. Сама Юлия выбрала на первый этап рыжий парик каре, Диану переодела в вокзальном туалете в максимально неприметный наряд — комбинезон с мальчишеской шапкой, и аккуратно заправила ее волосы под куртку. Там же избавилась и от парика. Отследить их визуально после всех переодеваний и смены головных уборов было бы крайне сложно, а по отчёту Романа, никто и не следил. Сработало прикрытие. На местный поезд не требовалось покупать билеты в кассе, можно было обойтись терминалом, и документы, конечно, не требовались — впрочем, они были в порядке у всех, кроме Дианы. Девочку с большим трудом удалось сначала разбудить, чтобы переодеть и накормить, а потом уговорить поспать в дороге. Няню Диана знала ещё меньше, чем Юлию, и наотрез отказалась ее слушаться и даже не позволила себя одевать. Новые вещи, купленные на глазок по дороге, ей тоже не понравились. Юлия старалась не злиться на нежданный подарочек, напоминая себе, что ребенок ни в чем не виноват, особенно в своем состоянии, но черт возьми, сама она в пять лет могла выполнять команду «не видно и не слышно» часами и с большим энтузиазмом… Впрочем, ее и воспитывали совершенно иначе. Первую проверку билетов они прошли нормально. Вторую, что было не вполне обычно на столь коротком маршруте, венец творения, дивная Диана, осчастливила концертом. Скучающая в полупустом поезде пара контролёров решила поболтать с «мальчиком», спросив, куда он едет с мамой — тут им и сообщили, что Юлия не мать, а Диана не мальчик. Не мать спокойно пояснила, что девочка — дочь ее мужа, и, кажется, они не вызвали подозрений… хотя судить об этом было преждевременно. В Центральной Европе, конечно, не так маниакально боролись со злоупотреблениями в отношении детей как на севере, но… Она бы не удивилась, сообщи контролёры начальнику поезда, что в одном из вагонов едет крайне подозрительная особа. Тогда на высадке их бы ждала в лучшем случае местная полиция. С учётом того, что ни до отца, ни до бабушки дозвониться бы вряд ли вышло, мог бы выйти долгий, муторный, противный скандал с привлечением связей, от посольства до отца, включая официального работодателя. При этом Диану могли бы уже увезти за тридевять земель. Без всякого участия Виктора и его соратников, на одном рвении местных доброхотов. Юлия в очередной раз, не привлекая внимания соседей, постаралась объяснить Диане, что они в большой опасности и дело может закончиться очень плохо для нее, для папы, для бабушки, для Близнецов… и даже для Мартина, да. Возможно, юная ведьма всё поняла. Возможно, это понимание могло задержаться между ртом и шапкой до конца пути. Юлия не могла за это ручаться. Даже взрослые ведьмы чаще всего были крайне импульсивны. Нельзя было требовать от Дианы невозможного физиологически. Мысль о том, что в случае чего придется расстаться с собственными Близнецами на неопределенный срок, потому что ей подкинули падчерицу, не радовала. Где-то в глубине правого глаза медленно пульсировал очаг боли — кажется, чистой воды психосоматика, продукт невысказанного и непозволительного сейчас раздражения. Нельзя было его выказывать, делу бы это не помогло. Диана бы точно не успокоилась. «Да, если придется — они будут двигаться по плану, а я разбираться с этим всем, ничего не случится, всё будет в порядке», уговаривала она себя. Получалось не лучше, чем уговоры Дианы. Вместо трезвого согласия с необходимым Юлия ощущала тупое капризное бешенство, замешанное на инфантильном «не хочу!». «Почему я? Почему со мной? Почему я опять должна, почему я опять что-то кому-то должна, и кому на сей раз?» Должно быть, дело было в том, что в суете сборов она просто забыла пообедать. Всякая ерунда из вендорного автомата в вагоне повысила сахар, но не настроение. Может быть, правы были старшие братья и сестры, считавшие ее избалованной и слишком изнеженной, последышем, которого слишком много жалели и слишком часто позволяли обижаться, делать по-своему, дуться на родителей и брать их измором. Вместо того, чтобы успокоиться — она знала сотню отличных техник самоконтроля, — она смотрела в окно на серо-рыжий пейзаж поздней осени и тупо накручивала себя. «Проблема века, с какой стороны ни взгляни: на несколько часов оставить детей под присмотром доверенного человека, который занимается ими почти с первых дней их жизней…» Медитация на свой прискорбный образ долго не помогала смириться с возможными неприятностями. Наконец ближе к концу пути ей удалось взять себя в руки и начать соображать как от нее требовалось в этой ситуации — трезво, без сантиментов и капризов. Она встала, якобы в туалет, и якобы нечаянно уронила из кармана перчатку, проходя мимо них. Пока ее искали под сиденьем, Юлия сказала Роману, что в случае ареста он с няней и Близнецами отправится дальше по плану. Ничем страшным это, конечно, не грозило. У эвакуации были контрольные точки. В случае даже самых больших неприятностей реакция последовала бы довольно быстро. Несколько часов переговоров на довольно высоком уровне — и свобода с хмурым лицом кого-то из отцовских коллег старых времен или высокопоставленных Феррат их встретит у входа. По крайней мере, Юлия так думала. Она не могла себе вообразить ту игру, ради которой в нынешнем раскладе можно было бы пожертвовать детьми Ренара. «Если он, конечно, еще жив», шепнул скептический голос рассудка. «Ты же ничего не знаешь о том, где он, что с ним, каков на самом деле расклад на данный момент. Все, что ты знаешь — отец мгновенно согласился забрать тебя» По дороге у нее было время подумать и о другом. Кто бы ни начал операцию, которая привела к обвалу рынков — Юлия была на 99% уверена, кто это был, но всегда оставался шанс на то, что это был некто посторонний или стечение обстоятельств, роль wild card исключали только самозваные конспирологи — капкан захлопнулся на шее Виктора, но всё же принц пока что был жив. По крайней мере, по мнению большинства участников игры. Значит, ставки были очень, очень высоки, а вероятность попасть под необдуманные, случайные или панические действия непрофессионалов стремилась к тем же 99%. Теория скверных вероятностей не прибавляла бодрости, но странным образом помогала вернуть ощущение контроля. Вытесняла прежнее беспомощное «не хочу!!!». Диана задремала минут за пятнадцать до высадки — Юлия упустила этот момент, а потом еще некоторое время боролась с нежеланием превращать идиллию в кошмар. Ребенок устроился головой у нее на коленях и представлял собой довольно милое зрелище — впрочем, Юлия не испытывала нерассуждающего умиления даже при виде собственных детей. Чужие ее тем более не очаровывали. Разумеется, спросонья девочка вновь раскапризничалась и на платформу ее пришлось выносить на руках. «Албанцы» держались рядом, но соблюдая дистанцию. Юлия нисколько не удивилась, что прямо у дверей вагона их ждали трое в черных беретах и куртках с надписью «POLICIE». Такая предсказуемость даже утешала. На платформе было довольно людно. Юлия мгновенно отметила еще два наряда полиции, стоявшие в начале и конце платформы, как бы и не глядя в их сторону, а заодно с ними и несколько десятков пассажиров, ожидавших подачи поезда на соседний путь. Пока она на полном автомате через вопли Дианы, которую появление полиции совершенно не обрадовало, вела совершенно предсказуемую беседу о том, кто она, а кто этот ребенок — дочь мужа, гражданского мужа, муж эээ австроамериканец, ребенок эээ ну тоже, нет, по-чешски не говорит, — ее не покидало ощущение чужого дыхания на правой щеке. Рядом настолько близко никто не стоял. Роман с няней возились с багажом и якобы ругались шепотом неподалеку, на них пока не обращали внимания. Юлия посмотрела вперед и направо, через плечо женщины-полицейской, и закашлялась, отвлекая внимание от жестов левой руки. Она очень, очень надеялась, что Роман смотрит на нее и не пропустит. «Внимание» — «Препятствие» — «Отходи» — «Подкрепление». Он должен был скрыться, любой ценой, и передать информацию, и действовать один, без няни и тем более без младенцев на руках. Никаких шансов силой прорваться с платформы и отбиться от преследования в данном составе у них все равно не было. За плечом полицейской Юлия видела лицо существа, которое давным-давно должно было быть мертво. Лицо это, с телефоном, прижатым к уху, лишилось роскошной копны волос и матового цвет лица, но в целом осталось прежним, редкостно красивым. Даже слегка болезненный вид ему шел. Он говорил что-то — губы шевелились, но Юлия не могла разобрать ни слова, — и смотрел не на нее, а за нее. Она знала, на кого. На «албанку» с двойной коляской. Арест чешской полицией по подозрению в похищении ребенка в этой ситуации казался манной небесной. По крайней мере два, три часа относительной безопасности и следов — переговоров, рапортов, протоколов, которые в одночасье не подчистишь, а там и…

***

— Мы ведем наш репортаж от полицейского участка города Портленда, штат Орегон, где собрались протестующие против попытки нарушения федеральным правительственным агентством закона штата Oregon Statute 181.850. Напомню, что поводом для протестов стала информация о том, что одна из правительственных организаций попыталась, в нарушение установленного регламента, депортировать иммигрантку, запросившую политического убежища. В городе, где благодаря статусу убежища, почти полторы сотни тысяч людей со всего мира, беженцев от тоталитарных режимов, ожидают получения гражданства, такая новость не могла не произвести эффект разорвавшейся бомбы… Камеры пока что держали в фокусе яркую блондинку-репортера, так что Майснер невольно поморщился, рискуя только разошедшимся швом. Это было уже третье интервью за час, на сей раз не для местных новостей, а для какой-то региональной компании. Ему не нравилось происходящее. Их с Минни втянули в водоворот местной политики и вытащили на экраны телевизоров и компьютеров с на редкость идиотской легендой. Дескать, они — левые европейские активисты, приехавшие поддержать коллег в протестах по поводу результатов выборов, случайно узнавшие о беспределе иммиграционной службы, и так далее. Самое интересное, конечно, осталось за кадром, и Майснер был счастлив уже и этим. Минни же, к его удивлению, держалась бодро, поддерживала легенду, давала интервью и вообще отлично вошла в образ. Оказывается, в школе она была членом дискуссионного клуба. Майснер бы предпочел вообще держаться в фоне и присматривать за ней, но увы. Его помятая рожа со свежим швом на лбу показалась всем чрезвычайно киногеничной. «Британская активистка» прекрасно умела говорить очень мило, красиво и ни о чем совершенно. Как это называла Юлия — «за все хорошее, против всего плохого». Майснер пытался в уме конспектировать особо прекрасные обороты типа «приоритет защиты человеческого достоинства над бюрократической тиранией», но безуспешно. Зато он поспешно нагуглил несколько фактов с одолженного у первого оператора телефона и высказался о проблеме политзаключенных и политэмигрантов, закончив это интервью глубокомысленным «если закон безнаказанно нарушен один раз, никто и нигде не в безопасности». К его ужасу, фраза всем понравилась, и он увидел себя в нарезках, а следующий местный канал попросил их об интервью почти сразу. Потом этот, региональный. Майснер уже представлял себе свою физиономию в каких-нибудь международных новостях дня CNN. С ужасом. Правда, никакого выбора у него не было. Когда Ренар наконец нашелся, он нажал на все доступные ему кнопки — и сделал это чрезвычайно невовремя. Если бы он пропадал и далее там, где пропадал, возможно, ситуация разрядилась бы на местном уровне. Многогранный конфликт губернатора, мэра, ФБР, АНБ и еще какой-то конторы имел шансы закончиться очень просто: полиция посылает всех на хрен, то есть за ордером к судьям, снимает обвинения с задержанных и тихо вывозит их в Канаду. Когда в расклад вошло НАТО и предъявило права на задержанных, история перестала быть сравнительно простой — «каким-то шишкам в Вашингтоне потребовалась вот эта немка, а мы тут все толкайся» — а обрела международный размах и накал, свойственный всем старым конфликтам между мировыми службами и агентствами. «Вы вообще кто и при чем тут вы? — Нет, это вы кто и какое ваше дело?!» Оказывается, в США будь ты хоть глава Феррат и генсек НАТО в одном лице, для местных полиции и администрации ты все равно будешь каким-то посторонним европейским чуваком, которому нужно надавать по носу, сунутому на их территорию. Просто по определению, из принципа. Прежний глава это, наверное, хорошо знал, поэтому в Орегоне резвились его местные доверенные лица — и их не принимали на ура, но терпели. Господин Глассберг совершил тактическую ошибку, вмешавшись лично. Зато он ясно и недвусмысленно пометил территорию, обозначив Марию Августу предметом своих интересов, и это был очень выразительный намек, понятный всем. Ее все еще могли выхватить из его челюстей, но желающих конфликтовать с самой зубастой ищейкой планеты наверняка стало поменьше. Пока это все только зарождалось, детектив Беркхард слил по своим гриммовским контактам некоторые факты, факты обросли домыслами, домыслы породили панику, а паника — желание предпринимать защитные действия. Так что когда в споре представителей господина Глассберга и «людей в черном» победили армейцы с татуированными ладонями, участок был уже оцеплен непроницаемой толпой под тысячу человек, и на помощь к ним подтягивались все новые и новые. Полиция вела себя чрезвычайно терпимо и только задержала пару очень пьяных или обдолбанных протестунов. Люди и существа, граждане и нелегалы устроили митинг, перевернули пару машин, разбили пару лобовых стекол и героически отбили их с Минни у представителей главы Феррат ровно в тот момент, когда все выдохнули с облегчением. Ник и Ренар со своими методами решения проблем, определенно, перестарались. Две организации схлестнулись уже не за ценную пленницу, а за принцип. Нику явно было несколько неловко за такое развитие событий, но поскольку оно всецело удовлетворяло интересам мэра и губернатора, на всё нужно было отвечать ответной любезностью и играть по правилам. Подыгрывать местным интересам в обмен на то, что примерно через сутки их отпустят, наконец, домой. Пока что неподалеку вертелись несколько молодых ребят в штатском, но совершенно очевидных военных, и целый набор мужчин и женщин в дорогих отлично пригнанных костюмах и пальто, и нужно было торчать перед камерами, переходя в распоряжение одной студии за другой, чтобы никто из них не сцапал их с Минни. Протесты, митинги, марши и просто драки с полицией и оппонентами шли по всему городу, и чем лучше Майснер вникал в ситуацию, тем менее приличной она ему казалась. Возможно, результаты выборов не понравились одной половине граждан — но второй половине граждан они понравились. Он был левым старой закалки и не понимал сейчас — как, впрочем, и последние полтора десятка лет, — как можно на полном серьезе и чувствуя себя вполне комфортно называть эту другую половину консервативными лицемерами, которым нельзя давать право голоса, а также и чем похлеще. Ладно, если быть честным перед собой, то сам он в неполных двадцать лет цитировал «Никакой свободы для врагов свободы», но он-то был тогда глупым мальчишкой, и ему до сих пор было стыдно об этом вспоминать. А тут его окружали вполне зрелые люди и он сомневался, что им хоть когда-нибудь станет неловко. Скорее Виктор раскается и уйдет в монастырь. К его большому сожалению, именно эта чудесная публика, неизвестно почему называвшаяся тут демократами, и довольно многочисленная по сравнению с привычной ему средой, и выступала на его стороне. Или он на их стороне. В общем, ему приходилось держаться за них и за свой загадочный статус «европейского сочувствующего», чтобы постоянно быть на виду и в объективе и сочувствовать действиям мэра и губернатора, а также протестующим, нелегалам, женщинам, ЛГБТ, мигрантам, мусульманам и китам. У Минни это получалось само собой, ей эта повестка была знакома наизусть, а Майснеру всё чаще хотелось что-нибудь взорвать. А поблизости все равно маячили участники здешней Большой Игры, не имевшей отношения к Виктору, но гораздо более важной для жителей Портленда. Портленда, мосты которого Майснер надеялся не увидеть больше никогда. За третье интервью он потребовал первый в жизни гонорар: две чистые рубашки и обед на двоих. Судя по выражениям лиц съёмочной группы — продешевил.

***

То, что Ганс обнаружил в Праге, было достойно картины маслом кисти сюрреалиста. Диптиха. Триптиха. Батальной диорамы «Friendly fire и ужасы войны». Некоторая часть случившегося поддавалась разумным объяснениям. Он давно знал, чем занимается прекрасная Алёна. Поскольку на всю Чехию после гибели первого мужа Юлии не осталось ни одного собственного Гримма, леди оказывала им услуги в случае необходимости. Небольшой отдел, который занимался существами, приткнулся в BIS только по старинке, по советской еще структуре. Сия контора отличалась на редкость вариативной лояльностью. В одном отделе могли работать люди, передававшие информацию в Москву, Пекин, Вашингтон и Вену. Многие не ограничивались одной стороной. Отдел, который консультировала Алена, ориентировался на Москву практически официально. Так что когда леди срочно понадобилось исчезнуть — по времени это соотносилось с пропажей Ренара, — она попросила коллег присмотреть за знакомой им квартирой и знакомой им женой покойного ныне пана Томаша. Просьба, судя по дальнейшему рвению, была воспринята по дружбе, а не по службе. А ещё она велела им смотреть в оба за NSK, что на тот момент — ночью — было вполне оправдано. Так что ее чехи образовали свое отдельное кольцо наблюдения. Ганс вообще не мог сказать, что славянская валькирия сделала что-то не так. В пражском анекдоте трудно было найти виноватых, не считая Виктора и его сброда. Люди, которых Ганс в виде большого одолжения попросил заняться тем же адресом, были немолодыми и опытными, поэтому в основном не засветились ни перед одними, ни перед другими единомышленниками. Так всё это и сидело само по себе, пока что не мешая друг другу. Прошла ночь, настало утро, затем день. Разразился и достиг апогея биржевой скандал, а с ним череда арестов, самоубийств, скандалов, сливов и прочего. В Праге не происходило ничего, достойного внимания, кроме той же активизации всякой швали, что и во Франции, и в других странах. Местные реагировали на них вяло в силу специфики, впрочем, и местная шваль первую пару часов не особенно нарывалась. Возможно, как заподозрил Ганс, ждали Виктора, который хотел командовать всем лично. Была у него такая странная склонность, которая никогда не шла ему во благо. Идиллическую тишину нарушило прибытие Бастьена с Дианой. Мотивация полуколдуна была проста: до Праги ближе, чем до Парижа. К счастью, идиот ухитрился уцелеть во всём, что последовало, и был одним из немногих свидетелей, со слов которых Ганс восстанавливал картину. Парень привез девочку, едва не угробившись о фокусы паникующей Дианы, а встретили его почти как врага и провокатора — что, по мнению Ганса, было ещё гуманно: почти не считается. Хотя бы оставить ребенка в машине и дать о себе знать он не додумался. Он припёрся под дверь с Дианой на руках. — Хорошо вам говорить, — сказал обиженный Бастьен. — Вы не видели, на что она способна. Ганс посмеялся: он-то видел, на что способна маленькая ведьма, сидя с ней в вертолете над бурными океанскими водами. Полуколдуна явно не стоило задействовать в будущем в операциях, требующих стрессоустойчивости. Сторонников у Виктора к тому моменту осталось очень мало, но они подтянулись отовсюду, откуда успели. Завидев Бастьена с Дианой, они решили действовать и выдвинулись — но недалеко и неорганизованно. На них среагировали все круги официального и неофициального прикрытия. И друг на друга. И все — на полицию, которую вызвали на первую же стычку. И на ту часть BIS, которая всё еще могла считаться провикторовской, и откликнулась на его отчаянное «Свистать всех наверх!». А другая часть BIS — на них, потому что лучшего момента для операции «Чистые руки», то есть, зачистки сторонников безнадежно проигравшего Виктора в своих рядах, они найти не могли. Чешские пенсионеры Сопротивления к тому моменту вспомнили былые подвиги и решили тряхнуть стариной, так что от всей широкой подпольщицкой души наваляли довольно многим, включая условно союзных и вообще непричастных. Возможно, были и ещё какие-нибудь акторы, возможно, десятка два или легион. Инопланетяне и демоны, например. Или конголезские мау-мау. В самом деле, отчего бы не поразмяться именно здесь, именно сейчас? В образовавшуюся воронку прекрасно вошли две машины с прикрытием — одну повязали на пути в посольство ренегаты BIS, на другую напала местная банда, а на нее и друг на друга — чехи Ганса и чехи Алёны, и на них на всех борцы за чистые руки. Последние наверняка не были разочарованы, обнаружив в одной машине Бастьена и ростовую куклу в платье Дианы, а в другой — помощницу по хозяйству в светлом парике, а также охрану из NSK в обоих. Остальные были глубоко опечалены, что их провели. Поскольку это всё же была Прага, жертв и разрушений было не так уж и много. Больше неразберихи, путаницы, ложной информации и ошибок, а также нелетального оружия и нелетального колдовства. А Юлия со всеми тремя детьми, няней и шофером бесследно испарилась, проскользнув между Сциллой и Харибдой. Правда, совершенно никого она в известность не поставила, так что теперь в наличии имелся крайне негодующий Ренар, который требовал у родни, и просил у Ганса и половины знакомых командиров Сопротивления найти жену и детей. Ганс пока что не понимал, стоит ли так переживать. Ну затаилась женщина, причем ото всех — так и правильно сделала. Всех их, пока труп Виктора не всплыл в Дунае, стоило считать зоной риска. В Праге же нашлась и Элизабет. Ганс встретил ее в знакомой квартире, превратившейся в место сбора самых разнообразных, в основном, незнакомых ему личностей, куда его самого пустили только с позволения координаторши. Всё объяснилось примерно так, как он и подумал: выпущенная наконец из полиции Братиславы разъяренная и нападением, и обращением ведьма спешно наколдовала что могла — а след Дианы уже почти простыл и вышло у неё что-то вроде компаса, а не маршрут — и помчалась вдогонку. Уведомить Ганса она просто забыла, к тому же, телефон погиб в драке. Элизабет мерила гостиную шагами, выглядела мрачно и совсем не разделяла нейтрального отношения Ганса к текущему раскладу. Может быть, она что-то чувствовала, а может, просто переволновалась. В любом случае, в помощи и поддержке Ганса она, к некоторой его досаде, не нуждалась. Навязываться он не стал. Занялся изучением поля боя после боя, присоединившись к тем, кто начал до него. В итоге пропажа отыскалась. В полиции Карловых Вар по феерическому обвинению в похищении ребенка — то есть, Дианы. Информация пришла кривым путем — через российское посольство, но довольно оперативно. — Ну вот, — сказал Ганс. — Я же говорил. Теперь можно было подхватить Терезу, немного передохнуть и заняться охотой на Виктора. Может быть, в компании с остальными, но лучше самостоятельно. Ганс не любил больших коллективов и командной работы. К тому же, несмотря на временно хорошие отношения, с сильными мира сего у него было слишком мало общего, и Ганс не видел смысла укреплять контакты что с ФСБ, что с Феррат. Новости они с американкой узнали за ужином.

***

Идея о полиции как меньшем зле продержалась некоторое время. В самом деле, какие у них были альтернативы после того, как недобитый Гансом нетопырь засек не только Юлию, но и няню с коляской? Побоище на платформе в присутствии трех нарядов полиции? Поначалу все шло как и ожидалось. Их разделили: отдельно няня, отдельно Юлия с Близнецами, отдельно Диана. Последнее ощущалось в немедленно начавшихся перебоях в работе кондиционеров и потолочных ламп, и, должно быть, в работе компьютеров — Юлия этого не видела, но ощущала в фоновых звуках участка, в который ее доставили. В данный момент это ее отчего-то совершенно не раздражало: кому мешало, что ребенок спит? Разбудили? Напугали? Вот пусть теперь ваши детские психологи и ответственные сотрудники прочувствуют… Сама она без особых проблем общалась с полицией по кругу. «Вот паспорт, вот подписанное согласие на взятие биологического материала и проб, берите отпечатки, делайте любые анализы, и дайте воды, пожалуйста, мне нужно покормить детей, давайте повторим еще раз, и еще раз, и еще раз. Отца Дианы зовут так-то, отца младенцев зовут так-то, да, у них один и тот же отец, гражданин США, и все мы следуем на местный отдых на выходные, документы на девочку, наверное, у отца или у бабушки, и в чем, собственно, вопрос и каковы основания для ареста, то есть задержания…» Ей — нехорошо удивившись при досмотре отсутствию смартфона и прочей электроники — даже дали позвонить с местного стационарного телефона, что было неплохим признаком. Она позвонила в посольство на некий номер, не значившийся в списках, и продиктовала адрес участка. Никто не возражал. Вообще она быстро начала понимать, что никаких весомых оснований для претензий нет. Девочка не в розыске — кто-то не успел среагировать на историю в Братиславе или попросту некому было? Ребенок без признаков физического насилия, а что в стрессе, так это вполне объяснимо, особенно, учитывая полное невладение языком, на котором говорят вокруг. Няня-полька одевается как-то… как хочет, так и одевается, главное, что за детьми хорошо смотрит, и вот все ее документы, права, отпечатки. Роману, кажется, удалось смыться, не привлекая внимания. Юлия уже начала беспокоиться, что будет, если их всех прямо сейчас проводят к выходу и отпустят. Есть ли кому встретить их снаружи? И если нет — не требовать же бронированную камеру, в самом деле. Рассказав свою историю тут, разве что поедешь на экспертизу в ближайшую психиатрическую лечебницу. Тоже выход, конечно, но вот там пропасть проще простого. Идиллия закончилась довольно быстро. Примерно пару часов спустя Юлию в очередной раз оставили одну с коляской, а потом привели к ней Диану. Юная ведьма, кажется, потихоньку осознала причинно-следственную связь между концертом в поезде и всеми следующими неприятностями, поэтому осторожно спрашивала, не сердится ли Юлия. — Я не сержусь. Но если ты еще раз захочешь побывать в полиции, давай запишемся на экскурсию, договорились? А до тех пор, пожалуйста, веди себя тихо. Как… — Юлия задумалась. Концепция «как партизан» тут наверное не пригодилась бы. — Как Ганс в плену? Юлия подавилась водой и нецензурным словом: «Что, что и откуда в голове у этого ребенка?!» — Да, — сказала она наконец откашлявшись. — Примерно. От Дианы не ускользнула ее реакция, но маленькая ведьма не сказала ничего. — Расскажи мне, с кем ты познакомилась? С мужчиной или женщиной? Что вы делали? — «Теть», «дядь» и прочего сюсюканья Юлия избегала. — Мы рисовали с двумя женщинами… — Что? — Дом, человека и дерево, — неожиданно ядовито сообщила Диана и прикусила нижнюю губу, глядя исподлобья. Надо понимать, проективный тест для детей был ей хорошо знаком, и, возможно, результаты были вполне намеренно подтасованы. Юлия одобрительно подмигнула и улыбнулась. Минут через десять в комнату вошли двое в форменных темно-синих комбинезонах и кепи, но без погонов и шевронов. Сначала Юлия приняла их за таможенников и удивилась, но почти сразу поняла, что ошиблась. Не те цвета, не те силуэты. Что-то похожее носили в одном из отделов BIS, кажется, вспомогательные службы… — Вы поедете с нами, — сообщил первый. Второй молча взялся за ручку кресла-коляски. Диана вопросительно посмотрела на Юлию, та одобрительно кивнула, и начала говорить уже незваным гостям: «Кто вы такие? На каком основании? Представьтесь, пожалуйста!». Диана наморщила нос и явно собралась обвалить в участке не только свет и кондиционирование, а еще и стены с потолком, но первый из двух молча расстегнул кобуру, сверху вниз посмотрел на ведьмочку достаточно выразительно — и та мгновенно прекратила гримасничать, шмыгнула носом и уткнулась Юлии в бедро. Отсрочка кончилась. Нетопырь сделал свое дело.