Он был моим мальчиком

      Киллиан Джонс любил ночные дежурства. Во-первых, это оправдывало его бессонницу, с которой он был дружен вот уже почти два года. А во-вторых, доктору Джонсу нравилось, когда вверенное в его ведение отделение погружалось в сон, и наступала та самая умиротворяющая тишина, что приносила ему не хватающих в часы дневной суеты ощущения покоя и чувства уединения. Именно уединения, а не одиночества, тоски и собственной никчемности, которые неизменно преследовали его в собственной квартире, где Киллиан Джонс все же появлялся в выходные дни, чтобы создавать для окружающих иллюзию нормальной жизни, которой на самом деле у него не было. Квартира, которую Редж так и не продала, предоставив ему во временное пользование, пока он не определится с покупкой собственного жилья, несмотря на свою уютность так и не стала для Киллиана домом. Дом — это, где тебе хорошо, куда каждый раз тебе хочется вернуться, потому что там кто-то тебя ждет, потому что ты для кого-то важен, потому что ты кому-то нужен. Но кроме верной бессонницы Киллиана Джонса никто не ждал. И квартира сиротливо пустовала почти все время. А вот в стенах больницы доктор Джонс чувствовал себя, если не важным, то по крайней мере нужным — с ним советовались в сложных случаях; к его мнению прислушивались; ребятишки радовались, когда в их палаты заглядывал сам Капитан Крюк; а медсестры, узнав, что в их отделениях будет дежурить доктор Джонс, облегченно выдыхали, потому что во время его дежурств никогда не случалось каких-либо экстренных ситуаций. Медсестры, дежурящие на постах, быстро привыкли и к его особенной левой руке, и к его привычке — доктор Джонс после полуночи обязательно проходился по безлюдным коридорам вверенного ему отделения, останавливался возле палат и бегло прочитывал истории болезни. Медсестер даже умиляла эта полуночная привычка ответственного, но немного странного доктора. Вот только доктора Джонса интересовали не все истории болезни, а только те, на корешках которых стояла определенная отметка, означающая, что пациент находится в больнице на особых условиях, включающих «сказочную сиделку». В ту ночь доктор Джонс не должен был дежурить в родном для себя отделении неврологии, но доктор Сара Фишер, у которой что-то случилась дома, попросила его об одолжении, и Киллиан согласился ее подменить — он все равно не собирался уходить домой. Киллиан не собирался и обходить палаты со своим полуночным обходом, потому что знал всех пациентов отделения, и среди них не было ребятишек с диагнозами, которые могли его заинтересовать. И все же ровно в полночь он вышел из своего кабинета, чтобы убедиться, что во вверенном ему отделении все в порядке. Киллиан начал с сестринского поста. Перекинулся парой слов с дежурившей Роуз, которая доложила ему о положении дел в отделении, что все ребятишки спят и что никто из «сказочных» сиделок в эту ночь не дежурит, потому что тяжелых пациентов нет. Выслушав доклад, Киллиан привычно неспешно зашагал по коридору отделения, в котором стояла та самая любимая им умиротворяющая тишина. Он дошел до конца коридора и задержался возле окна. Постоял, разглядывая огни ночного города, взглянул на темное небо, зацепился взглядом за ярко мерцающую звезду и подумал, что обычно в городе звезды не видны так хорошо.       — А правда, что нужно ориентироваться на самую яркую звезду, чтобы не пропустить второй поворот направо? Тихий шепот был похож на шелест листьев на ветру, и все же Киллиан расслышал вопрос. Как и последующий тихий ответ.       — Правда. А дальше прямо до самого утра. Он подошел к двери палаты, откуда доносился негромкий разговор, и прислушался.       — Ты научишь меня летать?       — Обязательно.       — И когда мы туда отправимся?       — Через пару дней, Филипп. Киллиан вытащил из держателя историю болезни: Филипп Барроу, двенадцать лет, поступил сегодня вечером, упал на катке, ударился головой, симптоматика смазанная, предварительный диагноз — легкое сотрясение мозга, требуется более детальное обследование. В общем, ничего серьезного. Последняя запись была сделана доктором Фишер, и она же принимала мальчика в отделение. Странно, что Роуз ничего не сказала о новом пациенте…       — Расскажи мне о своем Неверлэнде, Питер.

Oh Wonder — Midnight Moon

Услышав имя таинственного собеседника Филиппа Барроу, Киллиан дернулся, будто дотронулся до провода под напряжением, сделал неуверенный шаг к окну палаты, чтобы увидеть этого «Питера», и замер, разглядывая парня, сидящего на кровати Филиппа. Каштановые вихры, зеленые глаза с искоркой озорства, чуть кривоватая, но искренняя улыбка по-детски припухших губ, темно-зеленая куртка… Это был он. Тот самый Питер Пэн, о котором рассказывал Бернар, и которого доктор Джонс увидел две недели назад в больничном коридоре. И он не был галлюцинацией, иллюзией или призраком. Он был реален. Обычный парень из плоти и крови. Но Киллиану по-прежнему казалось, что этот Питер Пэн соткан из света и теней и в любую минуту может исчезнуть. Но парень не исчезал. Он что-то рассказывал Филиппу, но Киллиан уже не прислушивался к их разговору, а, затаив дыхание, просто наблюдал за этим живым воплощением сказочного персонажа. Киллиану казалось, что если он сделает вдох, то просто-напросто захлебнется клокочущими внутри эмоциями, в которых и сам не мог разобраться. Но он определенно был рад, что наконец встретил этого Питера Пэна, с которым теперь жаждал познакомиться поближе. Киллиан решительно открыл дверь и зашел в плату.       — Извините, что прерываю вашу беседу, — видимо, мальчики не ожидали, что кто-то может появиться в палате так поздно, поэтому сначала замерли, глядя друг на друга, а потом одновременно посмотрели на вошедшего Киллиана. — Уже поздно, и Питеру Пэну пора возвращаться в его Неверлэнд, а тебе, Филипп, нужно поспать.       — Вы что, его видите, доктор? — Филипп озадачено перевел взгляд на парня, сидящего на его кровати, а потом снова на вошедшего в палату доктора.       — Кого? — Киллиан обвел глазами палату, чтобы убедиться, что в ней больше никого нет кроме двоих мальчишек, сидящих на кровати.       — Питера, — мальчики переглянулись и снова одновременно перевели взгляды на врача. — Вы его видите?       — Конечно вижу, — Киллиан не сводил глаз с парня в костюме Питера Пэна, и ему казалось, что их заинтересованность друг другом была обоюдной.       — Питер сказал, что его никто не может видеть, только я. И сестра Роуз, что заходила час назад, действительно не видела его.       — Правда? — Киллиан, глядя в глаза Питера Пэна, недоуменно дернул бровью. Судя по реакции парня, он только что разрушил все его сказочное алиби, что категорически не приветствовалось в их сказочной больнице, и Киллиан поспешил исправить неловкую ситуацию. — Ну, видимо, я могу его видеть, потому что мы с ним из одной сказки. Это здесь меня зовут доктор Джонс, а в сказочном мире я тот самый Капитан Крюк — непримиримый враг Питера Пэна, — во взгляде Филиппа читалось недоверие, и доктор Джонс, вздохнув, взялся за свой протез. — Я бы мог предоставить в качестве доказательства свой крюк, но, увы, он остался в моем кабинете. Но может это тебя убедит? — Киллиан медленно повернул бионическую кисть до щелчка, отсоединил ее от протеза, продемонстрировал недоверчивому пациенту полученную «расчлененку», а затем быстро восстановил целостность своей искалеченной руки и пошевелил бионическими пальцами.       — Ух ты… — Филиппа трюк с рукой явно поразил.       — А теперь, дружок, мы с Питером желаем тебе спокойной ночи, — Киллиан выразительно посмотрел на «сказочную сиделку».       — Да, Филипп, тебе и правда пора спать, — Питер наконец отвел от Капитана Крюка свой пристальный взгляд и поднялся с кровати. — Увидимся завтра. Проходя мимо доктора Джонса, парень на мгновение задержался, осмотрел его с ног до головы каким-то сканирующим взглядом, от которого у Киллиана непроизвольно дернулась искалеченная рука. Парнишка, заметив его реакцию, тут же отвел глаза в сторону, улыбнулся уголком губ и вышел из палаты. Киллиану отчего-то показалось, что когда он выйдет в коридор, то парня там не будет. Но в этот раз Питер Пэн не исчез. Он ждал его.       — Ну, здравствуй, таинственный и неуловимый Питер Пэн, — Киллиан прикрыл дверь палаты и повернулся к парню.       — А вы, значит, Капитан Крюк… — парень хмыкнул и покачал головой. — Забавно.       — Меня тоже забавляет концепция этой больницы, — Киллиан усмехнулся саркастичности парня. — Я искал тебя.       — Зачем?       — Бернар просил передать тебе, что был рад познакомиться с тобой.       — Бернар? — парень удивленно выгнул левую бровь, но потом будто что-то вспомнил. — Ах да, Бернар… Мальчик с гематомой мозга. Как он?       — Он в порядке. Выписался два дня назад. И все время переживал, что ты к нему больше не заходишь. Очень хотел тебя увидеть. А еще он здорово расстроился, что ты не позволил ему остаться в своем Неверлэнде.       — Думаю, что Бернару повезло с лечащим врачом, который не позволил ему уйти в Неверлэнд, — легкий кивок головы и чуть изогнутые в улыбке губы.       — Как ты это делаешь?       — Что именно?       — Как ты заставляешь ребят поверить в существовании Неверлэнда? Бернар рассказывал все так, как будто и на самом деле побывал там… Ты владеешь техникой «внушения наяву»?       — Можно и так сказать… — парень слегка пожал плечами и замер, словно прислушиваясь к себе. — Простите, но мне пора, — он кивнул Киллиану и торопливо зашагал по коридору. А Киллиана словно парализовало — он стоял и смотрел, как странный парень, которого он безуспешно разыскивал две недели, уходит от него и вот-вот исчезнет, но не в лучах солнечного света как в тот раз, когда он впервые увидел его, а в полуночных тенях больничного коридора. И мысль о том, что он не позволит этому Питеру Пэну снова исчезнуть, толкнула доктора Джонса к решительным действиям.       — Мы можем поговорить? — Киллиан быстро нагнал парня, спешащего к выходу из отделения. — Но если ты куда-то торопишься, то мы можем поговорить позже. Где тебя можно будет найти? — парень молчал, не удостаивая Киллиана своим вниманием. — Ну хорошо… Давай так. Я почти все время нахожусь в больнице, поэтому ты всегда можешь найти меня в моем кабинете. Я заведую отделением функциональной диагностики, и мой кабинет…       — Я знаю, где находится ваш кабинет, доктор Джонс, — парень развернулся и сощурил глаза.       — Приходи в любое время… — Киллиан замолчал, когда буквально споткнулся о холодную колкость взгляда Питера Пэна. Он остановился возле сестринского поста, не решаясь идти за странным парнем, который через мгновение будто и правда растворился в полумраке коридора, хотя на самом деле просто свернул за угол.       — Доктор Джонс, с вами все в порядке? — чей-то участливый голос вернул Киллиана в реальность.       — Да, Роуз… — он задумчиво посмотрел на медсестру. — Вы случайно не знаете, как зовут парня, с которым я сейчас разговаривал?       — Простите, доктор Джонс, но я заносила данные вечернего обхода в компьютер и не видела того, с кем вы разговаривали, — Роуз поджала губы и покачала головой. — Я бы и вас не заметила, если бы вы не постукивали по стойке пальцами.       — Если что, я буду у себя, — Киллиан поспешно убрал руку со стойки, по которой действительно тарабанил пальцами, смущенно улыбнулся медсестре и направился к лифтам, намереваясь подняться в так называемую «стационарную зону ожидания», расположенную на самом верхнем этаже, куда повадился захаживать за вполне недурственным кофе к тамошнему автомату. Двойной эспрессо сейчас не помешал бы — что-то подсказывало Киллиану, что сегодняшней ночью он не сомкнет глаз.

Poets Of The Fall — Given And Denied

В абсолютной темноте Киллиан Джонс неизменно начинал ощущать тревожность. Именно эта тревожность и была причиной его бессонницы. Как врач он понимал, что должен иногда спать, но закрывая глаза, он оказывался в тревожной темноте сновидений, которые обычно были беспокойными и очень короткими. В своих снах Киллиан неизменно возвращался в разрушенный землетрясением гаитянский госпиталь и сжимал пока еще здоровой ладонью тонкие пальцы, которые постепенно становились холодными, потому что из них потихоньку уходила жизнь. Он пытался согреть их, вернуть в них жизнь. Он плохо помнит момент, когда сам оказался под завалом в кромешной темноте. Он только помнит пульсацию невероятной боли в своей раздавленной левой ладони и то, как выскользнули из нее чужие мертвые пальцы… Киллиан боялся засыпать. Снотворное, к которому он иногда прибегал, давало ему не совсем полноценный отдых всего на какие-то пару часов. Странно, что у него не было характерной для его состояния накопившейся усталости за эти два года. Возможно, организм изыскивал какие-то скрытые резервы энергии, лишь бы не погружаться в очередной ночной кошмар, который неизменно снился Киллиану каждый раз, когда он оказывался во власти сна. Хотя доктор Джонс подозревал, что его организм находился в постоянном тонусе из-за выброса адреналина, который провоцировали его сны. И все же для нормальной жизнедеятельности организму требовался отдых, и Киллиан научился отдыхать, просто расслабляясь в тишине и полумраке. В его кабинете, почти неосвещаемом лампой на рабочем столе, как всегда хозяйничали: полумрак, блики от освещения ночного города и затаившиеся на стенах и потолке причудливые тени, в которых Киллиан любил находить знакомые образы. Но в этот раз тени оставались лишь тенями, а из головы Киллиана Джонса не выходил образ худощавого парня с насмешливым и колким взглядом. И этот взгляд буквально буравил дыру в душе Киллиана, вызывая ноющую фантомную боль в ампутированной кисти, но Киллиан не обращал на это никакого внимания, поглощенный возникающими один за другим вопросами. Сколько ему? На вид лет пятнадцать-шестнадцать. Скорее всего студент. Интересно, где он учится? Где живет? Чем занимается? Как давно работает в «Морган Стенли»? Какое его настоящее имя? Почему о нем никто ничего не знает? Даже Эмма. Что за таинственность? Размышляя над всем этим, Киллиан уселся на диван, поставил стаканчик с кофе на поручень и, откинувшись на мягкие подушки спинки дивана, уставился в потолок.       — Ну так и о чем вы хотели поговорить со мной, доктор Джонс? — одна из теней на потолке шевельнулась и исказилась. — Или вас лучше называть Капитан Крюк?       — Черт! — Киллиан от неожиданности дернул рукой и смахнул с подлокотника стаканчик двойного эспрессо. Он осторожно повернул голову к одному из окон и увидел темный силуэт, который почему-то не заметил, когда зашел в кабинет. Наверное, потому что был очень занят своими мыслями. Питер Пэн, опираясь спиной на откос окна, сидел на подоконнике, забравшись на него с ногами. Его поза напоминала букву «N», и Киллиан подумал, что в этом есть некая символичность. — Ты напугал меня и оставил без кофе.       — Мама всегда говорила, что кофе по ночам пить вредно, — в голосе явная усмешка. — Считайте, что я спас вас от бессонницы.       — О-о-о-о… Бессонница — это моя давняя знакомая и неизменная спутница. Поэтому спасать меня от нее бесполезно.       — Глупости, — темный силуэт дернул головой, отрицая замечание Киллиана по поводу его бессонницы. — Бессонница — не ваша спутница. Она неотъемлемая спутница вашей тревожности. Просто рядом с вами нет человека, с которым было бы спокойно.       — Ты рассудителен не по годам, — Киллиан усмехнулся проницательности парня и его рассуждениям, в которых все же была доля правды, поднялся с уютных подушек и уселся в углу дивана так, чтобы лучше видеть своего собеседника. — Давно работаешь в «Морган Стенли»?       — В апреле будет… — парень запнулся, скорее всего, производя подсчеты, — …три года.       — Три года? — Киллиан даже подался вперед, наваливаясь на спинку дивана. — Тогда почему о тебе не знает доктор Свон?       — Эта та, что Спасительница? — Питер спустил ноги с подоконника и, оперевшись на него руками, развернулся к Киллиану. — А почему она должна обо мне знать?       — Ну, наверное, потому, что она курирует вашу группу… Или ты тот самый таинственный протеже Мистера Сказочника, о котором она только слышала, но никогда не видела? И почему Спасительница?       — Спасительница — потому что спасает жизни, борясь за них до последнего, — плечи темного силуэта дернулись от очевидности ответа. — И да, именно от Мистера Сказочника я получил ключ от всех дверей, — Питер кивнул, подтверждая версию Киллиана. — И от него же я получаю имена ребят, с которыми должен поработать. А моя таинственность — это всего лишь условие игры. Все просто делают вид, что меня не видят. Но вы, видимо, недавно здесь работаете и всего этого не знали и чуть было не испортили мне сегодня всю игру.       — Понятно, — Киллиан замолчал, размышляя над услышанным, хотя на самом деле ему было ни черта не понятно. — Ты где-то учишься?       — Нью-йоркская Киноакадемия. Второй год изучаю актерское мастерство.       — Теперь понятно, откуда такая убедительность образа, — Киллиан хмыкнул и пристроил голову на сложенные на спинке дивана руки. — Получается, что тебе около девятнадцати?       — Две недели назад исполнилось двадцать.       — Не может быть… Ты выглядишь значительно моложе, — Киллиан и правда думал, что его собеседник совсем юный мальчик.       — Я знаю, — в голосе появились веселые нотки. — Но это мне только на руку. Помогает быстрее сближаться со своими подопечными.       — Значит, не взрослеющий мальчик Питер Пэн… — Киллиан в очередной раз удивился проницательности Мистера Сказочника, с которой тот подбирает сказочные образы для своих подчиненных. — А у Питера Пэна есть настоящее имя?       — Конечно.       — И какое же?       — Предположим… — пауза, прежде чем произносится имя, — …Джеймс.       — А фамилия, конечно же, Барри, — что-то подсказывало Киллиану, что парень сказал ему ненастоящее имя, а имя писателя, написавшего книгу про Питера Пэна.       — Не-е-е-т, — тихий переливчатый смех. — МакКуин. Моя фамилия МакКуин.       — Я рад, что наконец познакомился с тобой, Джеймс МакКуин. А меня зовут Киллиан Джонс, — он протянул руку для рукопожатия, совсем ни на что не рассчитывая.       — Я знаю. Темный силуэт соскользнул с подоконника, и через мгновение рука Киллиана дрогнула, когда он ощутил в своей ладони пальцы. Тонкие, прохладные и… как будто полупрозрачные. И эта полупрозрачность притягивала взгляд и завораживала своей неестественной хрупкостью. Джеймс МакКуин, словно что-то почувствовав, быстро одернул руку, и Киллиан вскинул глаза на парня. Света настольной лампы едва хватало, чтобы рассмотреть черты лица Питера Пэна, ставшего всего лишь за какой-то час его персональным наваждением. У этого наваждения уже не было того холодного и колкого взгляда, который буквально пригвоздил Киллиана возле сестринского поста. Теперь теплая зелень глаз обволакивала коконом безмятежности и, казалось, убаюкивала. Киллиану хотелось разговаривать с этим мальчиком и слушать его спокойный с цепляющими вибрациями голос. Несмотря на его кажущуюся призрачность, хотелось прикасаться к нему, чтобы ощущать его материальность. Хотелось удержать его рядом с собой как можно дольше. Потому что рядом с этим мальчиком Киллиану впервые, наверное, даже за всю его жизнь, было спокойно.       — Мне пора, — взгляд парня стал настороженным и будто обращенным в себя.       — Не уходи, — этого призрачного мальчика, которому совершенно не подходило имя Джеймс, Киллиану хотелось схватить за руку, чтобы удержать, но он рискнул только попросить. — Останься.       — Мне и правда пора, — губы парня дрогнули изломанной улыбкой. — А вам нужно поспать, доктор Джонс. И не беспокойтесь. В вашем отделении этой ночью ничего не случится.       — Не называй меня — доктор Джонс, — Киллиан вдруг зевнул и почувствовал, как его веки разом потяжелели. — Меня зовут Киллиан.       — Хорошо, Киллиан, — закушенная губа, чтобы сдержать улыбку. — Но вам все равно нужно поспать.       — Ты придешь еще? — глаза закрылись, а голова сама пристроилась на сложенные руки.       — Приду… Киллиан улыбается, когда слышит шепот на периферии затуманенного навалившейся сонливостью сознания.       — Приходи, когда захочешь, в любое время. Только в следующий раз не «выкай», пожалуйста. Чувствую себя каким-то стариком, — он все еще пытается удержать рядом свое персональное наваждение.       — Не буду… Киллиану слышится веселость в нотках отвечающего ему голоса, и он сам улыбается. Он постепенно погружается в темноту сновидения, и привычная тревожность распахивает свои приветливые объятия. Но во сне чьи-то прохладные губы касаются его лба, и тревожность уходит, уступая место абсолютному покою…

Tyrone Wells — More

      Доктора Джонса разбудила Роуз. Вернее, она еле растолкала его. Забеспокоилась, когда он не появился утром на сестринском посту, чтобы передать свое дежурство вернувшейся доктору Фишер, и пришла убедиться, что с доктором Джонсом все в порядке. С Киллианом все было более чем в порядке — он с удивлением обнаружил, что проспал целых шесть часов. Впервые за вот почти два года. Безо всяких снотворных. Даже ломота в теле от неудобной позы, в которой он заснул на диване, его не расстроила. Как и то, что его бионический протез, не получив подзарядки, бездействовал. Как знак того, что рабочая неделя закончилась и пора бы отдохнуть. Киллиан даже усмехнулся этой мысли. Он быстро привел себя в порядок, сдал отделение доктору Фишер, попросил Роуз выяснить — на месте ли Мистер Сказочник. У Киллиана были к нему кое-какие вопросы относительно его протеже, и он хотел напроситься на встречу с ним. Но потом передумал, потому что вспомнил об очередном сеансе психоанализа с доктором Хопером, который отменять было нельзя. Да и не нужно. Наоборот, Киллиану хотелось рассказать Арчибальду, что Питер Пэн оказался реальным, что он разговаривал с ним, но самое главное — у него появился сдвиг в отношениях с бессонницей. И в то же время Киллиану казалось, что если он хоть кому-то расскажет о мальчике, с которым, наконец, познакомился этой ночью, то больше никогда его не увидит. Доктора Хопера меньше всего интересовало — удалось ли Киллиану разыскать того загадочного парня, о котором они говорили две недели назад. Психиатра гораздо больше волновал сон его пациента.       — Давай еще раз, Киллиан… — доктор Хопер задумчиво потер подбородок. — Ты сегодня проспал около шести часов, не прибегая к снотворному. Возможно, ты проспал бы и больше, если бы тебя не разбудила медсестра. Тебе что-то снилось?       — Вроде бы нет… — Киллиан постарался вспомнить хоть что-то из своего сна. — Просто темнота. Но в этой темноте мне было спокойно, Арчи.       — Удивительный прогресс… — доктор Хопер откинулся на спинку кресла и потер переносицу. — Я впервые сталкиваюсь с таким в своей практике. Но в любом случае должна быть или определенная последовательность, которая привела к такому результату, или что-то, что стало своеобразным «якорем» для твоего сознания. И надо сказать, это довольно мощный «якорь», потому что он удержал в стабильности и твое подсознание. Есть какие-то мысли, что это может быть? Мысли у Киллиана Джонса были, но он решил не делиться ими со своим психиатром. А что он должен был сказать Арчибальду? Что все его мысли занимает мальчишка, который младше его почти вдвое? Не хватало, чтобы Хопер еще и по этому поводу ковырялся в его мозгах, выискивая причины внезапно возникшего и конечно же патологического с точки зрения психиатрии интереса. Киллиан ничего не рассказал о своей заинтересованности и сестре. Хотя за традиционным субботним семейным ужином его так и подмывало расспросить Редж и Эмму — что они знают о Джеймсе МакКуине? За три года они по любому должны были пересечься. Может, Джеймс примерял разные образы, и они знакомы с ним не как с Питером Пэном. Особенно Эмма, которую Джеймс назвал Спасительницей. Спасительница… Какое, однако, верное определение для врача-реаниматолога.       — Что-то твой братец сегодня какой-то задумчивый… — Эмма подперла голову рукой и взглянула на Киллиана, безучастно чиркающего вилкой по давно опустевшей тарелке.       — Он еще и не особо разговорчивый, — Реджина тоже смотрела на брата, который, казалось, не замечал их внимания. Киллиан и на самом деле не слышал их обсуждения собственной персоны, потому что был занят своими мыслями… Интересно, а в выходные Джеймс МакКуин бывает в «Морган Стенли»? Киллиан вспомнил, что Джеймс обещал прийти еще. И еще вспомнил, как говорил, что будет ждать его в своем кабинете в любое время. А вдруг он придет сегодняшней ночью?       — Я конечно привыкла, что ты игнорируешь неудобные для себя вопросы, — Реджина осторожно вытащила вилку из руки Киллиана и забрала его тарелку, чем все же привлекла его внимание. — Так вот. Для тех, кто не услышал, повторяю. Нил забрал Генри с ночевкой. И мы с Эммой, как свободные от семейных обязательств, собираемся сегодня немного оторваться в одном не совсем обычном клубе. Не хочешь с нами? Развеешься, расслабишься и проверишь заодно свою ориентацию.       — Мне кажется, или твое предложение попахивает провокацией и сводничеством? — Киллиан саркастично дернул бровью.       — Мы просто приглашаем тебя хорошо провести время.       — Спасибо, конечно, за приглашение, но нет, — Киллиан мотнул головой и резко поднялся. — И знаете… Мне нужно бежать. Вспомнил, что кое-что забыл в больнице. Никто в «Морган Стенли» не удивился появлению доктора Джонса субботним вечером. Семьи у него не было, подружки тоже. Поэтому пять дней в неделю он проводил в стенах больницы. А вернее — пять суток. И нехотя уходил домой на выходные. Медсестры шутили между собой, что доктор Джонс был женат на своей работе. Но все прекрасно понимали, что все дело было в его одиночестве. А одиночество было следствием его неполноценности. Киллиана Джонса нельзя было назвать общительным, потому что его общение с коллегами было ограничено только рабочими интересами. Свои же личные интересы доктор Джонс ни с кем, кроме Арчибальда Хопера, не обсуждал. Он привык к заинтересованным взглядам. Но интерес в людях вызывал не он, а его фантастический протез. Он ни с кем не сближался, предпочитая держать дистанцию. О нем ходили противоречивые слухи. Многие считали его зазнавшимся выскочкой и заносчивым снобом. И лишь те, кому доводилось лично общаться с доктором Джонсом, понимали, что причина его нелюдимости пряталась в глубине переживаний, что он отличается от других и что общество относится с настороженностью к любой неполноценности. И лучше быть подальше от этого общества. Но иногда Киллиан Джонс думал о том, что ему в принципе было бы плевать на это самодовольное своей полноценностью общество, если бы в его жизни появился тот, кто принял бы его таким, какой он есть — с искалеченным телом и изломанной душой. Кому бы он мог довериться и открыться. И кто не смотрел бы на него с жалостью.

George Michael — Moment With You

      — Ты что, и живешь здесь? Голос, раздавшийся за его спиной совершенно неожиданно, вырвал Киллиана из очередных нерадостных размышлений.       — Питер! — Киллиан отвернулся от окна и, развернувшись к собеседнику, присел на подоконник. — Вернее, Джеймс, ты снова напугал меня. Что за манера — являться вот так, без предупреждения?       — Прости, — парень обезоруживающе улыбнулся и уселся на поручень дивана. — Не думал, что ты такой пугливый. В следующий раз буду стучать, прежде чем зайти. И знаешь, зови меня лучше Питером. За три года я привык, что в «Морган Стенли» меня зовут именно так.       — Имя Питер тебе подходит куда больше, чем Джеймс, — Киллиан кивнул своему наблюдению. — Так ты работаешь и по выходным?       — Я работаю, когда во мне появляется необходимость, — ширина диванного поручня позволяла устроиться на нем с комфортом, и Питер, закинув ноги на поручень, перекрестил их и, подтянув их к себе руками, уселся в позе, которую в йоге называют «позой лотоса». — А что тебя привело на работу в выходной день, когда ты должен быть дома, с семьей?       — У меня нет семьи, — Киллиан сложил на груди руки, будто защищаясь от заданного вопроса. — Кроме сестры и ее семьи, у меня никого нет, — он отвернулся к окну.       — Понятно… — Питер, понимая, что задел своим вопросом слишком личное, раздосадовано закусил губу. — Но дом-то у тебя есть?       — Квартира, которую мне во временное пользование предоставила сестра.       — И все же субботний вечер ты предпочел провести не в уютной квартире, а в рабочем кабинете.       — Ну, во-первых, в моей квартире не так уютно, — Киллиан снова развернулся к собеседнику, и ему показалось, что тот не сидит на поручне, а как будто завис в воздухе. Конечно, такой эффект давал полумрак, царящий в кабинете, но Киллиан все же зажмурился и слегка потряс головой, чтобы развеять эту иллюзию. — А во-вторых, я надеялся увидеться с тобой.       — Зачем? — легкий наклон головы и заинтересованный взгляд.       — Я не знаю, — Киллиан пожал плечами. Он на самом деле не понимал своих чувств к этому мальчику. — Может, чтобы просто поговорить?       — И о чем ты хочешь поговорить на этот раз? — левая бровь изогнута вопросительной дугой, а в прищуре глаз — блеск любопытства.       — Расскажи мне о себе.       — Я даже не знаю, что тебе рассказать…       — Расскажи все, что посчитаешь нужным, — Киллиан подошел к дивану, уселся в противоположном от Питера углу и, привалившись к подушкам спинки, подпер голову рукой.       — Ну, кое-что ты обо мне знаешь, — Питер развернулся и, свесив одну ногу, стал болтать ею в воздухе.       — Тебе двадцать, ты студент-второкурсник и почти три года работаешь в «Морган Стенли». Получается, что ты начал здесь работать, когда еще учился в школе. Как ты вообще сюда попал?       — Мама работала в одной из больниц Колумбийского Университета и была хорошо знакома с Мистером Сказочником. Поэтому — да, я его протеже.       — Почему была? С ней что-то случилось? Питер опускает голову. Он молчит и перебирает шнуровку своего сапога тонкими обескровленными пальцами.       — Не рассказывай, если не хочешь, — Киллиану хочется пересесть поближе, накрыть ладонью подрагивающие пальцы и заглянуть в его глаза.       — В тот день они возвращались домой из Бостона. Я не поехал с ними, был занят на репетиции школьной Рождественской постановки… Питер так и не поднимает головы, когда начинает говорить, и Киллиан, слушает его, затаив дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Спокойствие в голосе парня абсолютно не вяжется с нервным подергиванием его пальцев. Он рассказывает, что в тот день его мама была за рулем, не справилась с управлением на обледеневшей трассе, и машину занесло под тяжелый лесовоз. Отец и младшая сестренка погибли на месте, а маме повезло — на ней не было даже царапины. Только состояние глубокого шока, от понимания, что она убила свою семью. Груз вины оказался непомерным, и мама сначала, что называется, ушла в себя, а потом пыталась покончить с собой. Нет, она жива и относительно здорова. Но вот уже почти три года Аманда МакКуин находится в психиатрическом отделении Пресвитерианской больницы, где и работала. Нет, не врачом. Старшей медсестрой. Иногда он ее навещает, и когда она «видит» его, они общаются. В общем, при живой матери он все равно почти что сирота.       — Мне очень жаль, Питер, — Киллиан знает, каково это потерять семью. — Я знаю, что никакие слова не приносят облегчения. И даже пресловутое — «на все воля божья». Потому что…       — Потому что бог тут ни при чем, — в глазах Питера какая-то бездонная и немного пугающая темнота, от которой Киллиану становится не по себе. — Просто каждому отпущен свой срок. Темнота в глазах парня постепенно рассеивается, когда он продолжает свой рассказ. В «Морган Стенли» он работает в свободное от учебы время, обычно ночью, чтобы оплачивать мамино пребывание в психиатричке и ее лечение. Их дом в Нью-Джерси банк забрал за задолженности по выплатам. Правда, часть выплаченной суммы вернули. Этого хватило на оплату трех лет обучения в Академии Кинематографии. Пару раз в месяц перепадают разовые подработки, и денег на жизнь, в общем-то хватает.       — Почему тебе не помогают родственники? — Киллиан и предположить не мог, что услышит настолько трагичную историю, затмевающую его собственную трагедию. В семнадцать лет от такого можно просто-напросто сломаться.       — У меня их нет, — снова склоненная голова и сосредоточенное ковыряние шнуровки сапога.       — Так не бывает.       — Бывает. Но у меня есть Феликс, — Питер вскинул голову и улыбнулся.       — Кто этот Феликс? — Киллиан еще не знал, кем приходится Питеру упомянутый парень, но нахмурился от предположения.       — Когда банк прислал уведомление о выселении, Мистер Сказочник устроил меня в приют. Он называется «Город мальчиков», и там действительно живут одни мальчишки. А Феликс работает там воспитателем. Так получилось, что мы с ним быстро сдружились, и он забрал меня к себе. И вот уже почти три года мы живем с ним вместе.       — В смысле… — предположения Киллиана все же оказались верны, и он почувствовал, как будто что-то оборвалось внутри и запуталось, барахтаясь в солнечном сплетении и вызывая приступ необъяснимой тошноты.       — В том смысле, что он мой друг, — Питер широко улыбнулся. — Самый близкий друг. Я бы даже сказал, что он мне как брат. За квартиру, которую мы снимаем, платит Феликс. Он знает, что почти все мои деньги уходят на содержание мамы, и даже слышать ничего не хочет, когда я заговариваю о своем участии в оплате жилья. А еще он потрясающе готовит… — на протяжении всего рассказа о своем друге Питер тепло улыбается и не дергает шнуровку на сапоге. И Киллиан думает, что, видимо, этот Феликс тот самый для Питера человек, с которым рядом спокойно. — Иногда нам приходится туговато, но мы выкручиваемся. Феликс подрабатывает репетиторством — по образованию он учитель английского и литературы. Меня выручает мое актерство, которое, бывает, что приносит и неплохой доход. Изредка, но все же. И еще я иногда помогаю Феликсу в приюте. Знаешь, тамошние мальчишки те еще сорванцы, — тихий переливчатый смех. — Феликс называет их Потеряшками… Киллиан, уперевшись подбородком на сложенные на спинке дивана руки, не отрываясь смотрит на мальчика, которого он считал странным, но на самом деле он удивительный. После всего пережитого и переживаемого не опустить руки, к чему-то стремиться и сохранить в себе такую жизнерадостность. Он слушает, как Питер рассказывает о Феликсе, что оказался всего лишь другом, о мальчишках-потеряшках, об их проделках и посиделках у костра, которые они иногда устраивают на заднем дворе приюта, о том, что мальчишки любят слушать истории, которые рассказывает им Феликс. А он знает их бесчисленное множество — учитель же литературы как-никак…       Полумрак кабинета рассеивается, и Киллиан обнаруживает себя в несколько странном месте. Яркие языки пламени жадно набрасываются на поленья, которые периодически подбрасывают сидящие вокруг костра мальчишки — разных возрастов, разной внешности и разнообразных характеров. Но их всех объединят один и тот же знак, больше похожий на метку. Заключенная в круг буква «N», которая обычно проставлена на тыльной стороне какой-либо из ладоней. У Киллиана на совершенно целехонькой левой руке, тоже есть такая метка. Он водит пальцами по чуть выпуклым контурам своей метки и наблюдает за мальчишками. Они галдят, перебивают друг друга, чтобы рассказать свою самую страшную историю, и громко хохочут, когда очередная страшилка оказывается почти что анекдотом. Киллиан знает всех мальчишек, но только не помнит имен. Не успевает запоминать, потому что они долго не задерживаются. Появляются на вечер другой и исчезают. И это нормально. Здесь так заведено. Такие правила. Не исчезает только Феликс, который неизменно сидит напротив Киллиана. Их разделяет пламя костра, но Феликс не спускает с него своих зеленых глаз, со сполохами огня отражающегося в них костра. Он буквально буравит Киллиана своим проницательным взглядом, и Киллиан не остается в долгу и изучающе рассматривает парня. У Феликса утонченные черты лица, почти аристократичные, и блуждающая загадочная улыбка. Киллиану парень симпатичен. А вот Феликсу, Киллиан почти в этом уверен, он не нравится, и не понимает почему. Но все становится на свои места, как только возле костра появляется Питер. Он шутливо лохматит светлые волосы Феликса, усаживается рядом с ним и прижимается к его плечу щекой, делая вид, что заинтересованно слушает болтовню мальчишек. На самом деле он не сводит глаз с Киллиана, а Киллиан с него. Они будто ведут молчаливый диалог. Словно что-то хотят сказать друг другу, но не решаются. И в какой-то момент Питер отводит взгляд, поднимается и молча уходит в темноту, в сторону шуршащего волнами океана. Киллиан провожает его взглядом. Он хочет пойти следом, но чувствует, как сквозь танцующие в причудливом танце языки пламени костра ему буквально не дает подняться пристальный взгляд Феликса. Киллиана тянет уйти вслед за Питером в темноту, но он так и не решается поддаться соблазну. Феликс по-прежнему не отводит от него своего взгляда, а потом вдруг улыбается ему и поднимает глаза на ночное небо. Он как будто подает какой-то знак, и, проследив за его взглядом, Киллиан замечает на темном небе тусклую, еле мерцающую точку, которая внезапно вспыхивает и становится яркой звездой, пульсирующей в такт с его сердцем.