Он был моим мальчиком

      Воскресное утро ворвалось в кабинет доктора Джонса солнечным светом, бесцеремонно вторгшемся в его налаживающиеся отношения со сном, и от этого ослепляющего настырства Киллиану пришлось прикрыть рукой глаза, которые ему открывать совершенно не хотелось. Он повернулся на бок, рассчитывая поспать еще немного, подоткнул плечом подушку, немного поерзал по ней головой, устраиваясь поудобнее, и натянул на себя плед так, чтобы укрыться от жизнерадостности утреннего солнца. Но вместо того, чтобы продолжить свой сон, Киллиан резко открыл глаза, с недоверчивостью покосился на укрывающий его плед, а потом, приподнявшись на локте, с недоумением уставился на подушку. Он точно помнил, что не доставал из шкафа ни плед, ни подушку. Последнее, что ему запомнилось, было то, как он сидел в углу и, привалившись к спинке дивана, не отрывал взгляда от шевелящихся губ Питера, который, улыбаясь, рассказывал ему о Феликсе и мальчишках-потеряшках, обитающих в одном из городских детских приютов. И не мудрено, что все они приснились Киллиану, пусть даже в несколько странной интерпретации. Доктор Джонс был уверен, что он снова, как и во время их первой с Питером беседы, уснул сидя, приткнувшись к диванным подушкам. Но кто-то с комфортом уложил его на диване — с подушкой и пледом. Киллиан откинулся на подушку и улыбнулся, потому что ему казалось — он знал, кого должен благодарить за свой комфортный сон.

Poets Of The Fall — Morning Tide

Он уставился в потолок и, рассматривая солнечные блики, мысленно перебирал варианты благодарности. Ему хотелось выразить свою благодарность как-то существенно, возможно даже материально, учитывая то, что получатель — оставшийся без родительского попечения парень, еле сводящий концы с концами. И Киллиану хотелось ему как-то помочь, облегчить парню жизнь, в которой, судя по его рассказу, почти не оставалось ни времени, ни средств на отдых, развлечения и прочие радости жизни. Но в то же время, что-то подсказывало Киллиану, что его ночной собеседник слишком гордый, чтобы принять помощь в денежном эквиваленте. Что это даже если и не оскорбит парня, то почти наверняка заденет, и он прекратит их только-только начавшееся общение. Но от подарка, возможно, он и не откажется. Киллиан вспомнил, как Питер говорил, что у него две недели назад был день рождения. И это был хороший повод, чтобы сделать ему существенный подарок. Осталось только определиться с формой будущего подарка. Будь Питер девушкой, Киллиан не испытывал бы затруднений. Бурлящая скоротечными отношениями прошлая жизнь научила его неплохо разбираться в женской психологии. Он частенько делал презенты своим пассиям, с кем состоял в отношениях. Пусть даже временных и бесперспективных. Приличная зарплата ведущего нейрохирурга одного из лучших Медицинских Центров Калифорнии и благодарные в основном богатые пациенты доктора Джонса обеспечивали ему высокий уровень дохода и материальную стабильность. И он мог себе позволить делать дорогие подарки. В основном своим временным подружкам Киллиан дарил брендовое шмотье, дорогие украшения, часы, отдых на престижных курортах, а бывало, что даже машины. Все зависело от того, насколько длительным был период таких отношений. В принципе, он был довольно щедрым человеком. Правда, стоимость презентов была эквивалентна получаемому от отношений удовлетворению. И вся его щедрость была не от души, потому что был уверен — никому не была нужна его душа, а вот его положение в обществе и материальный достаток — очень даже. Впрочем, Киллиана Джонса это вполне устраивало. Он не собирался открывать душу кому бы то ни было. Ему было наплевать на чужие души тоже. И его щедрость просто-напросто оплачивала покупку очередного красивого тела для временных отношений, в которых он был исключительно пользователем, диктующим свои условия. И Киллиан считал, что имеет на это право, раз оплачивает чьи-то капризы и желания. Но как только желания переходили допустимые им границы, а отношения начинали его тяготить, он не раздумывая рвал их, откупаясь каким-нибудь щедрым подарком. Он никогда никого не любил и ни к кому не привязывался. Почти все временные подружки Киллиана Джонса считали его бездушной тварью, он же их — продажными жадными суками, которые, как только понимали, что у них нет перспектив совместного будущего, старались урвать кусок послаще и побольше. И в общем-то, это было нормально — он пользовал, его пользовали. Такие взаимоотношения, больше похожие на взаимовыгодное сотрудничество, Киллиана даже забавляли. До поры, до времени. Пока с ним не приключилась беда, перевернувшая всю его жизнь, а заодно перетряхнувшая жизненные ценности и отношение ко многим вещам… И если раньше своей щедростью Киллиан Джонс по сути откупался от отношений, как только они грозились перерасти во что-то серьезное, то сейчас ему самому хотелось занять значимое место в жизни почти незнакомого парня, который запал ему в… душу. Киллиан провел полдня в одном из известнейших нью-йоркских универмагов, изучая ассортимент мужских отделов, начиная с одежды и обуви и заканчивая аксессуарами, чего, надо сказать, не делал со времен беспечной и хорошо обеспеченной жизни в солнечной Калифорнии. Когда-то он неплохо разбирался в модных тенденциях и направлениях. Был падок на бренды, дорогие аксессуары и не менее дорогой парфюм. Он всегда выглядел на миллион. Был одет стильно и со вкусом. Ярко и броско. И если раньше своим внешним видом он добивался эффектности, то сейчас в одежде больше ценил простоту, удобство и неприметность. Он больше не продумывал свои образы, тщательно подбирая вещи. И хотя приверженность к любимым брендам Киллиан все же сохранил, он редко приобретал новые вещи. А если что-то и покупал, то это были простые модели и неяркие цвета. И дело было не в материальном достатке. По меркам того же Нью-Йорка он был довольно обеспеченным человеком, и мог себе позволить потратиться на полное сезонное обновление гардероба. Но он больше не заботился о себе как раньше и со временем утратил свою индивидуальность и вкус. Вплоть до того, что почти перестал различать цвета и запахи. Его психиатр связывал это с утратой вкуса к жизни в целом. И с Арчибальдом Хопером Киллиан был, в общем-то, согласен. Возможно, если бы он выбирал что-то для себя, то ничего бы и не изменилось. Но его целью в этот раз было — найти что-то особенное для другого человека. Он неспешно бродил между стеллажей и вешал и ловил себя на том, что цепляется взглядом за яркие цвета и необычные модели, выхватывая их из ничем не приметных, которые предпочел бы выбрать для себя. Раньше, например, он и не обратил бы внимания на джемпер — темно-синий, но со вставками характерной для бренда расцветки, что делало вещь приметной и несколько вызывающей. Или красный пуховик, который, несомненно, выделял бы своего обладателя из непримечательной серости толпы. Киллиана притягивали не только цветные пятна, но и запахи, которые его обоняние снова улавливало: хорошо выделанная кожа ремней, портмоне и качественной обуви; новизна и свежесть хлопковых рубашек и чуть щекочущий ноздри специфический шерстяной запах пиджаков из кашемира и твидовых пальто. Вот только во всем этом великолепии он видел вовсе не себя… Он абсолютно все мысленно примерял на парня, которому совершенно не шло имя Джеймс. И Киллиану хотелось накупить ворох вещей. Не в качестве подарка, а просто так. Но побоялся, что его жест будет неуместен и неправильно расценен. Подарить же он хотел что-то такое, что постоянно напоминало бы о нем. И итоге Киллиан остановился на часах, выбрав качественный, но не слишком дорогой бренд. Он вернулся в больницу ближе к вечеру и рассчитывал преподнести Питеру свой презент во время их ночной встречи, на которую надеялся. Но понял, что его планам не суждено было сбыться, когда буквально столкнулся с Питером у выхода в приемное отделение.       — Ты уходишь или только пришел? — Киллиан окликнул парня, который, как ему показалось, был погружен в свои мысли, поэтому не заметил его.       — Доктор Джонс, — Питер отвлекся от своих мыслей и вскинул голову. — Добрый вечер и до свидания. Сегодня во мне никто не нуждается, поэтому — да, ухожу пораньше.       — Жаль, — Киллиан вздохнул. — Я думал, ты снова заглянешь ко мне. Поболтать и так… — он неопределенно пожал плечами.       — Прости, — Питер проводил взглядом заходящих внутрь здания людей и, переключив снова свое внимание на Киллиана, виновато улыбнулся, — но вечер воскресенья я всегда провожу с Феликсом и его подопечными. И уже пообещал им, что приеду через полчаса.       — Понятно… — Киллиан окинул взглядом парня — поверх все того же костюма Питера Пэна было накинуто что-то напоминающее драповое пальто. Старомодного фасона, с капюшоном, из местами потертого темно-серого сукна. Ни шапки, ни теплой обуви… — На улице прохладно, а ты слишком легко одет. Не замерзнешь?       — Не-е-е-т, — Питер закусил губу, сдерживая улыбку. — Не успею. Феликс должен с минуты на минуту подъехать на машине, чтобы забрать меня, поэтому я должен бежать. Увидимся, Киллиан, — он махнул рукой и прежде, чем Киллиан успел ему что-то сказать, развернулся и торопливым шагом направился в сторону метро.       — Ты придешь завтра?       — Если будет время, — парень обернулся на ходу и усмехнулся саркастично-кривоватой улыбкой своего сказочного персонажа. Киллиан хотел ему сказать, что будет ждать его, но на мгновение отвлекся на пронзительный вой сирены скорой, подъехавшей к приемному отделению, и потерял из виду парня, который словно растворился в сумерках вечерней улицы. Он еще какое-то время смотрел в направлении, куда ушел Питер, обдумывая то, что увидел и услышал… Никакой Феликс не подъедет ни на какой машине. Ее просто-напросто у Феликса нет — Питер рассказывал, что они, конечно, не бедствуют, но с трудом сводят концы с концами. И парень спешил в сторону метро, чтобы не замерзнуть в своем куцем пальтишке и бутафорских сапогах. И у него бескровные и прохладные пальцы, а сам он бледный настолько, что кажется призрачным, оттого, что он все время мерзнет. И он слишком гордый, чтобы признаться, что ему не хватает денег на то, чтобы купить теплые вещи. И Киллиан будет выглядеть просто идиотом со своими брендовыми и довольно дорогими по меркам бедного студента часами, которые намеревался подарить. Он вернулся в «Морган Стенли» ближе к полуночи, груженый пакетами с фирменным логотипом универмага «Мэйсис», в которых были не только красный пуховик и джемпер с вызывающими вставками, но и теплые кроссовки, рассчитанные на холодную погоду, а еще пара джинсов, термобелье, перчатки, шапка и кое-что по мелочи. И все это Киллиан собирался вручить Питеру Пэну, как только он появится. Но Питер не появился ни в понедельник, ни ночью вторника, ни днем. Киллиан забеспокоился и попытался разыскать его, заходя под благовидным предлогом в разные отделения, но все его попытки оказались безуспешными.

Skillet — Falling Inside The Black

      Питер разыскался сам под утро среды, буквально ураганом ворвавшись в его кабинет и ошарашив своим требованием.       — Останови ее, Киллиан! — обычно спокойный парень в этот раз чем-то взволнован. В глазах Питера лихорадочный блеск, а самого его трясет как от озноба, и первое, что приходит на ум доктора Джонса, что он все же заболел. — Она должна отпустить его! Его время закончилось, но она не дает ему уйти и продолжает терзать его! Скажи ей, чтобы она остановилась! Она уже не спасет его! Их как всегда разделяет полумрак, а еще рабочий стол, но Киллиан вдруг понимает, что глаза парня блестят не от лихорадки, а от застилающих их слез — Питер Пэн почти плачет. И трясет его не от озноба, а от набирающей обороты истерики, которую нужно остановить, пока она не закончилась нервным срывом.       — Я не понимаю, о чем ты говоришь, Питер? Кого я должен остановить?       — Сару Фишер, черт ее подери! Она сейчас реанимирует Филиппа.       — Ты говоришь о Филиппе Барроу? — Киллиан теряется от такой новости, потому что хорошо помнит диагноз двенадцатилетнего пациента, но Питер кивает и совершенно по-детски шмыгает носом, словно вот-вот заплачет. — Успокойся, Питер. Я понимаю, что ты волнуешься за своего подопечного. Но доктор Фишер врач высшей категории, и я уверен — она знает, что делает, и с Филиппом все будет в порядке.       — Ты не понимаешь! С ним будет все в порядке, если она отпустит его! Филипп умер! А она безуспешно реанимирует его уже почти полчаса! Полчаса, Киллиан!!! — парень срывается на крик, чтобы доктор Джонс наконец услышал его. — Она не отпускает его, потому что считает себя виноватой в том, что случилось. Но в том, что Филипп умер, ее вины нет, — Питер вздрагивает, будто электрический разряд проходит через него. — Господи, еще немного и она прожжет в нем дыру чертовым дефибриллятором… — он обхватывает себя руками и, кусая губы, отчаянно шепчет: — Пожалуйста, Киллиан, останови ее. От текущих по щекам Питера слез Киллиану становится не по себе — у парня ни один мускул на лице не дрогнул, когда он рассказывал о пережитой личной трагедии, но оплакивает почти незнакомого мальчика. Здесь что-то не так…       — Где они?       — В его палате… Расстояние от своего кабинета до отделения неврологии Киллиан преодолевает торопливым шагом, и уже возле сестринского поста слышит доносящийся с конца коридора и красноречиво говорящий о состоянии пациента самой дальней платы приглушенно-надрывный ровный звук аппаратуры и голос доктора Фишер, отдающий монотонные команды.       — Еще раз. Двести джоулей.       — Готово!       — Руки! Звук разряда дефибриллятора и убийственно-ровный писк аппаратуры, фиксирующей отсутствие каких-либо признаков жизни у Филиппа Барроу. И Киллиан срывается на бег.       — Еще раз! На двести пятьдесят!       — Но, доктор Фишер…       — Я сказала — еще раз!       — Заряжаю, — в голосе ассистирующей медсестры безысходность. — Готово.       — Руки! Доктор Фишер решительно заносит «утюжки» над грудью пациента, за жизнь которого борется уже больше получаса, хотя знает, что нарушает временные рамки, допустимые протоколом проведения реанимационных мероприятий.       — Хватит! Ладонь, затянутая в черную кожу, подныривает под «утюжки» дефибриллятора и закрывает обожженную разрядами грудь мальчика.       — Я здесь сегодня дежурный врач. И я буду решать, когда хватит. Уберите руку, доктор Джонс, — Сара не смотрит на того, кому адресован ее по сути приказ.       — Нет, — теперь Киллиану становятся понятны переживания Питера — Сара Фишер, что называется, вошла в раж и не остановилась бы сама. — Вы же квалифицированный врач, Сара. И понимаете, что если пациента не удалось оживить в течение тридцати минут, то его следует отпустить.       — Уберите руку, — и не приказ, и не просьба… Тихое злобное шипение сквозь зубы. — Я не дам ему уйти.       — Доктор Фишер, посмотрите на меня, — Киллиан все же рассчитывает достучаться до коллеги, но та не реагирует на его просьбу, и тогда он повышает голос. — Сара! Посмотрите на меня! — женщина вскидывает голову, и Киллиану удается зацепиться за ее не совсем адекватный, но до боли знакомый взгляд, граничащий на грани безумия. — Когда-то я тоже вот также бился за жизнь пациента, не желая признавать свое поражение в борьбе со смертью. Я был уверен, что смогу вернуть к жизни своего пациента. Я так увлекся, что мне было плевать на то, что, скорее всего, он вернется социально мертвым. Для меня было главным — выиграть схватку со смертью. Меня тогда остановил вопрос коллеги… В чем отличие между врачом и богом? — Киллиан смотрит Саре Фишер в глаза, явно ожидая от нее ответа, но та непонимающе хмурит брови, и Киллиан сам отвечает на свой вопрос. — Бог знает, что он не врач, — время будто бы останавливается на те несколько секунд, что они смотрят друг другу в глаза, но во взгляде доктора Фишер все же мелькает осознание услышанного, и Киллиан осторожно перехватывает из ее рук «утюжки» и передает медсестре. — Объявляйте, доктор Фишер.       — Родители Филиппа сказали, что в последнее время он жаловался на головные боли, и я предложила оставить его у нас еще на несколько дней, чтобы понаблюдать и обследовать. Они доверили мне своего ребенка, а я… — пауза и тяжелый вздох… — Время смерти — пять часов сорок шесть минут. Сара Фишер отдала распоряжение о вскрытии, для установления точной причины смерти своего пациента, и, ни на кого не глядя, вышла из палаты, а Киллиан задержался, чтобы переговорить с медсестрами, что ассистировали доктору Фишер. Он узнал, что за все время пока Филипп находился в отделении, он ни на что не жаловался, анализы и проведенные обследования ничего особенного не показали. Что утром ему должны были сделать МРТ головы и, если все в порядке — выписать домой. Что во время вечернего обхода с Филиппом было все в пределах нормы, а около пяти утра датчик сатурации оповестил об участившимся пульсе и падении уровня насыщения крови кислородом. Мальчика нашли лежащим на полу в нескольких шагах от окна. Бог его знает, зачем ему посреди ночи понадобилось подходить к окну… Он был без сознания, пульс на сонных артериях прощупывался плохо, дыхание было слабым и поверхностным. На первичные реанимационные действия мальчик не реагировал, а к тому времени, когда появилась доктор Фишер, он перестал подавать какие-либо признаки жизни… Слушая медсестер, доктор Джонс через открытую дверь палаты присматривался к теням на стенах коридора, пока одна из них не стала четче и не приобрела очертания знакомого силуэта. Исходя из рассказа медсестер, Филипп Барроу, который поступил в отделение неврологии с диагнозом — легкое сотрясение мозга, умер практически мгновенно, и такого развития событий даже предположить было нельзя… Или можно? Ведь неслучайно же сказочный Питер Пэн появился в палате Филиппа Барроу… Киллиан вышел в коридор, задумчиво посмотрел на лежащего на каталке умершего мальчика и суетящихся в палате медсестер, потом на ожидающего его Питера, развернулся и молча направился к выходу из отделения неврологии. У него были к Питеру вопросы, но Киллиан решил их задать немного позже, потому что вдруг почувствовал себя чертовски уставшим. Он снова спал последние три ночи урывками. Можно даже сказать, что совсем не спал. И это никак не было связано с тревожностью, обусловленной синдромом, преследовавшим его последние два года жизни. Просто… Просто в жизни Киллиана Джонса появился мальчишка, младше его чуть ли не в два раза. Сказочный Питер Пэн, совершенно неожиданно завладевший всеми его мыслями и желаниями… Видеть его, слушать, разговаривать с ним. Как можно больше, дольше и чаще. Но Питер Пэн появлялся в кабинете доктора Джонса исключительно по ночам. И если Киллиан знал, что Питер не придет в ночь на понедельник, и не мог уснуть из-за не оставляющих его ни на минуту мыслей о парне, то последние две ночи доктор Джонс провел в ожидании, практически не смыкая глаз, чтобы не пропустить его появления. А теперь, когда Питер, наконец-то, появился, пусть и вынужденно, Киллиан чувствовал, что навалившаяся усталость грозилась его усыпить сразу же, как только он доберется до дивана в своем кабинете. Но у доктора Джонса были другие планы…       — Ты куда? — Питер окликнул Киллиана, когда тот не свернул в коридор, ведущий в отделение функциональной диагностики, а направился прямиком к лифтам. Киллиан, не отреагировав на вопрос, подошел к лифту, несколько раз нажал на указывающую вверх кнопку вызова и, когда та наконец загорелась, повернулся к растерянно застывшему на перепутье коридоров парню.       — Ты злишься на меня? — Питер, шмыгнув носом, виновато улыбнулся. — Прости, что втянул тебя во все это.       — Не говори глупостей, — Киллиан покачал головой. — Ты все сделал правильно. Несмотря на свои недавно исполнившиеся двадцать лет, Питер выглядел совершенно по-детски со своими взъерошенными волосами, покрасневшими от слез глазами, слегка припухшим шмыгающим носом и робкой улыбкой. И Киллиану захотелось обнять этого большого ребенка, пригладить его растрепанные вихры, вытереть влажные дорожки с его щек, прижать к себе покрепче и не отпускать… Защитить от всяческих бед. Оберегать от жизненных неурядиц… Слушать его дыхание, согревающее плечо. Запутываться пальцами в его волосах… Может Реджина права, и Киллиан незаметно для себя сменил ориентацию, раз этот мальчик вызывает в нем такие желания? Киллиан Джонс утаил от сестры, что экспериментировал со своей ориентацией и во время учебы в Медицинской школе, и пару раз, когда был уже признанным нейрохирургом. Правда, будучи под кайфом, но тем не менее. И неделю назад он был уверен в своей ориентации, которая теперь вот вдруг заинтересовалась двадцатилетним мальчишкой. Или его ориентация так отзывчива исключительно на этого парня?.. Услужливо распахнувший двери подъехавший лифт прервал размышления доктора Джонса о своей ориентации и о проснувшихся желаниях. Усмехнувшись своим мыслям, он, совершенно не задумываясь, протянул Питеру свою искусственную, но очень искусно сделанную руку.       — Пойдем, я угощу тебя кофе.       — Я не пью кофе, — Питер покосился на протянутую руку, перевел взгляд на доктора Джонса и слегка прищурился, будто размышляя над перспективами полученного приглашения.       — Ну, хорошо, давай по-другому, — Киллиан убрал искалеченную руку за спину. — Мне нужна приличная доза кофеина, чтобы дожить до конца своей дежурной смены в отделении кардиологии, которым заведует Злая Королева и по совместительству моя любимая сестрица. Иначе, не сносить мне головы от обоих. Поэтому… — он сделал приглашающий жест здоровой рукой. — Не соблаговолите ли составить мне хотя бы компанию в распитии кофейного напитка, мистер МакКуин?       — Что ж, мистер Джонс, — Питер фыркнул, сдерживая смех, и надменно задрал подбородок, включаясь в предложенную игру. — В благодарность за помощь, но в большей степени, потому что мне дорога ваша голова, я соглашусь с вашим предложением, — он театрально поклонился и, явно избегая контакта с Киллианом, зашел в лифт.

George Michael — It Doesnʼt Really Matter

      В отличие от «зоны ожидания» приемного отделения, в котором жизнь бурлит круглосуточно, в стационарной «зоне ожидания» ранним утром всегда безлюдно. Здесь комфортные диваны и кресла. А еще огромное во всю стену от пола до потолка окно, с открывающимся панорамным видом на никогда не спящий Нью-Йорк, на реку Гудзон, в водной глади которой отражается едва зардевшееся розоватым светом серое небо, и на только-только начавшийся просыпаться на противоположном берегу Нью-Джерси.       — Никогда здесь не был, — Питер осмотрелся и прямиком направился к панорамному окну.       — А я нашел это место на третий день работы в «Морган Стенли», — Киллиан подошел к кофейному автомату. — Вернее, Роуз как-то подсказала, где можно раздобыть более-менее приличный кофе, — он выбрал несколько позиций и сунул десятидолларовую купюру в банкнотоприемник. — И теперь я частенько наведываюсь сюда. Киллиан, в ожидании, когда усердно урчащий аппарат исполнит его заказ, украдкой бросал взгляды на застывшего возле окна парня. Его темный силуэт выглядел необычно на фоне серого с легкими розоватыми мазками предрассветного неба, которое с каждой минутой становилось светлее. И казалось, что темная фигура Питера притягивала к себе этот свет, образующий вокруг него слегка светящуюся ауру… Конечно, это была всего лишь игра света и предрассветных теней. Но в этом было что-то загадочное, притягательное и завораживающие. Казалось, что свет постепенно поглощает силуэт парня, делая его призрачным… Наверное, Питер почувствовал пристальный взгляд Киллиана и, обернувшись, улыбнулся ему своей фирменной улыбкой с легким налетом сарказма.       — Красивый вид, — он отошел от окна и уселся в ближайшее кресло.       — Собственно, из-за вида я и прихожу сюда, — Киллиан поставил на низенький столик несколько стаканчиков и присел в кресло напротив Питера. — Из-за вида и из-за кофе.       — Не люблю кофе, — Питер поморщился, сполз в кресле, принимая полу лежачее положение, и уставился в окно. — Он горький и невкусный.       — Ты рассуждаешь как ребенок, — Киллиан улыбнулся короткому и, в принципе, точному резюме. — Правда, сог­ла­шусь, что ко­фе из ав­то­мата — это, ко­неч­но, та еще бур­да. Но я все же взял для те­бя лат­те. Попробуй, это кофе с молоком, — он пододвинул один из стаканчиков к Питеру, который недоверчиво покосился на напиток. — А если не понравится, то вот, — Киллиан осторожно подвинул второй стаканчик. — Думаю, горячий шоколад ты любишь.       — Любил когда-то, — парень скривил рот в болезненной улыбке. — Мама делала его нам с сестрой по выходным, — он вздохнул и снова отвернулся к окну. Взгляд Питера неподвижно застыл, став каким-то безжизненным, а у Киллиана неприятно заныло в груди от того, что он невольно стал причиной болезненных воспоминаний.       — Извини. Я не хотел…       — Ничего, — Питер, не глядя на своего пытавшегося извинится собеседника, покачал головой. — Ты ведь не знал. Киллиан еще много чего не знал об этом мальчике, а хотел бы… Узнать его настоящего, какой он есть в реальной жизни, когда не скрывается за маской своего сказочного персонажа.       — Слушай, я знаю одну замечательную кофейню, где готовят вкуснейший во всем Нью-Йорке кофе, который тебе обязательно понравится. Мы можем сходить туда, предположим, сегодня, — Киллиану кажется, что если пообщаться с Питером Пэном вне стен «Морган Стенли», то он узнает его совсем другим… — Во сколько ты освободишься?       — Сегодня не получится, — взгляд парня был направлен в одну точку, будто он что-то рассматривал в серовато-розовом утреннем небе.       — А завтра? — Киллиан проследил за его взглядом и, увидев еле заметное мерцание исчезающей звезды, вспомнил про свой сон.       — Боюсь, что тоже. Мои сегодня, завтра, послезавтра и после послезавтра уже расписаны поминутно. Питер не отводил взгляда от привлекшей его внимание крошечной точки, а Киллиан только сейчас заметил, что чем больше серое небо с приближением восхода солнца окрашивалось в розовые тона, тем сильнее, переходя из теплой зелени в грязную серость, изменялся цвет глаз парня. И хоть это и выглядело завораживающее, с мистикой не было никак связано. Доктор Джонс конечно слышал о так называемых глазах-хамелеонах, когда цвет радужки может меняться, реагируя на погоду, обстановку, освещение или эмоциональное состояние, но наблюдал такое впервые. И Киллиану казалось, что глаза Питера реагировали не на приближающийся рассвет, а отражали эмоциональное состояние парня, и нужно было как-то отвлечь его от невеселых мыслей.       — Если в твоем расписании вдруг образуется окно, впиши в него меня, ладно? — Киллиан нарочито шумно отхлебывает из стаканчика свой традиционный для раннего утра двойной эспрессо, чтобы привлечь внимание парня, и ему это удается.       — Мне кажется, — Питер медленно поворачивает голову и недоверчиво смотрит на своего собеседника, — или ты пытаешься пригласить меня на… — пауза, и левая бровь Питера вопросительно изгибается, — …свидание?       — Всего лишь… — глоток кофе, помогающий правильно подобрать определение, — …дружеская встреча.       — А мы друзья? — Питер, сдерживая улыбку, дергает уголком губ, а его левая бровь снова выразительно выгибается.       — Мне бы хотелось так думать, — они смотрят друг другу в глаза, и Киллиан отмечает, как грязная серость глаз парня постепенно уступает место изумрудной зелени.       — Дружеская встреча, значит… — взгляд Питера изучающе-пристальный, заставляющий Киллиана подумать, что его предложение как минимум странное, но… — Договорились. Питер кивнул и, отвернувшись к окну, снова сосредоточился на панораме утреннего города. А Киллиан, допивая свой почти остывший кофе и раздумывая над тем, как задать интересующий его вопрос, наблюдал за парнем. На лице Питера блуждала таинственная улыбка, его глаза больше не меняли свой цвет, а сам он выглядел расслаблено-спокойным. И Киллиану не хотелось нарушать эту гармонию. В конце концов вопросы могут и подождать… Но Питер, видимо, почувствовав пристальное к себе внимание, покосился на него.       — Мне снова что-то кажется, или ты хочешь о чем-то спросить? — он поерзал в кресле, удобнее пристраивая голову на спинке, скрестил вытянутые ноги и сложил на груди руки. Язык тела говорил Киллиану о том, что Питер Пэн не слишком расположен отвечать на вопросы, которые коснутся непосредственно его. И все же…       — Ты знал, что Филипп умрет. Это и не вопрос. Это утверждение мысли, которая терзала Киллиана с того момента, когда он вышел из палаты умершего мальчика и, увидев в коридоре Питера, вспомнил о подслушанном ночном разговоре… И вопрос Филиппа, который тогда ему был не совсем понятен: «И когда мы туда отправимся?», и ответ Питера: «Через пару дней, Филипп». Но тогда доктор Джонс и предположить не мог, что через четыре дня Филипп Барроу отправится в путешествие, из которого редко кто возвращается. И теперь, глядя на замершего парня в образе сказочного Питера Пэна, Киллиан почти уверен в своем предположении, но почему-то жалеет, что произнес его вслух. Он залпом допивает остатки холодного кофе и нервно крутит в руках пластиковый стаканчик, ожидая ответной реакции, но Питер молчит. Киллиан расценивает его молчание, как знак согласия, но его молчаливый собеседник подтягивается в кресле, принимая сидячее положение, вздыхает и признается:       — Да, я знал, — он смотрит Киллиану в глаза, ожидая следующего вопроса.       — Откуда? — Киллиан успел поразмыслить и над этим, и у него был только один ответ на собственный вопрос. — Ты говорил, что списки своих подопечных ты получаешь от Мистера Сказочника…       — Мистер Сказочник тут не при чем, — Питер перебивает его на полуслове. — Нет никаких списков. Я сам прихожу к тем, кому нужен, потому что знаю, когда кто умрет.       — И как ты об этом узнаешь? — Киллиан немного ошарашен услышанным, но по крайней мере это объясняет то самое ощущение загадочности, которое всякий раз возникает при общении с этим все же не совсем обычным парнем.       — Ну скажем так… — Питер хмурит брови, подбирая объяснение, — …я чувствую запах смерти.       — Ого! — доктору Джонсу доводилось общаться с людьми, которые по запаху могли распознавать заболевания. И этот феномен имел научное обоснование, основанное на том, что человеческое тело, подверженное определенным заболеваниям, начинает приобретать специфические запахи. — Так значит, у тебя есть дар — распознавать по запаху смертельные заболевания?       — Можно и так сказать, если чувствительное обоняние считать даром, — Питер усмехается и неопределенно пожимает плечами. — И когда-то Мистер Сказочник заметил этот мой так называемый дар, который теперь мне помогает сводить концы с концами. По крайней мере, обеспечивает содержание и лечение мамы.       — Наверное, тяжело жить с таким даром? Как часто ты чувствуешь смерть?       — Не поверишь… — Питер тяжело вздыхает. — Постоянно. Но я почти научился абстрагироваться от своего дара, когда не работаю в «Морган Стенли».       — Я вот думаю… Почему ты не сказал лечащему врачу Филиппа Барроу, что у него смертельное заболевание? Кстати, какое?       — Я не знаю, — парень абсолютно искренне пожимает плечами. — Я не врач, чтобы устанавливать диагнозы. Я всего лишь… — он снова хмурит брови, подбирая определение тому, кем является, — …посредник между мирами, и мне не позволено раскрывать тайны бытия и вмешиваться в то, что принято называть судьбой.       — Кем не позволено? — Киллиан не понимает, как Питер это делает, но зрачки его глаз стремительно расширяются и заполняют чернотой радужку, и он теряется от этого взгляда и словно проваливается в «кроличью нору». — И про какие миры ты говоришь?       — Поверь мне, тебе лучше не знать, — Питер отвернулся к окну, разрывая их зрительный контакт и откинулся на спинку кресла. — И раз ты допил свой кофе, то, пожалуй, я пойду. Мне еще нужно перед уходом домой заглянуть в отделение реанимации, — он вытащил из кармана штанов что-то похожее на часы с потертым кожаным ремешком и, взглянув на довольно крупный циферблат, резко поднялся. — Извини, но мне нужно срочно бежать.       — Еще один подопечный? — что-то Киллиану подсказывало, что сегодня утром в отделении реанимации умрет еще один ребенок. Питер молча кивнул и направился к выходу. — Если тебе снова понадобится моя помощь, то я буду у себя.       — В отделении Спасительницы знают, когда следует остановиться, — Питер развернулся, остановившись на границе, разделяющей освещаемую предрассветным розоватым светом «зону ожидания» и полутемный коридор. — Видимо, вопрос о различие между врачом и богом вам задавал один и тот же человек. Поэтому в отделении Эммы Свон все знают, что они не боги.       — Ты что, слышал наш разговор с доктором Фишер?       — У меня не только хорошее обоняние, но и слух отличный, — Питер указал на свои уши. — Что с такими-то локаторами и не мудрено, — он весело фыркнул собственной шутке, вызывая у Киллиана ответную улыбку.       — Знаешь, никогда не обращал внимания на твои уши, — Киллиан сложил руки на спинку кресла и уперся в них подбородком.       — Уточнение — на мои лопоухие уши.       — Есть немного, но это тебя абсолютно не портит. И лично мне ты очень симпатичен, — признание слетело с языка доктора Джонса быстрее, чем он успел подумать, как это может быть расценено. Сначала — почти приглашение к более близкому общению, теперь еще и это… Что вообще про него подумает этот мальчик?.. Очень симпатичный мальчик… Нужно как-то оправдать эту симпатию. — И мне нравится с тобой общаться.       — Мне тоже… — Питер закусил губу, сдерживая улыбку, — … ты очень нравишься. Увидимся, Киллиан. Питер шагнул в полумрак коридора в тот самый момент, когда первые лучи показавшегося из-за горизонта солнца просочились через панорамное окно, и разграничение между светом в «зоне ожидания» и тенями, царствующими в коридоре, стало четче. И Киллиану опять показалось, что Питер не ушел, а превратившись в призрак, снова исчез, то ли растворившись в паутине солнечного света, то ли его поглотили тени…       — Придешь сегодня?! — Киллиан задержал дыхание, прислушиваясь к тишине. Он не был уверен, что получит ответ на свой вопрос, потому что снова сомневался в реальности Питера Пэна.       — Если будет время… Голос доносился со стороны коридора, ведущего к лифтам, и Киллиан Джонс облегченно выдохнув, сполз в кресле в полу лежачее положение, пристроил голову на спинку, вытянул перед собой ноги и улыбнулся — мальчик, ставший его персональным наваждением, был необычным, но абсолютно реальным. Как яркое солнце, что уже полностью выбралось из-за линии горизонта. Как огромный город, освещаемый солнечным светом декабрьского утра. Как уютное кресло, в котором Киллиан комфортно расположился. Как столик, на котором стояли два опустошенных Киллианом стаканчика и два полных — с латте и давно остывшим горячим шоколадом, к которым реальный мальчик так и не притронулся…