Он был моим мальчиком

      Доктор Джонс весь день думал об их с Питером утреннем разговоре. Его не пугали способности парня — не только чувствовать смерть, но и, судя по всему, определять почти точное время, когда именно это произойдет. Все это вполне объяснялось с научной точки зрения. Его не смутило и заявление парня о его посредничестве между мирами — пусть как хочет называет возложенные на него Мистером Сказочником обязанности. Он больше боялся, что и его явная заинтересованность, и вырвавшиеся во время утреннего кофе-брейка признания в симпатии, которые хоть и были завуалированы, но все же были правильно поняты адресатом, отпугнут сказочного Питера Пэна от их дальнейшего общения, которое может выйти из дружеских рамок. Потому что Киллиан чувствовал к мальчику не только симпатию, кстати, оказавшуюся взаимной, но и влечение, с дружбой никак не связанное. И ему казалось, что Питер обо всем догадывается, и поэтому держится от него на расстоянии, не допускающим близкого контакта, но Киллиана это не расстраивало. Главное, что Питер каждую свободную минуту своего ночного дежурства проводил в его кабинете.

Poets Of The Fall — Temple of Thought

      — Хочешь узнать, отчего умер Филипп? — Киллиан оторвал взгляд от монитора, на котором была открыта последняя запись, сделанная патологоанатомом в истории болезни Филиппа Барроу. Сидящий на облюбованном с первого дня их знакомства подоконнике Питер как-то неопределенно дернул плечами. — У него была аневризма базилярной артерии головного мозга. Гигантская аневризма на самой крупной артерии, снабжающей кровью мозг, — он развернул ноутбук к Питеру, чтобы на мониторе наглядно продемонстрировать то, о чем он говорил мудреными медицинскими терминами. — Фатальное сочетание, которое вовремя не диагностировали, и как результат — обширное субарахноидальное кровоизлияние. Мозг мальчика был пропитан кровью как губка, — доктор Джонс резкими движениями колесика мышки прокручивал историю болезни умершего мальчика. — Странно, что при таких размерах аневризма почти не причиняла мальчику неудобств и практически никак себя не проявляла… Участившиеся головные боли небольшой интенсивности и некоторые признаки нарушения вестибулярного аппарата — сложно поставить диагноз при такой скудной симптоматике. У Филиппа не было шансов… Хотя если бы ему сделали ангиографию или назначили МРТ, как только он поступил…       — Ты правильно сказал — у Филиппа не было шансов, — Питер перебил поток его рассуждений.       — Нет, у него бы был шанс, — Киллиан откинулся на спинку стула и устало потер виски. — Ему бы успели сделать операцию. Клиппировать поврежденный сосуд или провести эмболизацию аневризмы. Его бы можно было бы спасти, если…       — Его никто не смог бы спасти. Даже если Филиппа оперировал бы лучший хирург. Он умер бы на операционном столе. Или в результате послеоперационного осложнения. Или чья-то ошибка, а может фатальное стечение обстоятельств привели бы к летальному исходу… Он умер бы в любом случае, — безапелляционный тон, которым Питер выговаривал свой вердикт, привел доктора Джонса в некоторое замешательство. — Просто отпущенное ему время закончилось, — парень вздохнул и слез с подоконника. — А врачи, увы, не боги. Даже если они порой думают иначе, потому что все их считают врачами от бога, — Питер усмехнулся и выразительно повел левой бровью. Они долго смотрят друг другу в глаза. В полумраке кабинета взгляд Питера кажется не просто темным, а абсолютно черным, скрывающим многовековую мудрость и знания, которые не всем доступны, но по какой-то причине открыты обычному двадцатилетнему студенту, пусть и обладающему не совсем обычным даром — чувствовать приближение чужой смерти. И если…       — Врачами становятся не от бога, — Киллиан ухмыльнулся, парируя явную подколку парня, — а в результате многолетней учебы и постоянной упорной практики. А вот твой дар как раз от… — он осекается, потому что у него сложные отношения с тем, в кого он когда-то верил. Хотя кого он обманывает? Между ними уже давно нет никаких отношений, которые исчезли вместе с верой, и это Киллиана Джонса никак не беспокоило до тех пор, пока в его жизни не появился этот парень, который сейчас смотрит на него изучающе, и Киллиану хочется верить, что этот сказочный Питер Пэн был послан ему свыше, чтобы он снова вернулся к жизни и научился верить… — Ты веришь в бога, Питер?       — Верю ли я в бога? — парень переспрашивает и вдруг заливается смехом. — Тебе не кажется, что глупо верить в то, в чем ни капли не сомневаешься? — но, когда замечает недоумение Киллиана, снова становится почти серьезным. — Вера — это результат сомнений, к которым приводит невежество. Когда ты чего-то не знаешь наверняка, то остается только верить. Не понимаешь, да? — Питер улыбается, когда Киллиан мотает головой. — Ну хорошо, тогда ответь мне на вопрос, — последующий вопрос Питера едва не вводит доктора Джонса в ступор. — Ты веришь в то, что аневризма мозга может убить?       — Я знаю это.       — Считай это ответом на свой вопрос относительно моей веры в бога, — Питер улыбается очередной озадаченности собеседника.       — То есть… — Киллиан никак не может уловить аналогии, хотя если поверить тому, что Питер говорил ему накануне о своем посредничестве между мирами… — …ты знаешь, что он существует, — Киллиану хочется рассмеяться от такого заявления, но взгляд Питера абсолютно серьезен. — Знаком с ним лично? — ответом Киллиану служит ухмылка, саркастичность которой подчеркивает выразительно изогнутая левая бровь. — Не спросил, за что он так обошелся с тобой?       — Зачем, если он не имеет влияния ни на события, которые должны произойти, ни на время, которое каждому отпущено. Все происходит так, как должно произойти, и ничего нельзя изменить.       — Ты правда веришь в то, что говоришь? — Киллиан несколько озадачен тем, что услышал от двадцатилетнего мальчишки.       — Нет, не верю, — Питер качает головой. — Я знаю это. А что случилось с твоей верой, Киллиан? Роящиеся вопросы, вызванные заявлениями Питера, разом исчезают из головы Киллиана Джонса, когда он обдумывает — как бы ответить покороче на заданный ему вопрос, но…       — Это долгая история.       — Расскажи, — Питер присаживается в угол дивана. — Если, конечно, хочешь, — он выжидательно смотрит на собеседника, который пристраивается в противоположный угол и долго молчит, уставившись в одну точку, а потом вздыхает, мельком смотрит на Питера, будто убеждаясь в его присутствии, и отводит взгляд в сторону. Киллиан не понимает, почему все рассказывает этому по сути чужому для себя мальчику. Возможно, потому что Питер был с ним откровенен, когда поведал ему свою жизненную историю. А может, потому что Киллиану Джонсу нужно было кому-то рассказать все то, о чем он никогда не говорил ни сестре, ни даже своему психиатру. Никогда и никому. А этому мальчику захотел.       Он рассказывает, что будучи мальчиком, воспитывался в вере. И отец, и мать были истинными католиками, и Киллиан не подвергал веру сомнению. Первое сомнение случилось, когда тяжело заболел отец, но никакие молитвы не были услышаны тем, кому они возносились. И он потерял отца, примерно в том же возрасте, что и Питер, а через год не стало матери. Он, как и Питер, рано лишился родителей. Правда, у него был старший брат, который стал его опекуном. И по иронии судьбы именно в день, когда Киллиан достиг полного совершеннолетия, брат со своей семьей попал в автокатастрофу. Все погибли, и лишь каким-то чудом выжила кузина, которую Питер знает, как Злую Королеву. У Киллиана отняли почти всех, кто был ему дорог, оставив ему только Редж. И если потеря родителей дала трещину в его вере, то гибель семьи брата образовала пропасть безверия. Зато появилась вера во врачей, которые буквально вернули Реджину с того света. Киллиан до сих пор помнит золотистый бейджик с именем врача, спасшей его сестру, определившей его дальнейшую судьбу и, впоследствии, сыгравшей в ней огромную роль — Мила Голд. Он рассказывает, как еще учась в Медицинской школе Калифорнийского Университета последний год, проходил практику в общей хирургии под руководством доктора Голд. Он тогда был буквально влюблен в эту невероятную женщину, которую все по праву считали лучшим хирургом общей практики калифорнийского Медицинского Центра. Она же тогда, выделив его из всех студентов, порекомендовала в резидентуру нейрохирургии, но первый год обучения он был неизменным ассистентом у доктора Голд. Она многому его научила и, в принципе, именно она раскрыла в нем талант хирурга. Они проводили вместе почти все время в стенах больницы, и даже вне ее. Тогда и начались все эти пересуды, которые преследовали их долгие шесть лет исключительно дружеских отношений. Судачили о том, что доктор Джонс и доктор Голд — любовники. И никого не смущало, что у них была приличная разница в возрасте. Почти двадцать лет. Мила, конечно, для своих «почти пятидесяти» выглядела молодо и была очень красивой женщиной, и, возможно, Киллиан был в нее чуточку влюблен, но Мила видела в нем только лишь друга. И у Милы Голд была семья. У мужа Милы было очень сложно произносимое немецкое имя, и все звали его Румпель. Он в то время заведовал отделением кардиологии, и считался лучшим кардио- и сосудистым хирургом западного побережья, хотя и имел дурной характер. Правда, Реджину Милс характер мистера Голда не испугал, и она успешно отучилась три года в резидентуре под его руководством, совершенствуясь в кардиологии. Поговаривали, что доктор Голд неровно дышал в сторону Редж, но Киллиана эти слухи забавляли, потому что он был в курсе предпочтений своей кузины и знал, что Румпелю ничего не светило. А Мила Голд любила своего мужа, несмотря ни на что: ни на его репутацию бабника, и на скверный характерец, за который за глаза называла его Чудовищем, о чем знала добрая половина больницы, и это прозвище прочно закрепилось за Румпелем Голдом. Их сын Нил, как и Киллиан, учился в Медшколе Калифорнийского Университета, которую закончил не блестяще и сбежал из-под родительской опеки, чтобы доказать, что он может стать врачом и без их помощи. Тогда в семействе Голд разразился страшный скандал, в который был втянут и Киллиан. Мила поддержала решение сына, с которым Румпель, ставший к тому времени руководителем Медицинского Центра, был категорически не согласен. Видимо, Румпель Голд показал свой дурной характер во всей его красе, потому что Мила подала на развод и ушла от мужа к… доктору Джонсу. Она попросила помощи, и Киллиан не смог ей отказать. Мила жила у него, но все, естественно, считали, что она жила с ним. Румпель Голд делал вид, что его не волнует новый виток слухов о его жене и о докторе Джонсе, но Киллиан чувствовал, как к нему изменилось отношение. Правда, вскоре все устаканилось. В резидентуре кардиологии появилась Лейси Френч — перспективный врач и красавица, которой каким-то чудом удалось приручить к себе мистера Голда с его невыносимым характером. Мила называла их пару не иначе как — Красавица и Чудовище и была даже рада за бывшего мужа, который все же ей отомстил. По крайней мере, так считали многие в Медицинском Центре Калифорнийского Университета. Потому что не было смысла отправлять двух самых лучших хирургов в гаитянский госпиталь, когда обязательные квоты миссии «Врачи без границ» можно было закрыть даже интернами-первогодками. Правда же заключалась в том, что это была инициатива Милы. Она решила, что для Киллиана будет полезен такой опыт.

Poets Of The Fall — Can You Hear Me

Доктор Джонс действительно никогда не участвовал в благотворительных программах. У ведущего нейрохирурга элементарно не было времени на такие пустяки, когда его ждали списки, казалось бы, совершенно безнадежных случаев, зачастую связанные с опухолями различной этиологии, которые остальные хирурги признавали неоперабельными. Его хирургический талант и «золотые руки», а также время и труд очень высоко ценились обеспеченными жителями Лос-Анджелеса и не только. На вес золота в буквальном смысле этого слова — пациенты доктора Джонса в основном были богатыми людьми, которые свою благодарность выражали в основном крупными денежными суммами, иногда ему дарили дорогие машины, а одно влиятельное на западном побережье семейство как-то даже отблагодарило его роскошной виллой в престижном районе, оценив таким образом спасенную Киллианом жизнь наследника фамильной империи. И доктор Джонс принимал все «благодарности» как само собой разумеющееся и заслуженное. В Лос-Анджелесе вообще в порядке вещей — выгодно продавать свой талант. Мила же, посчитав, что врач, каким бы он ни был талантливым и востребованным, должен оказывать помощь всем нуждающимся, уговорила сначала Киллиана поехать с ней на Гаити и поработать в одном из тамошних муниципальных госпиталей, а потом упросила бывшего мужа подписать их назначение в миссию «Врачи без границ», мотивировав это «воспитательными целями в отношении немного зарвавшегося хоть и бесспорно талантливого доктора Джонса». Хотя Румпель Голд был изначально против таких воспитательных методов своего ценнейшего сотрудника. Гаити оказалась нищей и невероятно грязной страной, и Киллиан серьезно опасался привезти из командировки какую-нибудь экзотическую болезнь, от которой еще не придумали лекарств, но оказалось, что его ждало испытание куда хуже. Им оставалось отработать последний день, солнечное утро которого не предвещало никакой беды. Правда, медсестра на ресепшене обратила их внимание на необычную тишину. Мол, ни ветра, ни щебета птиц, как будто все застыло. Они посмеялись над такой наблюдательностью, расписались в журнале за полученные от шкафчиков с медикаментами ключи и направились в хирургическое отделение, которое находилось на втором этаже, попутно обсуждая предстоящую совсем простенькую операцию по удалению грыжи. Первые же подземные толчки были настолько сильными и разрушительными, что бетонные стены госпиталя сложились как карточный домик, а лестничные пролеты рухнули вниз. Они оба оказались под завалами. Киллиану повезло чуть больше, потому что обломки обрушившихся конструкций, каким-то чудным образом почти не задевшие его, образовали вокруг него так называемый «карман» — он оказался в пустоте, которая впоследствии спасла ему жизнь. У Милы Голд дела обстояли куда хуже, обломки погребли ее полностью, оставив небольшой просвет, через который Милу можно было бы вытащить, что Киллиан и попытался сделать. Он сунул руку в щель нащупал потерявшую сознание Милу и осторожно потянул на себя. Мила сдавленно застонала и вцепилась в его руку. Она прошептала, что придавлена почти полностью, что не чувствует ног, что, скорее всего, у нее сломан позвоночник. Киллиан перехватил ее руку и нащупал пульс, частота которого явно говорила о кровопотере. Он понимал, что ничем не сможет помочь Миле, что нужно ждать помощь, и единственное что он может для нее сделать — это держать за руку и разговаривать с ней, чтобы она не отключалась. Он что-то ей рассказывал, задавал вопросы, на которые заставлял отвечать, с силой сжимая ее тонкие и постепенно теряющие тепло пальцы. Он чувствовал, как она уходит от него, но не давал ей уйти — тормошил и заставлял говорить. Мила Голд слишком много значила для него — она спасла Редж от смерти, сделала его тем, кем он являлся, и, можно сказать, спасла его от самого себя, когда он, как-то сорвавшись, пустился во все тяжкие. И теперь он должен был спасти ее. Он не видел ее лица. Лишь волосы, которые от природы были черными, но сейчас были покрыты бетонной пылью вперемешку с кровью. Он слышал вой сирен и голоса людей, звучащие совсем рядом. Он сжимал ее пальцы. Говорил, что спасатели уже близко. Просил продержаться еще немного, обещал, что все будет хорошо. И все время отчаянно молился за ее жизнь. Надо ли говорить, что его молитвы не были услышаны? Следующий сильный толчок похоронил Милу окончательно. Киллиан понял, что она умерла, когда ее безжизненные пальцы выскользнули из его ладони, но он все равно поймал ее руку в надежде нащупать хотя бы слабый пульс. И убедившись в его отсутствии, сжал похолодевшие тонкие пальцы последний раз, чтобы сказать Миле Голд спасибо за все, что она для него сделала. Наверное, он не должен был это делать, потому что очередной толчок обрушил на его руку придавившую Милу плиту, которая размозжила пальцы его левой ладони, а его ноги оказались придавленными обломком, угодившим в «карман». Последнее, что Киллиан помнит: хруст дробящихся костей, невероятную боль, темноту и пыль, забивающуюся в его кричащий рот. От полученных травм он должен был всего лишь потерять сознание, но он умер… Он точно это знал. Он никому об этом не говорил, но он видел ангелов, что пришли за ним и Милой…       — Ты спрашивал о вере… — Киллиан перевел взгляд на неподвижно застывшего в углу дивана Питера. — Остатки моей веры остались там — под завалами обрушившегося гаитянского госпиталя.       — Тебе было страшно умирать?       — Я не помню… Но мне кажется, что нет. Со мной был кто-то. Держал меня за руку. Я помню… только чувство полета.       — Ты умер, но вернулся. Может, он все же услышал твои молитвы, пусть и с опозданием?       — Вернулся… — Киллиан покачал головой и усмехнулся. — Я умирал дважды. И дважды меня возвращали. Вот только бог тут совсем не при чем… Он рассказывает, что не помнит, как оказался в родных стенах калифорнийского Медицинского Центра. Он вообще мало что помнит из тех дней. Какими-то короткими вспышками. Поэтому все его воспоминания в основном состоят из чужих рассказов. Ему рассказывали: что из-под обломков его вытащили полуживого, а вернее полумертвого; что ему повезло, потому что его быстро нашли, иначе бы он лишился и обеих ног тоже; и со спасателями, которые оказались врачами-травматологами миссии «Врачи без границ», ему тоже повезло — травмы оказались куда серьезнее, чем ему казалось, но спасателям удалось стабилизировать его состояние, чтобы он смог перенести перелет; что мистер Голд, узнав о произошедшем землетрясении, срочно вылетел в разрушенный землетрясением гаитянский город, чтобы забрать своих лучших хирургов; что частный борт, на котором Киллиана срочно доставили в Штаты, предоставил один из его клиентов, которому он спас жизнь; что первую клиническую смерть он перенес на борту самолета, и доктор Голд лично его реанимировал; что врачи Медицинского Центра боролись не только за его жизнь, но и предприняли все возможное, чтобы их ведущий и один из лучших нейрохирургов страны не лишился своей левой руки, но у гангрены на руку Киллиана Джонса были свои планы, которые привели к повторной клинической смерти… Поговаривали, что никакой гангрены не было, а Румпель Голд просто отомстил доктору Джонсу за шашни с его женой. Иначе зачем ему самому было проводить операцию по ампутации? Но Киллиану рассказали, что почти все хирурги настаивали на ампутации если не до локтевого сгиба, то хотя бы до середины предплечья, и только один рассматривал возможность минимизации увечья. И у него не было оснований не верить кузине, которая присутствовала и лично ассистировала доктору Голду на этой многочасовой операции, в результате которой Киллиан лишился только лишь кисти. Реджина же и подписала согласие на ампутацию. Киллиан потом язвил, что она отомстила ему за удаленную матку, но он знал, что сестра спасала ему жизнь.       — Несмотря на то, что операция прошла довольно успешно, в себя я не пришел и провалялся в коме почти два месяца.       — Ты что-то помнишь из своей комы? — Питер заинтересованно подался вперед.       — Нет. Но мне кажется, что я эти два месяца находился там, где был счастлив. И поэтому не хотел возвращаться, но вернулся… Каким-то чудом.       — Может, потому что твое время еще не закончилось? Или тебе продлили его.       — Может… — Киллан задумчиво смотрел на парня. — Но еще месяц назад я хотел, чтобы оно закончилось как можно быстрее.       — Ты не хотел жить? — Питер наклонил голову, с интересом ожидая ответа, но Киллиан лишь молча кивнул. — А сейчас?       — Хочу.       — И что же за этот месяц изменилось? — Питер пристально смотрел собеседнику в глаза в ожидании ответа.       — Я… — Киллиан чуть было не сказал — «встретил тебя», но успел переформулировать свою мысль, — …наконец, увидел смысл своей жизни. Не выдержав проницательного взгляда Питера, который, судя по дернувшемся уголку губ, явно сдерживал улыбку, будто бы знал, про «смысл жизни» доктора Джонса, он отвел глаза, переключая внимание на почти прозрачную ладонь, лежащую на спинке дивана. Киллиан подался чуть вперед, ведомый желанием прикоснуться к тонким пальцам, но Питер, заметив движение его руки, быстро одернул ладонь и вскочил с дивана.       — Прости, — Киллиан поспешно сложил руки на спинке дивана и, пристроив на них голову, виновато посмотрел на парня. — Ты все время мне кажешься призраком, который вот-вот исчезнет.       — Может, ты просто переутомился? — Питер усмехнулся. — Мне кажется, тебе нужно поспать.       — Да… Наверное… — Киллиан, почувствовав непреодолимое желание закрыть глаза, зевнул и поерзал головой, устраиваясь поудобнее на сложенных руках. — Только не исчезай, ладно?       — Мне пора, Киллиан, — в руке парня словно по волшебству появились старые часы с большим циферблатом.       — Побудь еще немного…       — Меня ждут.       — Придешь завтра?       — Приду.       — Если будет время? — даже в полусне Киллиан помнил эту фразу, и хотя Питер ничего не отвечает, он знает, что прав. Время… Оказывается, как много от него зависит. И сколько, интересно знать, осталось времени у него? Хотелось бы вечность, если он будет рядом… От мыслей его отвлекает прохлада, коснувшаяся сначала щеки, а потом запутавшаяся в его волосах тонкими пальцами. Он, чуть ежась от холода, улыбается и, проваливаясь в сон, вспоминает о купленных для Питера теплых вещах, и решает, что вручит их мальчику завтра. Обязательно. Если у них будет время…

The Brand New Heavies — Addicted

      На протяжении всего рабочего дня и очередного внепланового дежурства в отделении неврологии доктор Джонс думал о том, как вручить свои покупки тому, кому они предназначались. Что-то подсказывало ему, что это будет непросто. Что нужно будет сделать это как-то аккуратно и тактично. Подгадать момент, подловить нужное настроение. Но когда Киллиан вернулся в свой кабинет и увидел сидящего на привычном месте Питера, улыбающегося и болтающего ногами, то почему-то решил, что момент самый подходящий.       — У меня кое-что есть для тебя, — Киллиан подошел к шкафу, вытащил пакеты с фирменным логотипом универмага «Мэйсис», которые предназначались Питеру, и водрузил их на диван.       — Что это? — Питер напрягся, перестал болтать ногами и подозрительно покосился на ворох краснозвездных белых пакетов.       — Просто несколько вещей, — Киллиан как можно беспечнее пожал плечами. — Ничего особенного.       — Что за вещи? — парень слез со своего излюбленного подоконника, осторожно приблизился к дивану и заглянул в один из пакетов.       — Самые обыкновенные, — Киллиану не нравилась подозрительность, с которой Питер смотрел то на него, то на пакеты, и он, вытащив из первого подвернувшегося пакета красный пуховик, развернул его. — Вот, например, самая что ни на есть обычная куртка. Примерь, вроде твой размер, но если не подойдет или не понравится, то обменяем.       — Ты купил это для меня? — взгляд стал еще подозрительнее.       — Ну, да.       — Зачем?       — Просто мне захотелось это для тебя купить, — Киллиану казалось, что еще немного, и Питер своими вопросами и колким взглядом загонит его в угол, потому что он не мог вразумительно объяснить свой альтруизм, а честно признаться в настоящей причине ему не хватало духу.       — Просто захотелось? Захотелось пойти и потратить кучу денег на незнакомого тебе парня? — Питер скривил губы. — Ты думаешь, я не знаю сколько это стоит? Да эта куртка, — он ткнул пальцем в логотип известного и недешевого брэнда, — стоит почти половину того, что я зарабатываю здесь за месяц.       — Ну, во-первых, я знаком с тобой почти месяц, и мне казалось, что мы друзья, — Киллиан выразительно посмотрел на парня, сверлящего его своими потемневшими глазами. — А во-вторых, я могу себе позволить купить несколько качественных вещей другу в благодарность за его заботу.       — О чем ты? — непонимающий взгляд.       — Каждый раз, когда я засыпаю, приткнувшись к спинке дивана, ты укладываешь меня нормально — с подушкой и пледом.       — Тогда отдай это все Роуз. Потому что это она заботится о тебе.       — Я купил это для тебя.       — А выглядит так, как будто этим дорогим шмотьем ты хотел купить меня, — саркастичная ухмылка и проницательный взгляд. — Ну, знаешь, когда хотят произвести впечатление и все такое…       — Господи! Что за мысли? — Киллиан со злостью швырнул пуховик на диван. И хотя в словах Питера про «все такое» была доля правды, у него было припасено другое объяснение. — Просто в тот день, когда мы столкнулись на улице — ты торопился на встречу с Феликсом и мальчишками, помнишь? На улице было холодно, а ты был слишком легко одет, и я подумал…       — И ты подумал, что? Что бедному студенту не хватает денег на теплую куртку? — Питер ждал ответа, но Киллиан молчал, не зная, что и ответить, потому что он именно так и подумал. — Знаешь, мне не нужна твоя жалость.       — Это вовсе не жалость!       — Тогда что?       — Элементарная забота.       — Мне не нужна ничья забота. Я в состоянии позаботиться о себе.       — Мне это нужно, понимаешь? И ты первый, кто вызвал во мне желание — заботиться о ком-то еще кроме себя, — Киллиану хотелось признаться, что это не единственное желание, разбуженное в нем этим мальчиком, который, по сути, вернул его к жизни, как разряд дефибриллятора, запускающий остановившееся сердце… Ему показалось, что в глазах Питера блеснули слезы. — Послушай, я не хотел тебя обидеть.       — Ты меня не обидел, — парень быстро отвел глаза в сторону.       — Тогда просто возьми это, ладно. Мне будет приятно думать, что купленные мною вещи согревают тебя…       — Я ничего не возьму, — Питер заложил руки за спину и отступил к окну.       — Упрямый мальчишка! — Киллиан схватил с дивана пуховик и, не складывая, запихнул в пакет. — Как с тобой только Феликс уживается? — он попытался схватить все пакеты в охапку, но что-то обязательно вываливалось из рук.       — Мучается, но терпит, — Питер, наблюдая за Киллианом и его сражением с краснозвездными пакетами, с трудом сдерживал улыбку.       — Передай, что я сочувствую ему.       — Обязательно.       — И знаешь, что, упрямец? Не хочешь носить эти вещи, и не надо. Не хочешь забирать, пусть валяются в шкафу. Но это твои вещи, распоряжайся ими как посчитаешь нужным. Можешь выбросить их или отвезти в приют, кстати. Думаю, мальчишки будут только рады таким обновкам. Киллиан один за другим подцепил с дивана все пакеты и раздраженно сунул в один из них вывалившийся кроссовок. Он не смотрел на Питера, но чувствовал на себе его пристальный взгляд, под прицелом которого подошел к шкафу, скинул в его недра свою ношу и с грохотом захлопнул дверцы. Киллиан еще какое-то время постоял, размышляя над тем, почему его попытка потерпела неудачу, а еще над тем, что, несмотря на свое высказанное Феликсу сочувствие, он все же завидовал парню, который наверняка знает подход к упрямцу, что буравил взглядом его спину. Игнорируя пристальное внимание, доктор Джонс вернулся к рабочему столу и, усевшись за него, принялся изучать историю болезни шестилетней девочки, поступившей в отделение во время его дежурства, а когда, не выдержав возникшей напряженности, бросил свое занятие и поднял голову, Питера в кабинете уже не было.       Доктор Джонс переживал, что парень все же обиделся и больше никогда не придет, но следующей ночью Питер как ни в чем ни бывало снова сидел на своем любимом подоконнике и, глядя на ночной город, что-то рассказывал Киллиану. Вроде бы о мальчишках из приюта. Киллиан почти не слушал, о чем именно он говорил, ему было достаточно слышать его спокойный голос с усыпляющим тембром…       — Ты когда-нибудь спишь? — Киллиан мотнул головой, отгоняя сонливость.       — Что, прости? — Питер оглянулся и озадаченно сдвинул брови.       — Ты вообще спишь по ночам? Мне кажется, что нет.       — Тебе так кажется, — Питер развернулся и широко улыбнулся. — Я не сплю, когда нахожусь здесь. Некогда, да и негде. А дома я тот еще соня, особенно под боком у Феликса.       — Ты спишь в одной постели с Феликсом?       — Бывает, — парень пожал плечами, как будто не находил в этом чего-то предосудительного. — А что?       — Да, в общем-то, ничего… — для Киллиана такие отношения явно выходили за рамки обычной дружбы, но это не его дело. Или все же его, если его сердце снова барахтается где-то в желудке? — Если тебе негде отдыхать в больнице, то вот, — он вытащил из ящика стола ключ и положил его на край стола.       — Что это?       — Ключ от моего кабинета. Можешь приходить в любое время, даже если меня не будет.       — Я прихожу, потому что ты здесь. Питер смущенно улыбается, закусывает губу и отворачивается. Забрасывает ноги на подоконник, обхватывает руками согнутые колени, упирается в них подбородком и… молчит. Глядя на темный силуэт на фоне подсвещаемого огнями ночного города окна, Киллиан тоже молчит, потому что не знает, как реагировать на только что услышанное — «потому что ты здесь». Он не знает, а вот его очумевшее, перепрыгнувшее из желудка в горло сердце услышало в словах Питера почти признание в том, что он нуждается в обществе Киллиана. Но он точно знает, что «проваливается» в этого мальчика каждый день, а вернее, каждую ночь все больше и глубже и не хочет выбираться из этой «пропасти».

The Brand New Heavies — Dream On Dreamer

      До Рождества оставалось чуть больше недели. Этот «светлый праздник», который принято проводить с семьей, Киллиан Джонс на дух не переносил, потому что семьи у него не было, и он предпочитал проводить эти дни полностью погрузившись в работу, чтобы не видеть царящих «рождественских семейных идиллий», которые как никогда напоминали ему об одиночестве, даже во времена его успешности, когда он был здоров и по-своему счастлив. И в это Рождество доктор Джонс не собирался делать исключений, но его «милые домашние ведьмочки», которые теперь стали его семьей, настояли, чтобы он хотя бы на несколько дней забыл о работе и провел Рождество с ними и Генри. И Киллиан пообещал, но теперь, слушая разговоры коллег о предстоящих праздниках — где и с кем они их проведут, он думал о том, с кем бы действительно хотел провести хотя бы один день рождественских каникул.       — Что ты делаешь на Рождество?       — Пока не знаю, — Питер пожал плечами. — А что?       — Может все же найдешь время в своем чрезвычайно плотном графике, и мы сходим куда-нибудь? Я бы предпочел матч по баскетболу, но, учитывая твой интерес к актерству, тебе, наверное, будет больше интересен какой-то из бродвейских мюзиклов.       — Мюзикл? Оу… Это было бы действительно интересно, — парень забавно почмокал губами. — И мой график в рождественскую неделю не такой уж и плотный, потому что мои студенческие каникулы совпадают с перерывом в работе в «Морган Стенли», когда на смену «сказочным сиделкам» наконец-то приходит уйма рождественских гномов, эльфов и Санта-Клаусов, — Питер рассмеялся, заметив замешательство Киллиана. — И я помню, что обещал тебе… дружескую встречу в какой-то там умопомрачительной кофейне. Но…       — Но что? — Киллиан был более чем уверен, что у парня планы на каникулы куда интереснее, чем проводить время с каким-то старикашкой, с его плохо скрываемым навязчивым вниманием.       — Я пока не уверен, что буду в городе в эти дни.       — Вы с Феликсом куда-то собрались?       — Собирались.       — Собирались? — Киллиан озадаченно дернул бровью. — Вы что, поссорились? Неужто твой Феликс наконец-то не выдержал твой несносный характер и выгнал тебя из дома?       — Не-е-е-т, — Питера залился смехом, вызванным версиями Киллиана. — К Феликсу на Рождество приезжает брат, с которым он не виделся почти три года. Майк нефтяник, и почти все время пропадает на вышках — то в Техасе, то на океанских платформах. Обычно он свои коротенькие отпуска проводит с мамой, но в этом году решил навестить брата. Проблема в том, что Майк терпеть меня не может, — Питер жизнерадостно улыбнулся. — Считает, что я испортил жизнь его брату, который, по его мнению, слепо влюблен в меня, а я, пользуясь этим, присосался к Феликсу как пиявка, которая сосет из него кровь. Забавное сравнение, да?       — А может, Майк не так уж и не прав?       — В чем? В том, что я пиявка?       — В том, что Феликс в тебя влюблен, — Киллиан видеть не видел этого загадочного Феликса, но уже испытывал к нему стойкую неприязнь, рожденную ревностью.       — Может… — Питер скривил губы в подобии улыбки и равнодушно пожал плечами. — Но для меня он всего лишь друг. Может чуточку больше, чем друг… У меня нет никого роднее и ближе, чем он. И я не хочу, чтобы из-за меня Феликс снова поссорился с братом. Поэтому мне надо где-то перекантоваться две недели, пока Майк будет в Нью-Йорке. Я рассматриваю два варианта: уехать за город к одному нашему другу или вернуться на время в приют.       — Я предлагаю тебе рассмотреть еще один вариант… — Киллиан замялся, сомневаясь, что его предложение будет правильно расценено. — Ты можешь эти две недели пожить у меня. Квартира у меня небольшая, но в ней достаточно места для двоих, а учитывая то, что я все время нахожусь на работе, то места более, чем предостаточно.       — Я не хочу провести две недели в одиночестве.       — Я откажусь от ночных смен и буду ночевать дома. Или вообще возьму отгулы, накопившиеся за переработки.       — Ты меня почти не знаешь, но готов впустить в свою квартиру… — Питер недоверчиво прищурился. — Зачем тебе это, Киллиан? Зачем тебе обуза в моем лице?       — Просто… — Киллиан знает, что с этим мальчиком все не просто. Что он готов впустить его не только в квартиру, но и в свою жизнь, потому что хочет, чтобы этот мальчик стал ее частью, и самому занять часть его жизни, большую часть. Стать для него ближе и роднее, чем Феликс, которого Питер считает только другом. Но Киллиан никогда не признается в этом, и чтобы не разрушить их некое подобие дружбы, нужно как-то все правдоподобно объяснить. — Просто я хочу тебе по-дружески помочь. И ты вовсе не будешь для меня обузой, — он усмехнулся, поднял свою бионическую руку и, глядя Питеру в глаза, игриво пошевелил механическими пальцами, надеясь, что его шутка снимет возникшее между ними напряжение. — Может я настолько беспомощен в быту, что стану обузой для тебя.       — Так, значит, вот в чем дело… — Питер, явно принимая его игру, саркастично усмехнулся и повел бровью. — Твой протез не так совершенен и тебе нужна сиделка, которая будет ухаживать за тобой?       — Я надеялся, что ты не раскусишь мою хитрость, — Киллиан улыбнулся, вытащил из ящика рабочего стола запасной ключ от квартиры и положил его рядом с ключом от кабинета, который Питер так пока и не взял. — Но продолжаю надеяться, что ты примешь мое предложение.       — Я подумаю, — парень покосился на ключи и задумчиво уставился на своего настойчивого собеседника. — Нужно утрясти кое-какие дела и получить разрешение…       — Получить разрешение? — Киллиан растерялся от услышанного. — У кого? У Феликса?       — И у Феликса тоже… — Питер отвернулся и подошел к окну, на котором любил сидеть.       — Ничего не понимаю… — Киллиан проследил взглядом, как Питер снова забрался на свой подоконник и принял позу, которая напоминала букву «N».       — Тебе и не нужно ничего понимать, — Питер вздохнул, обхватил руками согнутые ноги и, пристроив подбородок на колени, завис взглядом на панораме ночного города за оконным стеклом. — Так будет лучше для всех… Для кого «для всех» Киллиан решил не уточнять, нутром чувствуя, что все равно не получит ответ на свой вопрос. Может быть, когда-нибудь потом, если мальчик захочет впустить его в свою жизнь, и у Киллиана появится хоть какое-то право на такие уточнения, а может, Питер сам захочет ему рассказать о себе больше, чем уже успел. Может… Киллиан вздохнул и уперся подбородком в сложенные на столе руки. Он не отрывал взгляда от темной фигуры, выделяющейся на фоне освещаемого огнями ночного города, и размышлял над возможными перспективами их отношений, которые целиком и полностью будут зависеть не от его решения… Киллиан уютно пристроил голову на сгибе локтя и, почувствовав усталость, прикрыл потяжелевшие веки. Отблески оранжевых языков костра плавят зелень проницательных глаз Феликса, который не спускает с него своего тяжелого взгляда, но Киллиану плевать на это — он встает и уходит вслед за Питером, исчезнувшим мгновение назад в темноте ночи. Тропинка, петляющая между деревьев, приводит его на пустынный берег океана, освещаемого полной луной, что рассыпала свое серебро по его черной глади. Он осматривается, но Питера нигде нет. С чего он вообще решил, что Питер будет ждать его здесь? Киллиан усмехается своим мыслям, усаживается на песок и, делая глубокий вдох, втягивает носом ночной воздух, пропитанный соленостью океана и терпкостью леса, и эта смесь запахов рождает ощущение свободы и чувство всеобъемлющего счастья. Он пытается вспомнить, как вообще очутился на этом острове, но последнее что помнит — забивающая его легкие пыль, темнота и жуткая боль в левой ладони. Он несколько раз сжимает и разжимает левую ладонь, убеждаясь в ее целостности. Он не помнит ничего. Ни кем он был, ни откуда он. Будто этот остров и есть то самое место, где он и должен был быть всегда. Здесь хорошо и спокойно. И здесь он встретил его…       — Мне нужно уйти, — Киллиан чуть передергивает плечами, когда шею щекочет чье-то прохладное дыхание, вызывающее волну зябких мурашек. — Но я вернусь, как только все звезды погаснут, и останется только одна, самая яркая.       — И от нее второй поворот направо… — почему-то упоминание о самой яркой звезде выдергивает из памяти именно эту фразу.       — Верно, — тихий переливчатый смех, тонкие пальцы, сжимающие плечи, и прохладные губы невесомо касаются его щеки. — Я постараюсь вернуться как можно быстрее. Киллиан не знает — происходит ли это в его странном сне или на самом деле, но точно знает одно…       — Я буду тебя ждать, — он уверенно кивает. — Сколько бы времени для этого не потребовалось, — и улыбается, когда его щеки снова касаются прохладные губы, а над ухом раздается тихое:       — Тик-так, тик-так… Он вздрогнул и открыл глаза. Питера на подоконнике не было. Киллиан поднял голову и осмотрелся. Он по-прежнему сидел за столом в своем кабинете, за окнами которого начинал заниматься рассвет, но Питера нигде не было, хотя еще мгновение назад Киллиан слышал его тихое: «Тик-так». Или это был не Питер? Он прислушался и, сунув руку в карман своего халата, вытащил часы — качественный, но не слишком дорогой бренд, которые накануне купил Питеру в подарок. И это их стрелки исправно отсчитывали убегающие секунды времени. Тик-так, тик-так… Но в то же время секунда за секундой приближая их следующую встречу. Тик-так, тик-так… Сколько бы этих секунд не потребовалось. Тик-так, тик-так… Киллиан улыбнулся и убрал часы в нагрудный карман, поближе к сердцу, чтобы оно в унисон с часовым механизмом отсчитывало секунды, оставшиеся до возвращения Питера Пэна. Часы в нагрудном кармане халата доктора Джонса исправно отсчитывали секунды, но ему казалось, что время остановилось. Его Питер Пэн пропал. Вот уже неделю, как он не появлялся в его кабинете. Ни ночью, ни днем. И если первые несколько дней Киллиан не волновался — скорее всего, у мальчика не было времени в его плотном графике, то к концу недели не на шутку забеспокоился. Узнать что-то о сказочном Питере Пэне он мог только у Мистера Сказочника, но тот как назло уехал с семьей отмечать Рождество где-то на Карибах. Правда, перед отъездом успел подписать заявление доктора Джонса на две недели отгулов, начиная с понедельника. Вот только эти отгулы будут не нужны, если Питер не появится и не примет его предложение. С чего он вообще решил, что Питер согласится пожить у него эти две недели? С чего взял, что мальчику он интересен? А как же его признание и обещание вернуться? Может Киллиану это все приснилось?.. Можно было предположить, что парень просто-напросто скрывается от него, но что-то подсказывало Киллиану, что это не так, что с ним что-то случилось. Доктор Джонс всю пятницу и почти всю ночь субботы методично прочесывал этажи больницы, разыскивая парня, но тщетно. Сославшись на усталость, он отменил субботний сеанс очередного «мозгоправства», чем немало удивил Арчибальда Хоппера, который все же подметил нервозность своего пациента, когда расписывался в его блокноте о том, что сеанс якобы был проведен, чтобы доктор Миллс была спокойна. И Реджина была бы спокойна, если бы Киллиан не нервничал на их традиционном семейном обеде и не отвечал бы на ее вопросы односложно и несколько отсутствующе.       — Что-то случилось? — Реджина не сводила глаз с механических пальцев, барабанящих по стеклянной поверхности стола.       — Ничего.       — Ты придешь к нам на Рождество?       — Не знаю.       — У тебя кто-то появился, — она переглянулась с Эммой, потому что у них обеих были такие подозрения.       — Пока не знаю… Он действительно ничего не знал, пока за каким-то чертом не вернулся в больницу субботним вечером. Ему казалось, что Питер ждет его в кабинете, но его никто не ждал. Подоконник сиротливо пустовал, и Киллиан, включив на рабочем столе настольную лампу, чтобы создать нужную атмосферу, подошел к окну. Он провел ладонью по подоконнику, но вместо ожидаемой прохлады почувствовал тепло, как будто на нем кто-то недавно сидел. Питер был здесь, но не дождался его. Киллиан бросил взгляд на край стола, где лежали ключи — пусто. Он быстро пересек кабинет, подошел к шкафу и распахнул дверцы. Пакеты были на месте, но они тоже были пусты. Киллиан пока не знал, радоваться ему или начинать переживать. Скорее всего, переживать. Потому что он не сказал Питеру адрес своей квартиры. А еще он знал, что если Питер и появится снова, то только в понедельник. Сегодня Киллан его упустил, а воскресенье Питер традиционно проводит с Феликсом и приютскими мальчишками. Оставалось вернуться домой и набраться терпения. Киллиан вернулся домой уже после полуночи. Он плохо спал по ночам всю эту неделю, и, чувствуя, что его ждет очередная бессонная ночь, задумчиво разглядывал ночной город, стоя у открытого окна, из которого тянуло ощутимым холодом, но Киллиан не обращал на такие мелочи внимания, потому что думал о странном парне с выразительными зелеными глазами взрослого и непокорными каштановыми вихрами мальчишки. Он привык называть его Питером, потому что ему казалось, что имя Джеймс ненастоящее. Он весь казался Киллиану каким-то ненастоящим, сотканным из света и теней. Несмотря на их довольно тесное общение, он все еще оставался для Киллиана сплошной загадкой. Но этот загадочный парень украл его душу, и возвращать, по всей видимости, не собирался. Поэтому именно сейчас, накануне Рождества, Киллиану больше всего хотелось, чтобы он пришел в его жизнь и остался навсегда, придавая ей смысл… Внимание Киллиана привлекла яркая звезда, которая, казалось, постепенно тускнела. Он вспомнил, как Питер говорил ему во сне, что вернется, когда погаснут все звезды, и останется самая яркая. Но самая яркая звезда тоже исчезала, а часы, которые Киллиан собирался подарить Питеру, и с которыми не расставался ни на минуту — будто они как-то связывали его с Питером, вдруг стали громко отсчитывать секунды. Тик-так… Тик-так... Робкий стук в дверь раздался в унисон со звуком часов. Киллиан насторожился, потому что никого не ждал посреди ночи, но стук повторился и в этот раз более настойчивый. Киллиан распахнул дверь, собираясь высказать наглецу все, что о нем думает, и замер, потому что думал как раз именно о нем… Кроссовки, джинсы, красный пуховик, рюкзак на плече, тонкие пальцы, вцепившиеся в лямку, смущенная улыбка, зеленые глаза, непокорные каштановые вихры — в стоящем на пороге парне не было ничего загадочного. Он был обыкновенным. Обычный студент-второкурсник, в обычной одежде и, как оказалось, с обычным именем.       — Меня зовут Сэм. Сэм МакКуин, — парень улыбнулся растерянности Киллиана и протянул руку. И Киллиан, пожимая его ладонь, которая больше не казалась ему призрачной, вместо ожидаемой прохлады ощутил обыкновенное человеческое тепло.