casus belli

— Я до сих пор не могу поверить в то, что ты серьезно устроил эту драку. Чонин тяжело вздыхает, не отворачиваясь от окна, и напрягшимися мышцами спины чувствует чужой насквозь пробирающий взгляд. У Сехуна глаза цвета ноябрьского неба, и холод в голосе несравним с январскими вьюгами. Чонин чувствует, как от него неприятные мурашки бегают по позвонкам, и упорно продолжает разглядывать унылый пейзаж за окном. Тяжёлые тучи, кажется, не собираются расходиться до самой зимы, и ледяной ветер нещадно бьёт в окно, тревожа старые рамы. В кабинете, куда его после уроков без разговоров потащил Сехун, светло, но мёрзло. Белёсый свет, пробивающийся сквозь вековую пыль, мазками ложится на постаревшие парты, и мертвенно бледным делает и так белое лицо Сехуна. Тот сидит, закинув ногу на ногу, и неотрывно сканирует тяжёлым взглядом чужую спину, отчего Чонину хочется сжаться, становясь меньше. Взгляд у Сехуна почему-то всегда выедает дыры. В повисшей тишине, кажется, не может родиться ни одного звука. Именно поэтому Чонин вздрагивает, когда его друг начинает говорить: — Мы, кажется, уже обсуждали это с тобой, — проводя указательным пальцем по пыльной парте, медленно бросает Сехун, не меняя сталь в голосе на нотки потеплее. — Он перешёл дозволенную грань, — огрызается Кай, стремясь защитить себя. Он, по сути, не сделал ничего криминального. — А ты-то нет, — подняв вверх одну бровь, насмешливо бросает Сехун, потирая пыль между аристократичными пальцами. — Или до синяков избить ученика другого факультета в первый же день кажется тебе вполне себе сносной затеей? Чонин весело хмыкает, разворачиваясь. Он запрыгивает на подоконник и, склонив голову к плечу, прищуренным взглядом изучает холодно взирающего на него Сехуна. — А ты так и будешь позволять ему вытирать о Слизерин ноги? Чонин видит, как от его слов неприятно дёргается Сехун, сверкая глазами. Кай помнит прошлый год. Все помнят. Он помнит чужие обиды, слова, наполненные ядом и взгляды, убивающие наповал. Он помнит детские перепалки в коридорах, постоянное заступничество Кенсу и язвительный язычок Бэкхёна. Он помнит ощущения саднящих костяшек, вкус крови разбитой губы, и ощутимую всеми конечностями дикую и горячую ярость обычно ледяного Сехуна. Такую ярость, которую можно было потрогать, от которой шарахались остальные дети, потому что в тот день даже Кай испугался Сехуна. Все испугались. Кроме Чанёля. Они бились на магической дуэли как проклятые, разбрасывались заклинаниями, уже через минуту переходя к разряду самых опасных. Что ни говори, а чистокровные волшебники всё равно лучше всех знают целые тома опасных заклинаний, потому что такой магии, которую они оба тогда использовали, их никогда не учили в школе. Но в тот день Сехун проиграл. Проиграл с провалом, и, от разъедаемой изнутри досады, нарушил священное правило окончания дуэли, отправив в спину удаляющегося Чанёля одно из самых опасных заклинаний. И сейчас, после того рокового момента, когда о перемирии пришлось забыть навсегда, Сехун сидит перед ним и отчитывает его за то, что Чанёль теперь вынужден прогулять один день, находясь в медпункте. — Ты сейчас серьезно, Сехун? — последний приподнимает голову, рассматривая Чонина, и ничего не отвечает. — То есть ты действительно в этом году ничего не собираешься делать, чтобы поставить его на место? — шокировано интересуется Кай, в изумлении выгибая брови. — А ты скажи мне, где его место, и я подумаю, что тебе на это ответить, — улыбнувшись уголками губ, аккуратно говорит Сехун, откинув со лба платиновые пряди мягких волос. Взгляд у слизеринского принца хитрый, с прищуром, Чонину не нравится вовсе. Кай грациозно спрыгивает и, подойдя к парте, за которой сидит Сехун, опирается на неё обеими руками, словно лисица сканируя чужое лицо из-под тёмной чёлки. Он пару раз неспешно облизывает губы прежде, чем начать, и только после, заметив, как в предвкушении долгожданной мести тёмной искрой загораются чужие, по обыкновению бесстрастные глаза, шепчет: — На коленях. У наших ног.

***

Чонин замирает перед дубовой дверью и, недоверчиво взглянув на часы, с тяжелым сердцем толкает дверь. — Ну наконец-то, Ким, — сердито ворчит старая библиотекарша, выходя из-за стойки. Её огромные очки скрывают половину лица, и в глубоких морщинках, кажется, прячется само время. Она семенит к нему через пустые столы, подгоняя оставшихся запоздалых учеников на выход. Кай стоит, лениво откинувшись на стеллаж и, с полуприщуром провожает с изумлением на него смотрящих ботаников, что прячут раскрасневшиеся щеки в воротники мантий. Несколько тихих смешков срываются с его губ, пока под его взглядом не закрываются за последним младшекурсником двери. Старшие не сидят допоздна, предпочитая готовиться в собственных комнатах или не готовиться вовсе. Младшие же смотрят на Кая с обожанием, смущением и завистью в одной смеси быстро устремленного взгляда. Три милых когтевранки скромно шушукаются между собой, откровенно пожирая его глазами, и последними выходят, на прощание мило похлопав наверняка длинными, густо накрашенными ресницами и томно вздохнув. И в повисшей тишине Чонину даже кажется, что здесь всё ещё летают отголоски фразы: «таким отвлекающим факторам запрещено появляться в библиотеке». — Ты что-то припозднился сегодня. Задержали, небось? — Просто не хотел приходить, — пожимает плечами Кай, ловя на себе осуждающий взгляд старушки. — Вон твоя секция на сегодня, — остановившись перед огромными книжными стеллажами до потолка, говорит миссис Мун. Она поправляет свою оправу, и, похлопав Кая по предплечью, поскольку сама едва головой достаёт ему до плеча, разворачивается на выход. — Я пошла. Никого не впускай. Я, конечно, поставлю заклинание на дверь посложнее, чем алохомора, но, всё-таки, кто-то может и пробраться. — Бросьте, миссис Мун, — опуская плечи вниз, вздыхает Кай, рассматривая бесконечные ряды пожелтевших листков. — Ну кому ночью в голову придёт идея прокрадываться в библиотеку? — А мало ли что у вас на уме, у молодежи, — придерживая дверь, говорит она слегка ворчливо, заставляя Чонина закатить глаза от святой наивности, — Работай на совесть, Ким. Я знаю, как ты любишь отлынивать. Кай оборачивается и видит, как с грохотом захлопывается дверь и он наконец-то остается один в помещении, в темноте скорее напоминающем склеп. В полумраке огромной библиотеки в одиночку он начинает чувствовать себя неудобно. Немного помаячив около первого стеллажа, Чонин с громким вздохом поднимает с пола первую стопку старых листов, принимаясь читать. Время в гробовой тишине, среди непомерного количества книг, тянется бесконечно долго. Чонин даже не сильно представляет, сколько он уже находится здесь, но вот стопки исписанной бумаги меньше не становятся. Какая-то ерунда написанная шрифтом в стиле средних веков мельтешит перед глазами, а смысл теряется на задворках сознания, пока Чонин медленно впадает в прострацию. Однако он вздрагивает, когда в тишине непривычно громко скрипит открывающаяся дубовая дверь. Вскочив с пола, он молниеносно вытаскивает палочку и, юркнув между стеллажами, оказывается прямо напротив приоткрытой двери. — Библиотека закрыта, — бесстрастным голосом говорит он, узнавая того, кто пришел. — За новыми знаниями придёшь завтра, — добавляет, убирая палочку в нагрудный карман. — Ты серьезно дуешься на меня, Чонин? — скидывая с головы капюшон, удивленно спрашивает гриффиндорец. Кай закатывает глаза и, развернувшись, возвращается обратно к бумагам. Видимо, права была старушка Мун, когда говорила, что есть и те, кто захочет ночью возиться в библиотеке. Чонина же изнутри гложет странная обида, и злость, что вроде бы уже улеглась на дне желудка после разговора с Сехуном, опять языками пламени неприятно царапает внутренности. — Тогда просто скажи мне, как бы ты поступил на моём месте? — завернув за угол, хмурится неожиданный гость. Он смахивает с плеч невидимую пыль и, встав у Чонина за спиной, скрещивает руки на груди. Кай тяжело садится прямо на пол и, не разворачиваясь лицом к фигуре, отвечает: — Вступился бы. Среди темноты и полумрака от нескольких свечей, на его лице с трудом можно прочитать необоснованное раздражение от чужого спокойствия в голосе. Он подбирает с пола разлетевшиеся листы и, пробежавшись по ним глазами, понимает, что не уловил ни слова. — Я вступился, — спокойно отвечает фигура, делая шаг навстречу напряженной спине. — За Чанёля! — вскакивая с места, рычит парень, смахивая со лба пряди. В его вмиг потемневших глазах буря из противоположных чувств. Хорош, защитничек, коль выбирать правильно не умеет. — А за кого ещё мне надо было вступиться?! — сверкая тёмными глазами (и этот блеск, кажется, виден будет даже в самой непроглядной тьме), подаётся навстречу фигура. — Он мой лучший друг! — А я для тебя никто? — уже тише спрашивает Чонин, щурясь обозленно и от легкой обиды поджимая красивые губы. Ярость внутри складывается кольцами, как та самая змея на их гербе, а сам он вдруг чувствует себя истинным представителем факультета. Хочется жалить ядовито. — Святой Годрик Гриффиндор, Кай, — вздёрнув руки к потолку, откидывает голову назад парень и отблески свеч пляшут тенями на красивом, знакомом лице. — Ты как маленький, ей-богу. Мы сто раз с тобой обсуждали, что я не могу выбирать, понимаешь? — Тогда зачем ты пришёл, Кенсу? — строго спрашивает Чонин, скрещивая руки на груди. В его позе напускное спокойствие и хладнокровность, он сканирует фигуру перед собой красноречивым взглядом и, широко расставив ноги, сбрасывает с глаз тёмные пряди волос. — Потому что один ты с этой кучей бумаг не справишься, — спокойно говорит Кенсу, рассматривая нетронутые листы. Они ворохом лежат под его ногами, на одном из них даже носок чониновского ботинка. — Тебе запрещено помогать. — А вот и нет. Так как после того, как вас обоих выгнали с урока, профессор был очень зол. То из-за того, что я ошибся, превратив воду в вино, вместо вишнёвого сока, он отправил меня помогать тебе, посчитав, что этим накажет вдвойне нас обоих. Кенсу мягко улыбается, касаясь чужого плеча. Чонин вздыхает, опуская плечи, и подняв взгляд, потеплевшими глазами улыбается в ответ. Прикосновения До очень мягкие и должны действовать успокаивающе, да и слизеринец прекрасно понимает, почему теплая ладонь сейчас мелко поглаживает его предплечье. — Слизерин не работает с Гриффиндором? — спрашивает Кай, присаживаясь на ближайшую кучу листов. — Именно, — Кенсу проводит тыльной стороной ладони по чужой скуле. Чонин прикрывает глаза, расслабляясь, но перед этим, на дне его зрачков, Кенсу всё равно улавливает никогда не затухающее мощное пламя. Потому что Кай как неукротимая пантера, натренированный леопард, или тропический ягуар. В нём мощь перемешана с грацией, и пожар теплом горит в венах. В его глазах танцующее ледяное пламя, в его ухмылках превосходство, смешанное с огненной надменностью. Его кожа горяча, как нагревшийся на солнце металл, и поэтому в его объятиях и любви легче сгореть, чем согреться. Благо, Кенсу слишком каменный, чтобы такой сильный внутренний огонь Чонина смог его подавить. — Но ведь ты никогда не ошибаешься в заклинаниях, — с прищура поправляет его Чонин. И Кенсу не сдерживает на мгновение коснувшейся губ улыбки, когда разворачивается спиной к Каю. — Сегодня был плохой день, — врёт он, принимаясь расфасовывать свитки по буквам. Его план будет понятен даже самому маленькому ребенку, но почему-то чувствуется особое удовлетворение от такой чужой реакции. — О нет, — довольно улыбается Чонин, вставая места. — Да ты же хотел, чтобы тебя наказали, — замирая прямо за спиной, шепчет он, жаром опаляя чувствительную шею. — Ты решил мне помочь, скрасив своим присутствием моё горькое одиночество? — усмехается Кай, довольно щуря глаза. Кенсу разворачивается, ударив Чонина в грудь книгой по Сфинксам, и, сверкнув взглядом, добавляет: — Да. А ты с порога обвиняешь меня в предательстве. — Ты всё равно предатель, Кенсу. Играешь на две стороны, рискуя каждый раз спалиться. Пак ведь не знает о том, что ты встречаешься со мной. И Бэкхён тоже. А ведь это твои лучшие друзья, — убирая книгу от груди, ещё тише продолжает Чонин. Сфинксы его интересуют мало, а вот похожий на грозного нахохлившегося воробушка Кенсу — намного больше. — Чего ты стремишься добиться? — недовольно нахмурившись, тянет До, убирая чёлку за ухо. — Да, я не ахти какой хороший друг в этом плане. Но то, что я состою в отношениях со слизеринцем, ещё не делает меня предателем для Гриффиндора. Чонин минуту молчит, смотря Кенсу непроницаемым взглядом, а после говорит, посылая мурашки ужаса по чужим позвонкам. — Сехун знает. Кенсу замирает, держа списки в руках. Он чувствует, как холодеют его конечности, и страх, дикий страх изнутри вымораживает душу. «Сехун знает». Два слова, которые заставят Кенсу после кошмаров просыпаться по ночам. — Ты рассказал? — шипит он, стараясь не выдавать собственную панику, однако голос все равно немного дрожит и кажется совсем глупым прятать перед Каем собственные чувства. — Он не слепой, а я не могу закрыть ему глаза, — бесстрастно пожимая плечами, спокойно отвечает Чонин, делая шаг назад. — Он же нас спалит! — в ужасе хватаясь за волосы, гневно кричит Кенсу, разворачиваясь к Чонину лицом. — Ты не знаешь Сехуна. — О нет, — Кенсу невесело улыбается. — Скорее Сехуна не знаешь ты. Как только ему будет выгодно, он использует это знание против Пака, — Кенсу присаживается на стопки бумаг и, потирая виски, прикрывает глаза. — Тогда, может, тебе пора самому ему признаться? — предлагает Кай, склоняя голову к плечу. Глаза Кенсу загораются гневом. — Ты хоть понимаешь, о чём меня просишь?! Представляешь себе, как это будет звучать? Или ты думаешь, что надо сделать типа: «Привет, Чанёль. Знаешь, всё давно не решался тебе кое-что сказать. Наверное курса с пятого, я флиртую с мистером все-хотят-меня за твоей спиной, который является лучшим другом твоего врага, слизеринцем и тем парнем, что в первый школьный день отправил тебя в медпункт, потому что ты назвал его грязнокровным!» — Кенсу, — сдавленно бросает Чонин, прикрывая глаза. Он с трудом глотает слюну и, глубоко вдохнув, откидывает голову на стену. Голос его звучит немного устало. — О Боже, прости, Чонин, — приседая рядом, прикусывает свой язык Кенсу. Распалившись, он может наговорить много лишнего. Но сказать Каю в лицо то, от чего тот потерпел столько нападок на первых курсах, от чего у того были проблемы со старшими слизеринцами, от чего его на третьем учебном году не взяли в команду по квиддичу, от чего он так много страдал, такого ляпа Кенсу ещё не делал. — Я не так хотел сказать, — извиняется Кенсу. — Но именно это, — Чонин приоткрывает глаза, заглядывая в тёмные омуты напротив, и, болезненно улыбнувшись, говорит. — Расслабься, Кенсу, я в порядке. Кенсу поджимает губы и, уткнувшись носом в чужую горячую шею, шепчет: — Наверное, ты прав. Я действительно предатель. Но в любом случае, я добровольно никогда не признаюсь Чанёлю в этом. — Почему? — тихо спрашивает Чонин, приподнимая чужую голову за подбородок. — Он не поймёт. Он не знает, что людей судят не по цвету мантии на плечах. — Тогда он будет разбит, если узнает про нашу маленькую тайну. — Поэтому я прошу тебя, Кай. Не выдавай наши отношения в угоду мести. Пообещай мне, что ты этого не сделаешь, даже если тебе прикажет Сехун. Кай сглатывает, заглядывая в чужие умоляющие глаза. У Кенсу там испуг и чистое смятение. До чувствует себя предателем и самым отвратительным другом и любовником, вот так вот играя несколько ролей. И что самое главное: никому, никому он не может поведать своей тяжелой, и давящей на плечи тайны. И каждый раз с откровенным ужасом ждет предстоящей драки, зная, что при очередной встрече даже не сможет посмотреть Каю в глаза, потому что на людях они будут по разные стороны баррикад. И красная мантия далеко не впервые будет так омерзительна Кенсу. — Я обещаю, — шепчет Чонин. — Я обещаю, что не сделаю подобного. Кай наклоняется вперёд и нежно целует чужие губы, ладонями скользя под помятую за день рубашку.

***

Сехун не рассматривает затемненные коридоры. Его шаги в пустом крыле затяжным эхом отдаются от глухих сырых стен. И изумрудная накидка развивается за спиной от скорости его шагов. До отбоя едва ли есть ещё полчаса, но ждать до завтра — у него просто нет терпения. Чонин сегодня возбудил в нём хорошо приглушенное чувство праведной мести, и томящее внутренности желание первым нанести поражающий удар начало постепенно распалять его изнутри. Коридор сворачивает влево и винтовой лестницей поднимается почти под крышу. Сехуна бьёт странный мандраж, когда он вступает на первую ступеньку с опаской и, оглянувшись через плечо, резво поднимается вверх. Сквозь небольшие окошка косые лучи закатного солнца тёплыми оранжевыми пятнами окрашивают стены. И звук собственных шагов в приятной предвечерней тишине, непривычно громко оседает у Сехуна в тяжелой от мыслей голове. Когда перед носом появляется большая дверь со спящим портретом, Сехун замирает, слушая биение собственного сердца, и произнеся сонному старику верный пароль, незваным гостем проходит внутрь. Перед ним раскидывается большая гостиная, по уютному обставленная книжными шкафами, парой мягких кресел, низким кофейным столиком, с кучей свитков поверх, и, конечно же, каменным камином. Слишком маленьким, чтобы туда смог пролезть человек, но достаточным, чтобы в холодные мерзлые вечера согревать старост школы. — Сехун? — внезапно сверху раздаётся до крайности удивленный голос. Сехун поворачивается, распрямляя подол мантии и, светски улыбнувшись, в привычной манере откидывает волосы назад. — Ты с ума сошёл, или как? Лухан стоит на лестнице, ведущей от спален, и, крепко прижимая к груди книгу, хмурым взглядом одаривает Сехуна. На нём нет мантии, только свитер пшеничной окраски и самые обычные подвёрнутые джинсы. Ещё влажные после душа волосы собраны в хвост, и, наверное, до сих пор приятно пахнут шампунем. За подобный наряд в Хогвартсе можно схлопотать наказание на целый месяц вперёд. Ведь маггловская одежда совсем не приветствуется в стенах подобного заведения, и Сехун ещё довольнее улыбается, когда замечает торчащие из заднего кармана белые наушники. И по постепенно бледнеющим щекам, Сехун понимает, что Лухан явно не ожидал быть застигнутым врасплох в таком виде. Он делает пару шагов в сторону замершей фигуры и, остановившись перед её носом на ступеньку ниже, склоняет голову к плечу. — Неужели уже сам староста нарушает священный устав? — с усмешкой спрашивает Сехун, выуживая из чужого заднего кармана поспешно припрятанный телефон. Лухан тушуется, одёргивая свитер ниже и, облизнув губы, шепчет: — Сехун, отдай, пожалуйста, пока меня не спалили. Сехун только с интересом крутит в своих руках чужой телефон и, игнорируя просьбу, продолжает нагло рассматривать малознакомый предмет. — А Сухо не знает, что ты музыку с помощью маггловской техники слушаешь? Лухан тяжело вздыхает, опуская голову, и пара холодных капель с волос скатываются по его носу, впитываясь в мягкую ткань свитера. — Неужели она тут вообще работает? — Сехун жмёт на кнопку блокировки, и, приложив палец к экрану, разблокирует навороченный гаджет. — Тут всё работает, если знать парочку заклинаний, — нетерпеливо бросает Лухан, выдергивая свою вещицу из чужих рук. И после, переложив книгу подмышку, собирается спуститься вниз, проигнорировав чужое присутствие. Сехун мягко улыбается, не позволяя Лухану пройти мимо него и, притянув чужое тело обратно, шепчет: — Мне нужна твоя помощь, хён. Он чувствует, как в его объятиях напрягается чужое тело, и больше догадывается, чем видит, как судорожно Лухан проводит языком по пересохшим губам, не сводя напряженного взгляда с двери, в которую в любой момент может войти возвращающийся с обхода северного крыла второй староста школы. И мало того, что он рискует увидеть Лухана в совершенно непотребном виде, так ещё и присутствие слизеринского отпрыска на запрещенной территории карается штрафными баллами для обоих факультетов. И Лухан, честно, про себя почти проклинает свою сговорчивость на сехуновское: «скажи». Ведь стоило догадаться сразу, что наставления Лухана «ладно приходи, но только в крайнем случае» тот воспримет серьезно. Именно поэтому, наизусть зная последствия чужих просьб, Лухан подозрительно щурится, отчего вокруг его глаз появляются мимические морщинки, и, разворачиваясь к Сехуну так, что его ладошки упираются ему в грудь, спрятанную под хлопковой белой рубашкой, деликатно интересуется: — Это хоть будет законно? Сехун смеётся, из-за чего его грудь пару раз подымается и опускается под чужими мягкими ладонями, и, наклонившись над чужим ухом так, чтобы кромкой губ суметь коснуться мочки, шепчет, горячим воздухом обжигая чувствительную кожу: — Ты даже не представляешь насколько не.