casus belli

Даже тёплая зимняя мантия не спасает от внутреннего холода. Бэкхён поджимает колени ближе к груди, кладя на них голову, и медленно прикрывает уставшие глаза. Его клонит в дрёму, но остатки кошмаров на внутренней стороне век действуют лучше любого энергетика. Поленья трещат в камине, пока отсветы языков пламени по стенам тёмной гостиной рисуют таинственные тени. Некоторые из них похожи на битвы магов, другие напоминают драконов из детских книжек для юных волшебников. И лишь для одного Бэкхёна все они извиваются змеями в горячем огне львиного пламени. И он рад бы был такую же змею у себя внутри изничтожить, но с каждым днём парлсинтанг всё роднее воспринимается ухом в нескончаемых кошмарах на повторе. И от этого страшно, потому что змей в красных мантиях до конца не принимают ни на одном факультете. — И ведь всё равно все узнают, — откидываясь назад, шепчет Бэкхён теням, ползущим по стенам. — Всё равно узнают, что бы там Сехун не обещал. И это чистая правда. Но не потому, что Сехун не сдержит слово. А потому, что сердце внутри сжимается особо тревожно. Говорят, что чутье мага никогда не подводит. Старинные часы внезапно пробивают снова, сообщая, что время давно перевалило за полночь. И даже отчего-то сегодня особо шумные когтевранцы успели приутихнуть за сводами тяжёлых каменных стен. — Всё упирается в Чанёля, — продолжает Бэкхён, даже не взглянув на время. — В одного него, а ведь разве не кристально ясно, что он сделает, когда узнает? Бэкхён закусывает губу, поворачивая голову к спальням, и сильнее под себя поджимает ноги. Они ещё вчера ночью были так открыты друг перед другом. Так беззащитны, что ранить можно было без усилия, даже без слёз. Но в глазах Чанёля была лишь любовь, нежность и бесконечная привязанность, похожая на детскую преданность одному человеку. И ни одной мысли о возможной боли, которую они друг другу способны причинить. А потом Бэкхён вспоминает свой сон, и мечтательная улыбка бесследно тает. Ненависть. Одна тягучая вязкая ненависть. Ненависть, которой Бэкхён захлёбывается, не в силах вытерпеть даже первую волну. Ему невыносимо уже от одной мысли о нескончаемом притворстве, о постоянном страхе за свою судьбу. Неопределенность душит его, превращая каждый день в рутину бесконечного ожидания прокола. Он не может сосредоточиться на учебе, на друзьях и квиддиче, а обязанности старосты выполняет спустя рукава. Всё, о чём он может думать, — это сколько же осталось времени на счастливую жизнь. И, кажется, обратный отсчет уже давным давно начат. Бэкхён подскакивает с места. Напряжение стучит в висках и, кажется, голова вот-вот взорвётся от мыслей. Он жмурится до белых кругов перед глазами, позволяя ногтям больно впиваться в ладони, и всем телом ощущает тот момент, когда хочется закричать от невыносимой боли. Нет, не от физической — душа его разрывается от обреченности и бесконечной печали, которые так сильно заставляют страдать. Он закрывает глаза. Где же оно, вечное забвение? — Простите меня, — поджав губы, шепчет Бэкхён, вдруг стремглав бросаясь к столу с бумагами. — Я знаю, что ужасный сын и недостойный наследник. Но пускай уж я сам подпишу себе смертный приговор, чем кто-то ещё. Никакой Сехун не имеет права распоряжаться моей судьбой. Никакие змеи не имеют права отравлять мои мысли. Рука трясётся и не слушается. Строки расплываются пред глазами, теряя всякий связный смысл. Бэкхён утирает выступившие слёзы рукавом мантии и, усилив нажим на перо, пишет всю правду как есть. Без прикрас и извинений. Он изливает на бумагу всё, что накопилось, через строчку прося прощения у родителей и подчеркивая свою недостойность носить столь гордую фамилию. И с каждым откровением в нём всё сильнее разгорается какая-то безумная идея и даже совершенно болезненное желание рассказать всем правду. Идея настолько навязчивая, что Бэкхён даже дёргается всем телом, ощущая навязчивое томление внутри. Жар смешивается с ознобом, и голова начинает раскалываться изнутри.Ведь Бэкхёну уже просто невыносимо терпеть, когда неизвестность губит похуже открытой боли. Бэкхён понимает, что бредит, только когда ставит точку внизу гриффиндорского листа. — Плевать. Так будет только правдивее, — расписываясь внизу, сбившимся голосом вслух тихо говорит он, заворачивая письмо в конверт. — Будь, что будет, — решительно заявляет он, но сам чувствует, как ноги отнимаются от страха. Отправить в Бён-мэнор письмо на гриффиндорской бумаге с содержанием такого рода — равносильно смертному приговору, но Бэкхён плохо соображает, что делает. Ему лишь хочется поскорее снять с плеч давящий груз и освободить вольную душу из подчинения Сехуну. И пока ситуация не достигла того момента, когда уже ничего нельзя будет исправить, Бэкхён хочет покончить с этим раз и навсегда. Ветер, гуляющий по ночным коридорам, болезненно остужает раскрасневшиеся от переизбытка эмоций щеки. Ватные ноги еле держат, пока в темноте под свет от палочки Бэкхён пытается разобраться в запутанных линиях карт. — Салазар бы побрал эти лестницы, — ругается он полушёпотом, замирая напротив глухой стены. В помутнении написанное письмо через мантию обжигает бедро. Бэкхён понимает, что до сих пор бредит. Что жар, отступая, приносит за собой липкий холод. А слабость сменяется невероятной мощью. И что всё это невероятно плохая идея. Вот только другого выбора фактически не остаётся. Бэкхён слишком устал притворяться и бояться. Сил на сопротивление судьбе не остаётся вовсе. Он дрожит всем телом, чувствуя, как озноб из-за страха преобразуется в какую-то странную решимость, когда ступает в ряды бодрствующих птиц, пытаясь отыскать свою. А потом, схватив фамильного филина, непослушными руками старается привязать к его лапке тонкую ленточку серебристого шёлка. — Лети, — командует он, не позволяя себе передумать, — Пусть сегодня всё будет решено. Птица склоняет голову к плечу, угукнув будто недоверчиво, а после расправляет свои огромные чёрные крылья и, взмахнув ими, растворяется в таком же тёмном предрассветном небе. А Бэкхён невидящим взглядом смотрит ей вслед. Он не сожалеет. Пока что. Но эта откровенность перед родными высасывает его последние силы, и он, сделав пару шагов, обессиленно валится на каменный пол.

***

Его из забвения вырывает голос Исина. Бэкхён разлепляет сонные веки, видя, как солнце освещает верхние выступы камней, и моментально вскакивает, отряхивая школьную форму от корма и пыли. — Бэк, ты что тут делаешь в такую рань? — осторожно спрашивает Исин, тревожно хмуря брови и взгляда не сводя с обрывка шелковой ленточки между чужими пальцами. Бэкхён открывает рот, чтобы объясниться, но тут же хмурится, не в силах вспомнить. Вчерашний вечер в сознании всплывает какими-то бессвязными обрывками. И ничего кроме пустоты после того, как пробили часы, Бэкхён вспомнить не может. — Я не знаю, Син, — Бэкхён мотает головой, оттягивая волосы от корней и часто-часто моргает, стараясь прийти в себя. — О Боже, я правда не могу вспомнить. — Бэкхён переводит испуганный взгляд на Исина и чувствует, как с каждой минутой на него всё сильнее накатывает паника из-за того, что он не может понять, как тут оказался и сколько пролежал без сознания. — Пойдём на завтрак, — успокаивающе похлопав по плечу, тихо предлагает друг, засовывая своё достаточно объемное письмо в карман и беря в руку холодные пальцы Бэкхёна. — Как говорила моя бабушка: если это важно, то оно само обязательно вспомнится. Исин улыбается добродушно. Так, что у него на щеках появляются ямочки, в которые рассветными лучами забирается солнце. Недавно выстиранная мантия отливает золотом на свете. И Бэкхён с лёгкой грустью думает, что Пуффендуй пожалуй самый лучший и благородный факультет, на котором, к сожалению, дозволено учиться единицам. Ведь это единственный факультет, где совсем не приветствуется порок, вранье и зависть. — А разве тебе не надо отправить письмо? — вдруг замешкавшись у входа, с тревогой спрашивает Бэкхён, понимая, что своим состоянием отвлёк Исина от дела. Тот как-то странной дёргает рукой в сторону кармана, а после, робко улыбнувшись, отрицательно мотает головой. — Не сейчас, — говорит он, с каким-то особым усердием убирая его поглубже в мантию. — Я тоже голоден. Исин поворачивается, пропуская Бэкхёна вперёд. И пусть Бэкхён знает, что тот никогда не врёт, он всё же спиной чувствует чужой тревожно брошенный взгляд на птиц и понимает, что на самом деле Чжану нужно было отправить что-то очень-очень важное, но он испугался делать это при посторонних. И если это действительно что-то серьезное, то тогда, возможно, у идеального Исина тоже есть тёмные секреты?

***

Весь завтрак Бэкхёна мучает только один вопрос, из-за которого он не может сосредоточиться на еде, давно остывшей в тарелке: что он сделал вчера? Бэкхён не может понять почему, но отчего-то его изнутри тонкими коготками царапает плохое предчувствие. Будто то, что он сделал, было очень ужасным и опрометчивым. Но разве такие поступки забываются? — Бэк, яичница остыла, — намазывая на хлеб масло, констатирует Кенсу, скосив взгляд на бледное лицо Бэкхёна. — И что с тобой опять, ты выглядишь хуже, чем я себя чувствую после вчерашней Когтевранской вечеринки. — Я в полном порядке, — раздраженно звякнув вилкой о стол, злится Бэк, привлекая к себе нежелательное внимание. Кенсу приподнимает вверх одну бровь, вопросительно смотря на Бэкхёна и, кажется, начинает о чём-то догадываться, потому что уже буквально через пару секунду взгляд его мрачнеет на пару тонов и голос делается глуше, когда он нагибается с вопросом: — Что ты успел натворить с утра? — Ох, если бы я знал, — в ответ сокрушенно стонет Бэкхён, сверкая болезненно-воспаленными из-за недосыпа глазами. — Ей-богу, я не в настроении сейчас что-либо обсуждать. Бэкхён дёргает рукой, неаккуратно мазнув рукавом по столу, и сметает вниз приборы. Нож и вилка падают на каменный пол с неестественно громким лязгом, а звук от удара отражается от всех стен разом, и на секунду даже вместе с общим шумом прерывает речь директора. Тот в молчании поворачивает голову, одаривая Гриффиндор снисходительным взглядом с частичкой укора и отворачивается, возобновляя разговор. А пары любопытных глаз с других факультетов вдруг тоже озираются на гриффиндорский стол. И недалеко сидящий от Бэкхёна Сухо тушуется, замечая повышенное нежелательное внимание к своему факультету. — А можно как-то тише? — строго спрашивает он, отрывая взгляд от тарелки. — Или мне заставить Чанёля научить тебя истинным манерам? Бэкхён лишь плотно сжимает губы в ответ, чувствуя, что ему отчего-то хочется рыкнуть на Сухо из-за того, что он будто специально каждый раз давит на болезненные точки. Он не понимает причину своей агрессии, лишь чувствует, что она вызвана каким-то глубоким переживанием, о котором он не может вспомнить. Он прикрывает глаза, стараясь успокоиться и сосредоточиться на мысли, но вокруг настолько шумно, что голова начинает раскалываться из-за звона кубков и вилок, разговоров полушепотом и чавканьем. Поэтому Бэкхён язвительно рявкает в ответ, вскакивая из-за стола: — Уж лучше бы ты, Сухо, так пристально за чем-то по-настоящему стоящим следил, а не за мной! Староста тоже поднимается со своего места, стукнув кулаком о скатерть и призывая к молчанию, а потом уже было открывает рот, чтобы высказать пару тройку нотаций о поведении за столом, как внезапно дверь большого зала распахивается, являя ученикам манерно вышагивающую фигуру. И когда Бэкхён вместе со всеми оборачивается, чтобы взглянуть на внезапного гостя, то вдруг со всем ужасом вспоминает, что он натворил вчера вечером. Краска сходит с его лица и лишь страх в чистом виде заполняет зрачки. Его брат стоит в дверях. Высокий и статный. С нашивкой главы министерства магии на груди и в лакированных перчатках, на которых красуется фамильный герб династии Бён. Его смольные угольные волосы красиво ниспадают чуть ниже плеч на манер древних традиций, и тяжёлый взгляд терракотовых глаз принимается сканировать зал. Половина учеников встаёт, перешёптываясь и кланяясь наперебой, когда тот снимает перчатки с белоснежных рук и делает первый шаг в зал под нескончаемое: «Бён… Бён… Бён… Сам Бён Джинхо» Бэкхён быстро падает на лавочку обратно, почти утыкаясь носом в тарелку, и с замиранием сердца слушает, как в черепной коробке отражаются шаги его брата по каменной кладке. — Это твой брат? — с удивлением и плохо скрытым восхищением на ухо совсем тихо спрашивает Кенсу и поправляет очки на переносице, чтобы лучше разглядеть проходящую мимо личность, о которой он столько читал в газетах и магических биографических справочниках. Тот факт, что брат Бэкхёна был гением или кем-то близким к этому, никогда не подвергался сомнению. В таком раннем возрасте возглавить кабинет министров мог далеко не каждый волшебник. — Нет, Кенсу… — Бэкхён делает паузу, сглатывая слюну в пересохшем горле, — это не мой брат. Сегодня это моя погибель. — Я хотел бы поговорить с одним учеником, — вдруг, достаточно громко обращаясь к директору, начинает Джинхо. И Кенсу с удивлением отмечает, что манера речи у него едва ли немного отличается от того, как разговаривает Бэкхён, когда хочет произвести впечатление. — С… — он пристальным взглядом обводит зал, замирая аккурат на сгорбленной фигурке Бэкхёна, единственной не почтившей его должным вниманием. Его голос дёргается. Проседает вниз удивленной волной, и в интонации, когда он продолжает, слышится неверие, злость и возмущение. — С ума сойти, с Гриффиндора! Бэкхён скукоживается ещё сильнее, мечтая буквально слиться со столом. Он даже не хочет представлять себе сейчас довольный и жаждущий взгляд Сехуна, а ещё чувствовать между лопаток обескураженный взгляд Лухана. Сейчас он хочет только испариться. И если ещё вчера вечером он был полон решимости во всём всем признаться, то сейчас он боится вдохнуть хоть немного воздуха под буквально четвертующим его взглядом брата. Слишком тяжело. Он просто не готов к такому… — Пожалуйста, — вставая, отвечает директор, — если это так необходимо Вам, мистер Бён, раз уж вы отлучились от дел, то можете выбрать любого. Если вам для протокола в министерство, то возьмите Бэкхёна. Он как раз староста. — Ах, ещё и староста, — скрипя зубами от гнева, скалится Джинхо. — Очень приятная новость, господин Ким. Спасибо Вам за совет, но сейчас мне не хочется отвлекать старосту от дел. Я не займу много времени, если для протокола выберу кого-нибудь другого. На первой паре. Пусть ученики будут готовы. Он клонится, а после, показав Бэкхёну на выход одним лишь взглядом глубоких черных глаз, отражающих плохо сдерживаемую злость, широкими шагами выходит из зала. Бэкхён сидит за столом ещё пару минут, а после, убедительно соврав, чтобы отвести подозрения, не спеша выходит следом (и совершенно наплевать, скольких усилий стоит ровная, твердая поступь, ведь коленки почему-то дрожат так, словно Бэкхён, честное слово, девочка). И пройдя после закрытой двери ещё пару шагов по пустому коридору, внезапно чувствует сначала крепкие узловатые пальцы на своих запястьях, а после холодный кафель стены. И лишь после слышит просевший от злости голос над самым ухом: — Это ещё как понимать, Бён Бекхён? — Джин… — Бэкхён открывает рот, чтобы продолжить, но его бесцеремонно перебивают. — Кто вообще разрешил тебе поступить в Гриффиндор?! Хватка Джинхо на секунду усиливается, становясь уже болезненно невыносимой, а после вдруг ослабевает, когда тот чуть опускает вниз голову, выжидающе смотря в чужие глаза. — Я решил сам, — вздёрнув подбородок, отвечает Бэкхён, ожидая чего угодно, но только не ужаса, промелькнувшего в глазах напротив. Он знает, что при Джинхо нельзя бояться. И если он покажет свой страх преждевременно, то он погиб окончательно и бесповоротно. — Гриффиндор! — испуганным шёпотом. — Боже… Бэкхён, да чем же ты думал! Джинхо делает шаг назад, заводя пятерню в волосы. И на контрасте с вороньей сажей белоснежный фарфор длинных пальцев смотрится ещё светлее, подчёркивая аристократичность всего, что есть в законном наследнике. Вот только в голосе брата вместо ожидаемой ярости — чистой воды паника, странная боязнь. И ладонь его, когда он делает обратно шаг к Бэкхёну, теперь не так цепко сжимает запястье. И Бэк вдруг замечает тяжелые душевные переживания, отразившиеся на обычно строгом лице. Там, где раньше горел показной огонь ярости не остаётся ничего, кроме братской заботы и боли за чужие ошибки. — Бэкхён, ты вообще представляешь, что было бы, если бы письмо первым прочитал не я, а мама, к примеру, или уже приехавшая на зимние каникулы Сонгмин? А если бы отец?! Боже мой, да у меня самого волосы дыбом встали, когда я дочитал до конца. Чем ты думал, когда писал всё это? Бэкхён проглатывает слюну, пристыженно опуская вниз плечи. Ведь стоять, гордо вскинув подбородок вверх, когда на тебя смотрят с сожалением, а не с осуждением, оказывается просто напросто невозможным. — У меня сознание вчера помутилось, — неловко опустив голову ещё ниже, шепчет Бэкхён, ужасно сконфузившись. — Я устал от притворства и… ну не знаю я, чем я думал. Я был не в себе, понимаешь? Бэк поджимает губы, чувствуя себя невероятно паршиво от того, что своим вчерашним безрассудством он не только чуть не уничтожил себя в глазах родителей, но и до смерти напугал брата, оторвав его от важных дел в министерстве. Он открывает рот, но внезапно чувствует, как ком встаёт поперёк горла и непрошеные слёзы обиды и жалости к самому себе выступают на глазах. — Прости, Джин, прости меня, — поднимая голову, шепчет Бэкхён, теперь смотря на старшего брата с немым повиновением, а после того, как видит чужой по-прежнему встревоженный взгляд, добавляет с неподдельным испугом. — Надеюсь, ты сжёг его? — Как только прочёл последнюю строчку, так сразу же, — Джинхо чуть откланяется назад, чтобы получше рассмотреть Бэкхёна, а после, чуть улыбнувшись уголками губ, совершенно неожиданно заключает младшего брата в объятия. — Ты бы знал, как я вчера испугался за тебя… Джинхо стискивает объятья, и Бэкхён вдруг понимает, что не может больше сдержать слёз. Горячие дорожки скатываются по щекам, теряясь в воротнике мантии и тихий, едва слышный жалостливый всхлип, срывается с губ в шею. Бэкхён, кажется, когда-то обещал себе быть сильным и никогда не проявлять слабость при своей семье. Но в последнее время вообще все его правила нарушаются им самим в большей или меньшей степени из-за того, что он просто не может разобраться, что ему делать. Просто при Чанёле плакать было нельзя, даже когда на деле очень сильно хотелось разрыдаться от понимания того, в какую ситуацию они попали. А такой роскоши, как плакать на плече у сердобольного к его проблемам Кенсу, Бэкхён просто не мог себе позволить. — Помоги мне, Джин, — пальцами намертво вцепившись в чужую дорогую мантию, в грудь отчаянно просит Бэкхён, боясь отпустить. — Скажи, что делать, и я послушаюсь. Обещаю. Джин размашистыми жестами ещё несколько раз плавно проводит рукой по содрогающейся от тихих рыданий спине, а после чуть наклоняется вперёд, хватая Бэкхёна за плечи, и смотрит ему прямо в мокрые от слез глаза, в которых видно безропотное сосредоточение. — Значит так. Ты в большую заварушку попал, Бэк, — начинает Джин. — Если люди узнают, то ничего хорошего не жди. Слизеринцы редко принимают к себе новеньких. Если проколешься, придётся потом оставшееся время доказывать, что ты есть самая настоящая змея. — Но я лев! — Молчи! — с яростью шипит Джин, внезапно опасно сверкая глазами и усиливая хвату на плечах. — У нас в роду не бывает львов. Ты себе это в голову вбил, лишь бы против отца пойти. Да ты всю жизнь был Слизеринцем, Бэк. Тебя воспитывали, как Слизеринца, у тебя друзья были Слизеринцами. Ты вёл себя, как Слизеринец. Да ты же даже разговариваешь на парлсинтанге! Ты змея, Бэкхён. — Нет! Бэкхён прищуривает глаза и, резко сбросив чужие руки, скрещивает свои на груди, внезапно смотря на брата с невиданной решимостью отстаивать своё мнение до последнего. Все эти годы просто не могут быть самообманом - Бэкхён все еще не так хорош в убеждении самого себя, а значит, Джинхо, впервые, неправ. Но неправ совершенно точно и безоговорочно. — Какой же ты глупый порой. Пойми же, — Джин снова делает попытку схватить брата, но тот изворачивается, опасно сверкнув темными глазами. И Джинхо не остаётся ничего другого, кроме как позволить своим рукам повиснуть вдоль туловища. — Ты пошёл на Гриффиндор только для того, чтобы всем доказать, что ты можешь. Но даже это было сделано тобой из слизеринских побуждений. Ты хотел быть лучшим, но быть против отца. Скажи мне, дорогой, сколько раз ты обманывал друзей, проводил родителей вокруг пальца, врал, хитрил, пользовался положением? Бэкхён сглатывает, ужасаясь — Я… я… я… да… я совершил много ошибок, но… — Бэкхён, ты никогда не был гриффиндорцем по крови. Твоя сущность отвергает этот факультет. Понимаешь? Твоя сущность не даёт тебе покоя. Змея внутри тебя, Бэкхён. Она зовёт тебя домой. Джинхо склоняет голову набок, делая ещё один шаг вперёд, а после всё-таки касается чужого плеча. Он видит, как внутри Бэкхёна вдруг рождается понимание и сомнение. Он чувствует, как какой-то стержень, что раньше позволял Бэкхёну никогда не сомневаться в этом своём выборе, даёт трещину, позволяя уже заранее взращенным сомнениям пролезть в чужую душу и начать изъедать мысли. Но Бэкхён вдруг с каким-то остервенением начинает качать головой, запустив пальцы в волосы. А потом чуть ли не с ненавистью кидает в лицо брату, смотря на него красными от недавно пролитых слёз глазами: — Ты совсем не знаешь меня! Я не такой, как все вы. Я не один из вас! Я уже давно гриффиндорец, что бы там не шептала мне какая-то кровь. — Правда ли? — Джинхо строит презрительную улыбку на лице и, сверкнув глазами, продолжает. — Тогда каждый год дома у тебя отлично получалось играть чистокровного холодного слизеринца. Вот только вопрос в другом: играл ли ты дома или столько лет играешь в школе? Бэкхён открывает рот, чтобы ответить что-нибудь. Как внезапно чувствует невозможную усталость. Такую, будто из него разом высасывают все соки. Он закрывает рот и, тяжело вздохнув, едва заметно качает уставшей головой. А после, подняв взгляд, в котором внезапно совсем затухает этот яростный огонь сопротивления, говорит бесцветным холодным голосом, пропитанным ранее невиданным у Бэкхёна в манере общения безразличием: — Джинхо, я в порядке. Ручаюсь тебе, что больше никогда не напишу подобного письма. Возвращайся на работу, а я сам разберусь с тем, кто я всё-таки такой. Смелости мне хватит, чтобы если что самому признаться во всём отцу. Он разворачивается, чтобы уйти как можно дальше, спрятаться, как внезапно его за локоть останавливает Джинхо, грубо разворачивая лицом к себе и сжимая побелевшие от напряжения пальцы на кромке мантии. — Где же тогда была твоя хвалёная смелость и храбрость столько лет, если ты оказался настолько труслив, что так никому и не признался, что ты чёртов именитый наследник династии Бён! Бэкхён сглатывает слюну, а после бледнеет, широко распахивая глаза. Тао стоит в паре шагов за спиной Джина. И по его лицу расползается сначала недоверие, потому ужас, а потом настолько приторно сладкое наслаждение, что Бэкхёна подкашиваются ноги. Хуан Цзы Тао всё слышал. И благо, если он донесёт это Сехуну, а не кому-то ещё. Но Тао последний сплетник Хогвартса и поэтому Бэкхён внезапно чувствует потребность вырваться из этой хватки и уладить всё, пока вдруг не стало поздно. Скрываться, чтобы оказаться так глупо, бездарно раскрытым? Он взглядом провожает чужую фигуру, которая, словно занеся дамоклов меч, растворяется в полумраке коридора. — Даже если я трус в твоих глазах, ещё для многих со своего факультета я лев, — говорит Бэкхён, собирая всю свою силу воли в кулак. — И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы не дать им узнать правду. Я буду бороться, пока не затухнет огонь внутри меня. Бэкхён вырывается и, оглянувшись на пустые коридоры, грубо вырвавшись от собственного брата, уносится в ту сторону, куда, по его мнению, недавно ушёл ухмыляющийся Тао. А Джинхо, оставшись один, только едва слышно выдыхает, провожая фигуру своего младшего брата взглядом. — И всё бы ничего, Бэкхён. Да только ты не заметил, что он уже потух. А всё это лишь последние искры.

***

Догнать Тао у Бэкхёна не получается. Он теряет его в бесконечных коридорах запутанного Хогвартса и понимает, что даже если сможет найти, то остановить то, что он сам вчера пустил в ход — он уже не сможет. Ведь вчера он сам пожелал раскрыть свой секрет. И судьба услышала его, чему Бэкхён в этот раз совсем не был рад. Заходя в гостиную Гриффиндора, он всё ещё чувствовал неприятный осадок от разговора с братом. Но сев за первую парту на уроке «Защита от тёмных сил», он на удивление перестал чувствовать мандраж, что преследовал его уже несколько дней подряд с тех пор, как ему приснился последний кошмар. Возможно, это было связано с тем, что он внезапно понял, насколько бесполезными и нелепыми были его попытки противостоять судьбе, а возможно потому, что сегодняшние слова брата что-то испортили в нём, и Бэкхён перестал доверять своим собственным ощущениям. В любом случае, когда профессор Сонг попросил его продемонстрировать выученную комбинацию атак, Бэкхён исполнил её безукоризненно, тем самым даже принеся своему факультету несколько дополнительных баллов. — А ты сегодня в ударе, Бэк, — говорит Ли Ханьюл, вратарь и по совместительству самый скандальный участник гриффиндорской команды, пока собирает вещи. — Уверен, что сегодня тебя ждёт удачный день. Бэкхён шлёт ему улыбку одними лишь кончиками губ и, перебросив сумку через плечо, не дожидаясь друзей, идёт на выход. Его около самой двери останавливает взволнованный Минсок. Он дышит как-то судорожно, мелкими урывками, и будто бы до последнего борется сам с собой, когда начинает говорить. — Бэк, я помню, что у нас с тобой сегодня патрулирование, но… — он внезапно сбивается на страшный кашель. Складывается почти пополам, рукой ради равновесия хватаясь за чужое запястье, и Бэкхён чувствует, как сильного того трясёт даже через это лёгкое прикосновение. — Можно ты сегодня подежуришь один. Мне… — он вдруг распахивает глаза, и Бэкхён успевает заметить, как сильно у Минсока распахнут зрачок. — нехорошо. Он пытается подняться, но вдруг снова начинает кашлять. А Бэкхёну становится страшно. Потому что Минсоку, кажется, внезапно становится хуже. Он весь напрягается, зажмуривая глаза почти до боли, и ногтями чуть ли не до крови случайно царапает чужую руку. А Бэкхён, озираясь, понимает, что они в этом коридоре остались одни и что сам он абсолютно не знает, как Мину помочь. — Боже, Минсок, что с тобой? — с ужасом в голосе спрашивает гриффиндорец, присаживаясь на корточки рядом. — Может, тебя отвести в медпункт? Он видит, что с каждым его промедлением, Киму помощь нужна всё сильнее, и пусть Бэкхён всегда думал, что стрессовые ситуации — это его конёк, теперь ему кажется, что он о них не знает ни черта. — Я не дойду, — хрипит Минсок так тихо, что Бэкхён не уверен, что ему не послышалось. — Не смогу. — Я отведу. Бэкхён вздрагивает, когда замечает Лухана рядом с собой, а Минсок лишь скашивает на него взгляд, полный страдания, и тут же снова складывается пополам. Лухан же чуть прищуривает глаза на секунду, смотря на Минсока так, будто уже видел подобное, а после на его лице становится совершенно невозможно что-либо прочитать. — Иди, Бэк. Лухан знает, как помочь, — хрипит Минсок, а после выпрямляется, откидываясь на стену, но, как и прежде, не открывает глаза. И Бэкхён уходит, если не убегает, чувствуя в сердце неприятный осадок от того, что оказался настолько беспомощным, но когда случайно оборачивается, вспоминая про то, что так и не спросил у Лухана о новом расписании, которое должны были выдать старостам в связи с тем, что уже через неделю у всех них начнутся Рождественские каникулы, то ему кажется, будто он спит или бредит. Потому что глаза Минсока, когда он их открывает, становятся полностью чёрными, а вместо Лухана уже стоит высокая, невероятно красивая девушка.

***

Последнюю пару у Гриффиндора отменяют. Мисс Квон, которая ведёт у них уход за магическими существами, отпрашивается с занятий и, как Бэкхён потом вспоминает, не появляется даже на обеде. Впрочем, одноклассники совершенно не выглядят расстроенными. Большинство из них, обрадованные новостью, убегают с улицы в тёплый Хогвартс, чтобы насладиться кружечкой тёплого какао у камина, или начать собирать вещи домой. Но некоторые из ребят (наиболее морозоустойчивые) остаются на улице и, если не делятся на команды, чтобы играть в магические снежки, то ходят мимо загонов, разглядывая разновидную живность, стоящую в них или мирно спящую в аквариумах. Чанёль, конечно же, почти сразу уходит к той кучке волшебников, которые устроили снежную бойню, а вот Кенсу остаётся вместе с Бэкхёном, который, сославшись на усталость, что в принципе было полуправдой, остаётся бродить среди огромных вольеров. Пару минут они бродят в молчании, пока не отдоляются ото всех остальных любопытных учеников на приличное расстояние. И только тогда, когда кроме хрустящего снега под ногами они больше не слышат других звуков, Бэкхён позволяет себе высказать то, что лежит у него на сердце. — Знаешь, Кенсу, сегодня Минсоку стало плохо, а я… не то, чтобы струсил, но… если бы не Лухан, то я… Бэкхён сбивается, не зная, как сформулировать мысль так, чтобы она не оказалась неправильно воспринятой. Но Кенсу не торопит. Идёт рядом, ногами подбрасывая снег чуть вверх, и дышит почти бесшумно, как дышат хищники, лежащие в засаде на охоте. — В общем, мне всегда казалось, что я достаточно смел для того, чтобы первым ринуться в бой. А после сегодняшнего я понимаю, что, возможно, если надо будет, то даже не смогу спасти человека. Бэкхён замирает и, подняв голову, вглядывается в серое-серое низкое небо, затянутое снежными тучами. Оно режет глаза сильнее, чем если бы Бэкхён смотрел на солнце, и поэтому, поморгав, Бэкхён просто опускает голову вниз, принимаясь разглядывать свои ботинки. Ветра сегодня нет. И поэтому снежинки, даже не кружась, большими склеившимися хлопьями падают вниз под тяжестью гравитации. Бэкхён обычно любит такую погоду, но сегодня она вызывает в нём только тоску. — Если ты не смог помочь, еще не значит, что ты не пытался, — говорит Кенсу. И его голос звучит будто бы эхо со дна колодца. Бэкхён фыркает, не поднимая головы. — Я не пытался. У меня попросту не хватило смелости что-либо предпринять. Он умереть мог из-за моего промедления, понимаешь! Если бы я сразу повёл его в медпункт, то мы успели бы дойти, но я растерялся и… Внезапно Бэкхён захлёбывается всем этим. Он разводит руки в стороны и понимает, что ему попросту не хватает воздуха, чтобы договорить. Он смотрит на Кенсу глазами, в которых не осталось ничего, кроме страха и растерянности. Кроме сплошного сомнения. Сомнения во всём, что он делает, видит, чувствует. — Мой брат сказал сегодня, что я сам себе в голову вбил то, что я Гриффиндорец лишь бы против отца пойти, — шёпотом говорит Бэкхён, делая шаг назад. — Господи, Кенсу, а вдруг это правда? Вдруг я столько лет сам себе врал? На минуту среди них воцаряется тишина. Снег падает вниз, как заколдованный, а совсем в дали слышны звуки бойни. В вольере за ними тихо посапывает единорог, укрывшись под навесом. А они смотрят друг на друга, не отрывая взгляда. Бэкхён — растеряно и с легким испугом, Кенсу - серьезно-сосредоточенно. И только после того, как какая-то птица пролетает по небу, чёрными крыльями разрезав тягучий серый потолок, Кенсу вдруг делает шаг вперёд. — А теперь послушай меня, — в два шага пересекая расстояние между ними, серьезно говорит он. — Я знаю тебя с первого курса. И, поверь мне, я ни разу не усомнился в том, что ты лев. Я ведь знал правду, но я не видел в тебе змеи. Ни твоя кровь, ни твоя родня, ни навык змеиного языка не выбирают твою судьбу. Выбирает только твоё сердце. И оно выбрало то, что было твоё. Никогда не смей не доверять самому себе, Бэкхён. Ты староста Гриффиндора. Директор тебя выбрал. Хогвартс тебя выбрал. Судьба тебя выбрала. — Но… Бэкхён делает шаг назад, упираясь спиной в дерево, но продолжить не успевает. — Эй, зачем вы так далеко ушли. Я вас повсюду ищу. Бэкхён и Кенсу одновременно разворачиваются, заставая Чанёля, перебрасывающего снежок из одной руки в другую и коварно улыбающегося. Его намерения написаны у него на лице, и Кёнсу хмурится, заранее предупреждая всем своим видом, что не стоит даже пытаться. — Даже не думай об этом, — строго говорит До. И Бэкхён не понимает: относится ли эта фраза к нему или к Чанёлю (впрочем, это сейчас не очень важно, потому что Чанёль всегда все переворачивает с ног на голову). Однако, уже через секунду он видит, как Кенсу в лицо прилетает снежок и, глядя на то, как постепенно багровеет его лицо под белым холодным гримом, просто не может сдержать внезапного смеха. А Чанёль, усмехнувшись краешком губы, бросает второй снежок за шиворот Бэкхёна (удивительная меткость наверняка приправлена магией, иначе этот снег чертовски холодный). И только после пронзительного визга Бэкхёна начинается самая настоящая безжалостная и беспощадная снежная война Гриффиндорского факультета.

***

К вечеру про встречу с братом Бэкхён не забывает, но почему-то у него совсем вылетают из головы опасения насчёт Тао. Ужин в тёплой компании уставших, но радостных после очередной зимней тренировки по квиддичу друзей располагает к хорошему настроению и усилившемуся аппетиту. И даже те же Кенсу и Сухо, которые не являются членами сборной команды, поддавшись всеобщему веселью, уплетают ужин за обе щеки, беспрестанно смеясь и привлекая лишнее внимание к факультету. Бэкхён отрезает себе кусочек имбирного пирога (некой предновогодней новинки) и, позволяя ему таять на языке, запивает вкусное лакомство тыквенным соком. Вокруг него все шутят и смеются. Пригретые в тёплых стенах, сытые и довольные тем, что уставшие под конец первого семестра учителя стали меньше задавать, ученики расслабленно проводят этот вечер в компании своего факультета, который для всех стал настоящей семьёй. Боясь разбить некую идиллию, родившуюся в сегодняшний вечер, Бэкхён, даже отужинав, продолжает сидеть за столом, заливисто смеясь на отпущенные порой слишком уж дерзкие шутки, и ярко улыбаясь своей обворожительно-задорной улыбкой. И вечер этот, ещё недавно обещавший быть столь волшебным и уютным, внезапно прерывается, когда двери большого зала распахиваются, являя миру разгневанную фигуру капитана Когтеврана по квиддичу. Он резкими шагами пересекает разделяющее его от Слизеринского стола пространство и, поставив руки на край стола, шипит почти яростно: — Кто из вас, гады ползучие, отравил Минсока? И голос его так сильно контрастирует со сложившейся атмосферой умиротворенности, что, несмотря на то, что большинство людей разговаривают и смеются куда громче, чем произносится эта фраза, в зале почти моментально стихает прежний гвалт. Бэкхён, как и половина зала, оборачивается сначала на шум, а после с разбивающейся надеждой смотрит на пустой учительский стол. К прискорбному сожалению, преподавателей там не оказывается по той простой причине, что все они, отужинав, разошлись по своим кабинетам, оставив учеников общаться между собой в этот прекрасный вечер пятницы. — Извините, но с чего это вдруг такие претензии к моему факультету? — вставая со своего места, вопрошает Крис. Его чуть изогнутая в вопросе бровь и сталь в голосе немного усмиряют пыл Когтевранского капитана, потому что он делает небольшой шаг от стола, но не на много, и смотрит все по-прежнему крайне враждебно. — А кто кроме Слизерина способен вообще на такую низость. Отравить нашего вратаря перед финальной игрой Когтевран-Слизерин, а? — командир команды ударяет кулаком по столу, опасно сверкая глазами. — Ну и кто же из вас, признавайтесь. Это ты, Тэн, верно? Стал завидовать собственному брату, что именно у него Бён Джинхо взял рецензию, а не у тебя? Капитан наклоняется так низко к столу, что почти сталкивается с напрягшимся от гнева Тэном лбами. Тот от такого выпада порывается вскочить, поддавшись мальчишеской вспыльчивости, но на его плечо резко опускается покровительственная ладонь Сехуна, заставляя послушно усидеть на месте. А вот рядом стоящую девчонку, видимо, однокурсницу Тэна, никто не останавливает, и она, вдруг вскочив из-за стола, начинает возмущаться ещё более остервенело: — Что? Да как вы только смеете. Он его родной брат! С чего вы вообще взяли, что это были мы, слизеринцы? Вон, ему поплохело после первой пары. А это значит, его могли отравить и гриффиндорцы. Она замолкает, словно коршун смотря на капитана команды, к которому со всех сторон начинают подходить остальные когтевранцы, встающие из-за стола. А Бэкхён прикусывает губу, вспоминая изуродованное болью невероятно красивое лицо Когтевранца. И, встав с места, тоже делает пару шагов ближе, чтобы посмотреть, к чему придут обе стороны в споре. — Да-да… — продолжает вскочивший с места парнишка лет пятнадцати. — Ведь это у Гриффиндора первоначально хотели взять интервью. — С чего бы Гриффинору делать это? — выплевывает Чондэ, облокотившись на стену за слизеринцами и весь спор наблюдая за ними из-за спин. В его глазах Бэкхён замечает холодную злость, которую видеть ему у вечно солнечного Чондэ удавалось лишь однажды. И, чтобы посмотреть выражения лиц получше, Бэкхён делает ещё один шаг вперёд, но, оступившись, роняет с Когтевранского стола тарелку, привлекая на шум внимание спорящих. — А разве не у Бэкхёна первоначально хотели взять интервью? Возможно он и сделал это? Из мести, — предлагает Ким Сонхён, искривив губу в злорадной усмешке. — Уж я-то знаю что значит для команды потерять вратаря. Ловцу поблажка, — договаривает он, а после хищно скалится, смотря на Бэкхёна со смесью презрения и ненависти. И Бэкхён уже было открывает рот, чтобы заступиться, как вдруг слышит сзади родной голос: — Бэкхён? Да вы вообще в своём уме? Чанёль, скрестив руки на груди, делает шаг вперёд, смотря на Сонхёна сверху вниз тёмным предостерегающим взглядом. Слизеринец крутит между пальцами нож и, кажется, только дай ему волю, как он сразу же кинет его в любого близстоящего гриффиндорца с ухмылкой на лице. Поэтому Бэкхён делает шаг вперёд, ненавязчиво поправляя палочку во внутреннем кармане и проводя пальцами по нашивке старосты. Уж что-то, а лишать свой факультет баллов в предновогоднюю пору никому не хочется. — О, а вот и верный защитник Гриффиндорской принцессы, — усмехается Тао, что до этого незаинтересованным взглядом наблюдал за набирающим обороты спором. И тут Бэкхёна будто бы оглушают, когда он случайно сквозь толпу ловит его предвкушающий взгляд. И почти сразу же понимание всей опасность сложившейся ситуации наваливается на Бэка, как лавина. Понимание, в какую опасную зону они зашли, затронув в споре его, его брата, Чанёля и вражду со Слизерином. — Ох, да просто вы, слизеринцы, привыкли жить в вечной лжи, — вдруг вполне ожидаемо заводится Чанёль, сверкая тёмными глазами. — И в частности ты, Хуан Цзы Тао, только потому и попал на Слизерин, потому что ни разу в жизни слова правдивого не смог сказать. Бэкхён дёргается, когда вид, как на эту реплику мрачнеет Тао. Он видит, как многие люди с разных факультетов утвердительно хмыкают, а кто-то даже подбадривающе свистит. Некоторые хмурятся, а некоторые встают из-за стола, чтобы вступиться за или против Тао. И лишь один Бэкхён в ужасе замирает, не зная, как предотвратить то, что теперь кажется неизбежным. — Считаешь, что самый умный, Пак? — презрительно выплёвывает Тао, элегантно поднимаясь из-за стола. — Что самый внимательный? — усмехается он, залезая на Слизеринский стол и подставляя палочку к горлу так, чтобы его голос стал громче и смог достигнуть уха каждого, сидящего в зале. — А как змею под боком пригрел, так и не заметил. Бэкхён судорожно выдыхает. И вздох его, кажется, в создавшей тишине слышится особенно громко. — О чём ты? Чанёль хмурится, чувствуя, что что-то идёт не так. Бэкхён замирает на месте, боясь лишний раз вздохнуть, ощущая все звуки так, словно они камнями валятся с самого верха отвесной скалы. И Бэкхён стоит сейчас где-то в самом низу, ожидая удара. Вокруг него волшебники тоже начинают перешёптываться, пожимая плечами и теперь с особым интересом смотря на Тао, который, возвышаясь над всеми, теперь кажется похожим на оратора, которому всего-то не хватает трибуны. — Да всё о том же Бэкхёне, — продолжает он, начиная шагать по столу, сметая лишние тарелки вниз. — Возможно он разозлился, что брат ему поблажку не сделал. Надеялся и верил в то, что брат его выберет, а не Миноска, да только не судьба, а, Бэкки? Тао замирает посреди стола напротив Бэкхёна. И тот слышит, как шепотки за спиной становятся отчетливее. Ему бы остановить всё это, но не кидать же непростительным в слизеринца, дабы сохранить секрет? Да и не дойдёт же смешного абсурда столь не вовремя выданная тайна, если Сехун всегда в самый последний момент позволяет Бэкхёну выдохнуть с облегчением. Их цель запугать знанием, а не выдать все козыри. — Какой брат, о чём ты вообще?  — прорываясь через теперь ставшую особенно плотной толпу учеников спрашивает Чанёль. — Ох, какой же ты всё-таки глупенький, Пак. Я про Бён Джинхо. Или… — Тао делает театральную паузу, наслаждаясь тем, что всё внимание учеников в эту минуту приковано лишь к нему одному. — Ооо, так тут все не знают о маленьком секретике Бэкхёна? Бэкхён переводит глаза на Сехуна, в надежде на то, что сейчас тот встанет и, гордо расправив плечи, прервёт затянувшийся спектакль. И надо представить ужас, отразившийся на лице Бэкхёна, когда он видит растерянный взгляд слизеринского принца, смотрящего на Тао с искренним непониманием. Бэкхён переводит взгляд на Кая, но видит только настороженный прищур Чонина. И внезапно понимает, что Тао никто не остановит, поскольку всё это представление дело рук не Сехуна и его свиты. Что Сехун не только не планировал это, но он и не знает об этом. Что Тао никому не сказал о том, что видел с утра. И что для всех, кроме самого Бэкхёна, совершенно не ясно, к чему клонит Тао, и что он собирается сделать. Вся эта ситуация — это просто так сложившиеся обстоятельства. С которыми ты не можешь сделать совершенно ни-че-го. И стоит только Бэкхёну понять это, как ужасный страх отражается в его глазах. Потому что нет. Только не так. Только не всему Хогвартсу сразу. Бэкхён делает резкий шаг вперёд, желая то ли схватить Тао, то ли сбежать от него прочь, и достаёт палочку скорее на автомате. Но тот лишь злорадно усмехается, вдруг взмахивая своей, и на всю противоположную стену расползается ветвями огромное фамильное дерево династии Бён —  Смотри, Чанёль, что за змею ты держишь на груди, — ледяным голосом бросает Тао прежде, чем Бэкхён успевает послать антизаклинание. А вот он стоит, чувствуя, как громко в груди ухает сердце, и как паника заполняет его с головы до ног. Потому что вот он видит бабушку и дедушку, вот линии идут ниже, и уже весь Хогвартс, все головы сидящих в Большом Зале учеников поворачиваются в ту сторону, вместе с Бэкхёном смотря на то, как последняя ветка разделяется на три, и между именами своего брата и сестры, Бэкхён видит себя. Сначала по залу проносится удивленный вздох. Некоторые вскакивают с мест, желая подобраться поближе. Кто-то встаёт на стол, а остальные, хватаясь за него, вытягивают головы, чтобы поверх остальных разглядеть то, что в одну секунду завладевает всеобщим вниманием. А Бэкхён стоит посреди этой суеты. И всего его приковывает к полу ощущение ирреальности происходящего Ведь. Такое фиаско не может быть правдой? Разве может что-то быть хуже, если это правда? Но вот гул спадает и вместо него наступает гробовая тишина. Все постепенно разворачиваются. И вот теперь Бэкхён понимает, что такое «хуже». Все эти глаза, ранее сканировавшие его имя на стене, теперь смотрят на него. И весь большой зал. Все эти пары глаз взрослых и детей, наслышанных о чистокровных волшебниках, теперь смотрят на Бэкхёна со смесью самых разных чувств. Презрение переплетается с восхищением и насмешкой. Где-то видно сострадание и сочувствие, а в других глазах лишь предвкушение. Поскольку такая новость просто не может забыться так же легко, как что-то иное. И вот, когда уже начинает казаться, что тишина никогда не закончится, Бэкхён вдруг слышит голос за своей спиной. Он произносится тихо, но из-за всеобщего молчания кажется, что он как громовой разряд проносится по залу, заставляя похолодеть: — Это ведь неправда, Бэкхён? Скажи, что это неправда. Бэкхён не разворачивается, потому что в голосе Чанёля слишком много надежды. Надежды, которая убивает Бэкхёна. И посмотреть ему в глаза, которые наверняка полны ещё большим желанием не верить в то, что есть, у Бэкхёна просто не хватает смелости. Он чувствует, как что-то внутри него окончательно рушится, падает и ломается вдребезги. Как все эти взгляды уничтожают его морально, мучают, терзают. Хочется закрыть уши руками и закричать от безысходности. От ужасного чувства несправедливости. Бэкхён разворачивается, и видит в глазах Чанёля неверие, надежду взгляд, умоляющий его сказать ему, что это неправда. И нет больше в зале пары глаз, которые бы интересовали Бэкхёна в эту секунду так же сильно, как эти. Он открывает рот. И впервые в жизни не врёт, когда мог бы и когда так хочется. — Это правда, — едва слышно говорит Бэкхён, смотря Чанёлю в глаза. — Нет… — ЭТО ПРАВДА, — развернувшись, громко говорит Бэкхён, расправив плечи. Так, чтобы каждый в этом зале услышал. Так, чтобы все они знали. И когда он говорит, в нём догорает отчаяние. Он смотрит по сторонам, но нигде не видит поддержки. Перед глазами туман, все расплывается, видимо, из-за подступивших к горлу непрошеных слёз. А потом он медленно поднимает голову, как будто это самое трудное движение в мире, и смотрит Чанёлю в глаза. Но тот не смотрит на него в ответ. Он смотрит не в глаза. Он смотрит на нашивку. Туда, где сердце. И молчит. Молчит, когда Бэкхён ждёт хотя бы слова. — Чанёль, посмотри на меня. — Их отделяет не больше шести метров, но в эту минуту это расстояние кажется Бэкхёну бездной. — Прошу, Чанёль, посмотри на меня. И Чанёль поднимает голову, но смотрит на фамильное дерево, в глаза тому Бэкхёну, что изображен там. Нахальному, гордому, ухмыляющемуся. И вдруг поджимает губы, сжав ладони в кулаки. И в глазах его застывает не злость, не страх, не ярость, и даже не презрение, которого так боялся Бэкхён. В его глазах отражается ледяное безразличие. Больше нет в знакомых глазах ни любви, ни ненависти, ни злости. Там нет ничего. Он прищуривается, поджимая губы. А после, не говоря ни слова, стремительным шагом направляется к выходу. И когда Бэкхён хочет остановить его за плечо, Чанёль вдруг резко тормозит, прямо перед его носом. И в его глазах, когда он всё-таки смотрит на Бэкхёна в ответ, не отражается ничего, кроме черной пугающей бездны. Он смотрит на него не дольше пяти секунд. Кажется, будто сканирует лицо, что спрятано под тысячей фальшивых масок и всё не может найти. А потом, наклонившись, говорит так холодно, что по спине пробегаются мурашки. — Не смей. Касаться. Меня. Чанёль выпрямляется и пулей вылетает из зала, громко хлопнув входной дверью. А Бэкхёну хочется побежать за ним следом, оправдать себя, но только ноги будто свинцом наливаются, прирастая к полу. Вот в этот момент, в тишину, кристально ясную, густую, словно ее можно разрезать ножом, Бэкхён понимает, как на самом деле разрушается человеческая жизнь. И всё, что Бэкхёну хочется, это удавиться в этой гробовой тишине на виду у сотни сканирующих каждый сантиметр его тела глаз.

***

Это странно, да? В одночасье перестать принадлежать своей верностью факультету, на котором рос, и при этом совершенно не находить свой дом среди змей. Бэкхён знает, что это странно - чувствовать всё вокруг вот так. Сквозь глухую заглушку собственных эмоций, сквозь ватное осознание реальности - это все странно. Но ничего. Патрулируя коридоры Хогвартса в оглушающем одиночестве, Бэкхён думает, что скоро проснется. Потому что это совершенно не может быть реальностью. Просто потому что так не бывает.