casus belli

Всё это сон. Бэкхён открывает глаза, когда cолнце через плотные шторы лучом скользит по щеке, и медленно выдыхает. Спускает сначала одну ногу с кровати, потом другую, ощущая под ступнями ворсистый ковёр в спальне, и только после позволяет себе оглянуться вокруг. Всё это сон. Но сердце не перестаёт отчаянно биться о ребра. Оно стучит где-то в горле, так отчётливо и громко, что почти заглушает утренние напевы зимних птиц, что кружат по другую сторону заиндевевших окон. Сквозь плотный узор мороза можно заметить лишь редкие всполохи темных оттенков птичьих крыльев, напоминающих о том, что мир живет. В комнате никого. Лишь кот Шикки, неизвестно как сюда пробравшийся из соседней спальни для пятикурсников, заметив проснувшегося, начинает призывно тереться о босые ноги, выпрашивая человеческое тепло. Но Бэкхён игнорирует его. Встает с кровати порывисто и, мельком взглянув на часы, поспешным шагом удаляется в пустую ванную. Непривычная для утра тишина вокруг давит на плечи, дезориентируя и напрягая. И хоть бы кто-нибудь произнёс хоть звук, но даже кот не мурчит, а лишь янтарными глазами в щёлку следит за Бэкхёном. За тем, как тот толстым слоем намазывает мятную зубную пасту на щётку, а после брызгает в лицо холодной водой, чтобы окончательно проснуться. Или проверить, а не спит ли он до сих пор. В последнее время границы сна и реальности настолько затёрлись и смешались между собой, что позволили Бэкхёну буквально блуждать по разным версиям своего будущего. И тогда то, что было вчера, было лишь очередным кошмаром или всё-таки ужасающей реальностью? — Что же мне с собой делать? — спрашивает он сам себя, переводя взгляд на зеркало. Но то, ожидаемо, молчит. Лишь отражает мальчишку-шатена с беспорядочно вьющимися волосами, осунувшимся сероватым лицом и огромными глазами, в которых усталость переплетается с вечным страхом в какой-то неразлучный гибрид. И в этом напуганном, слабом мальчишке Бэкхён с трудом может узнать самого себя. Потому что теперь он уже не тот высокомерный и хладнокровный Бён Бэкхён, который в одиннадцать лет с гордо поднятой головой переступал порог Хогвартса, клянясь себе в том, что никогда не откажется от своих убеждений в угоду отцу. Он и не тот яркий и солнечный Бэкхён, что в гостиной Гриффиндора смеялся задорно, когда его носили на руках за то, что он урвал победу у Слизерина на итоговой игре. И даже не этот, мудрый и рассудительный, что буквально полгода назад изнутри светился от гордости, когда на глазах у всего факультета ему на грудь прикалывали значок старосты. Теперь он лишь пустая оболочка от всех своих прежних «я». Безликий и истощенный собственными страхами. Бэкхён сплёвывает остатки мятной пасты и, вытирая лицо полотенцем, больше не хочет ни о чём думать. В конце концов, на завтрак всё равно придётся спуститься, даже если ему там вдруг будут не рады. — Даже если всё, что произошло вчера, было явью, ничего хуже ведь уже не может случиться? — говорит Бэкхён, уже около выхода натягивая на плечи багровую мантию. Та отчего-то сегодня ещё сильнее заставляет чувствовать себя уязвлённым, но Бэкхён игнорирует это щемящее чувство в груди и, толкнув дверь, делает первый шаг навстречу новому дню. Попытка в философские жизненные истины у Бэкхёна удается плохо: убеждать себя в собственной самодостаточности, когда понимаешь, что от единственного взгляда Пак Чанёля провалишься в самое адское пекло - максимально бесполезное занятие для того, кто и без укоризненного молчания прекрасно осознает собственную стоимость после произошедшего. Бэкхён не считает себя дураком, однако, как и многие, хочет верить в лучшее. Хочет верить, что, например, Чанёль все еще его любит, что мантия ничего не значит и, конечно же, хочет верить в то, что родившись в семье змей ты вовсе не обязан быть змеей. Донести бы эти мысли для остальных, да? Но все дело в том, что больше его слово ничего не стоит. Когда он открывает дверь в большой зал, чтобы протиснуться между тяжелыми половинками, то вдруг кожей ощущает, что выводы, сделанные утром, были поспешными. Зал затихает, и несколько сотен пар глаз, как по негласной команде, замирают на нём, начиная жадно сканировать с таким видом, будто бы в мире действительно нет ничего более интересного, чем семнадцатилетний подросток в красной мантии. Бэкхён прокашливается прежде, чем за столами начинают ползти шепотки, и делает уверенный шаг вперёд, несмотря на то, что ноги становятся ватными от волнения и вот-вот готовы подкоситься. Колени подрагивают и Бэкхён чувствует, как внутренности завязываются в морской узел, а ладони становятся влажными - все это внимание как-то слишком. И пусть он старается шагать так тихо, как только позволяют его каблуки на форменных ботинках, но из-за напряжения, повисшего в воздухе, создаётся ощущение, будто он идёт по вакууму, в котором каждый звук двукратно усиливается. И чем ближе он подходит к своему, гриффиндорскому, столу, тем отчетливей начинает чувствовать сдерживаемую агрессию и концентрированную в воздухе всеобщую неприязнь. Совсем некстати вспоминается фраза: «Змей, в красных мантиях, до конца не принимают ни на одном факультете. » Взгляд от пола получается оторвать с огромным трудом. Сердце в груди бьется как бешенное. Он делает ещё пару поспешных шагов, задержав дыхание, но, не дойдя до своего места каких-то пару метров, вдруг чувствует, как его нога налетает на умело кем-то подставленную подножку. И вот он помнит, как ещё секунду назад видел своё место, а, моргнув, понимает, что растянулся на полу, как морская звезда, мантией собрав излишнюю пыль. И тут же вакуум людской тишины будто прорывает. Сначала раздаётся пара ехидных смешков с его же стола. А после зал взрывается волной неудержимого хохота. Бэкхён поднимается медленно. Не столько из-за того, что падать на мраморный пол с разбега всегда чертовски больно, а сколько из-за того, что чувствует, как внутри него внезапно просыпается чувство, ранее мирно дремлющее в потаенных участках души, чувство ущемленной гордости, вовсе забытое среди львов чувство аристократического достоинства. Локти неприятно саднит, что уж говорить о коленках, наверняка разбитых от слолкновения с камнем. Никогда ещё не было такого в жизни Бэкхёна, чтобы хоть кто-то посмел его, благороднейшего представителя чистейшего рода, поднять на смех, публично унизить. И внезапно он начинает чувствовать, как в его душе вдруг рождается ярость, горячая, теплом обволакивающая внутренности. Что хочется развернуться и… наказать. Зло, больно, но справедливо. Бэкхён давит в себе это чувство. Гасит его, испугавшись силы и мощи, с каким оно вдруг всплывает из глубин. И для него одного в эту секунду становится понятно, что змея отравила его сильнее и глубже, чем он думал и мог предполагать. Поэтому он поднимается медленно, даже не слыша чужого смеха. Его пугает вовсе не то, что творится снаружи, а то, что вдруг начинает происходить в нём самом. Будто эту пустую оболочку, в которую он вдруг превратился, хотят заполнить новой сущностью. Сущностью, о которой сам Бэкхён совершенно не имеет никакого представления. Он как в забвении садится на своё место, игнорируя полный сожаления взгляд Кенсу, и полный ледяного безразличия прищур Чанёля. И, аккуратно взяв вилку, перекладывает к себе вкусно пахнущий кусочек ещё горячей яичницы. Смешки вокруг смолкают, но эта напряженная аура, повисшая над столом Гриффиндора после появления Бэкхёна, не разряжается. Она, кажется, тем больше накаляется, чем меньше Бэкхён реагирует на эту выходку и чужой смех. И поэтому, когда Бэкхён тянется за кусочком хлеба, мимо ушей пропуская брошенное ему сбоку: « поганая змея», какой-то шестикурсник размашистым жестом своей огромной руки толкает графин с тыквенным соком, заливая липкой жижей тарелку и форму Бэкхёна. Проходит несколько томительных секунд - Бэкхён чувствует, как вода впитывается в одежду и как рубашка липнет к телу, но... Новый всплеск злых смешков глушится, когда Бэкхён поднимает взгляд от тарелки и смотрит тому шестикурснику в лицо. Кажется, что пара напротив него сидящих мальчишек невольно вздрагивает, с трудом сглатывая слюну. Потому что есть что-то в этом взгляде, что пугает. Что-то новое, опасное, тёмное. Опомнившись, Бэкхён чуть заметно трясёт головой и встаёт, глухо отодвинув край скамейки, и сухо ответив: «я, кажется, не голоден» на немой вопрос в глазах Кенсу, выходит из зала, прихватив с собой лишь яблоко. Как только за ним захлопывается дверь, течение мирной жизни в Хогвартсе возвращается на круги своя. И зал наполняется оживленными разговорами.

***

Лухан чувствует бесконечную усталость, однако даже сквозь нее ощущает уколы совести, которые заставляют, буквально, пытаться отвлечься на что угодно, лишь бы не замыкаться в себе. Разумеется, в том, что происходит с Бэкхёном нет никакой вины Ханя, но он так и не смог найти в себе силы для того, чтобы хоть как-то ободрить - если не друга, то хотя бы - хорошего знакомого. Поэтому, когда вечером вдруг выдается свободная минутка, Лухан бежит прочь из собственной гостиной, чтобы в выручай-комнате встретиться с Сехуном - как-то внезапно и совершенно случайно. Сехун лежит на диване прямо напротив камина, явно погруженный в дрему, и тихое сонное дыхание смешивается с потрескиванием поленьев в огне, заставляя Лухана улыбнуться. Слишком уютно для слизеринского принца. И кто из всего его почитателей знает, что Сехун постоянно мерзнет, а по ночам не высыпается - Лухан давным давно не знает точно, виной тому кошмары или просто тяжелые мысли, но так или иначе время от времени он находит спящего О Сехуна в выручай-комнате, и послушно бережет чужой сон - это Сехуну необходимо. В этот раз, однако, Сехун просыпается - видимо, густой ковер недостаточно поглощает звуки, а может быть просто Хань чуть громче обычного, но так или иначе - безмолвное созерцание чужого лица прерывается чужим любопытным взглядом. Сехун сонно промаргивается и даже позволяет себе легкую полуулыбку. - Пытаешься сбежать от ответственности? - шутит. Лухан немного теряется, потому что никогда не знает, как стоит себя вести рядом с ним. Сехун вряд ли ассоциируется со словом счастье, скорее с чем-то в духе "мировое зло" (по мнению большинства одногруппников), но все это слишком напоминает о беззаботном детстве. Как и прежде хочется гладить по голове и рассказывать всякие глупости. - Примерно так, - Лухан улыбается в ответ, но улыбка выходит скомканной и немного неловкой. Разом вдруг наваливается Бэкхён, неадекватное поведение всего курса и проблемы. Кто на самом деле виноват? - Скажи... - в самом ли деле сейчас хороший момент для того, чтобы спросить об этом у Сехуна, - зачем Тао это сделал? Это был... был.., - даже думать об этом как-то сложно, - это было твое решение? Не важно, каким Лухан кажется в глазах других - внутри он совершенно неизменен и редкие разговоры на чистоту с Сехуном лучше всего показывают привычную мягкость. - Просто объясни мне, зачем понадобилось на последнем курсе портить Бэкхёну всю жизнь, если он не сделал ничего плохого? Сехун плотно сжимает бледные губы, хмурясь, и морщинка пролегает у него на лбу, пока Лухан практически физически ощущает чужой тяжелый взгляд. Сехун явно недоволен этим разговором, этой попыткой прочитать морали. - Разве ты не понимаешь, что из-за противоречивых принципов собственный факультет сведет его с ума быстрее, чем до него доберутся остальные желающие потешиться над новой жертвой. Он не справится со всем, Сехун. Позволь ему нормально жить, скажи остальным, чтобы они перестали. В последнее время он слишком часто слышит змеиное шипение в сторону несчастного гриффиндорца, но и львы рычат. Несколько факультетов, словно объединившись, ведут атаку, целью которой является Бэкхён. И если Лухан может хоть как-то его защитить... - Тао сделал это сам, - чужие слова резко резонируют от стен. - Играть с жертвой интереснее, чем убивать, ты не думаешь? - Сехун разом теряет то ощущение спокойствие и уюта, которое вызвал в Лухане. Становится каким-то холодным и, как и прежде, словно слегка напыщенным. Он тяжело вздыхает, зачесывая пятерней назад волосы и порывисто облизывает губу. Явно волнуется, но как всегда пытается скрыть: когда что-то идёт не по плану у О Сехуна никогда не получается оставаться полностью безучастным. И Лухан хоть отчасти, но успокаивается. Если выдавать Бэкхёна на растерзание школе действительно не входило в планы Сехуна, то вполне возможно, что хоть как-то, но гриффиндорцу ещё можно будет помочь. И поэтому Лухан присаживается на край мягкого дивана, напуская на себя отстраненный, но вполне решительный вид и, откинув волосы назад, начинает издалека, смотря на Сехуна из-под полуопущенных ресниц: - Ты ведь понимаешь, что твой план уничтожить Пака рушится к чертям? Сехун ощетинивается. Он вдруг резко меняется в лице. Всё его напускное хладнокровие тает в обжигающем огне камина, и даже в глазах вдруг вспыхивают опасные искры. Такого Сехуна обычно боятся. Неконтролируемого, взвинченного, доведенного. Но Лухан не ведёт даже бровью, хоть и чувствует прожигающий скулу гневный взгляд. Просто Лухан единственный, кто умеет такого Сехуна укрощать. Он вообще единственный, кто помимо отца имеет над Сехуном некую власть. Неуловимую, но всё же существующую. Власть, которая так раздражает привыкшего к свободе Сехуна, но которая каждый раз заставляет его возвращаться к Лухану снова и снова. - Послушай, - начинает он, поднимаясь с дивана и вставая против камина, - если ты так отчаянно хочешь спасти попавшего впросак львёнка, то уж не рассчитывай на мою помощь, - Сехун скрещивает руки на груди, принимая решительную позу, - Ты прекрасно знаешь, что Бэкхён прокололся сам. Он всё это заслужил. - Но ведь это ты сначала заставил его шарахаться от стен, - поднимая взгляд, с вызовом продолжает Лухан, позволяя насмешливой улыбке застыть на губах. Сехун делает ещё шаг вперёд, оказываясь между ногами Лухана, и смотрит сверху вниз угрожающе. Так, что тёмный профиль и зажатые скулы невольно вселяют трепет. - Я лишь припугнул его, чтобы он не совался за заступничество Пака, когда бы я решил нанести удар. Я хотел обезвредить его. - А в итоге сломал ему жизнь. На пару минут в гостиной повисает почти звенящая тишина, в которой два равносильно тяжелых взгляда сверлят друг друга, желая своей внутренней мощью подавить сопротивление. Лухан видит чужой расширенный из-за темноты зрачок, и около него серую полоску радужки. И как всегда невольно отмечает, что глаза у Сехуна очень красивые. Они как ноябрьское небо. Холодные и обычно безучастные. Но иногда, вот в такие моменты внутренней борьбы самые прекрасные. Взволнованные и живые. Как грозовое небо. Чувствительные к любому порыву ветра. И поэтому сейчас, когда Сехун первый отводит взгляд, тяжело выдыхая, Лухан видит, как сильно тот на самом деле переживает. Не потому, что план с Чанёлем дал крупную осечку, а потому что Сехун не хотел, чтобы жизнь Бэкхёна превратилась в кошмар. Когда он угрожал, он знал цену своим словам, потому что он действительно мог испортить её, но не хотел. - Помоги ему, Сехун. Без тебя он загнётся, - шепчет Лухан, понимая, что в этом споре он победил. Сехун насмешливо хмыкает, отворачиваясь к камину. - Как? - и в его голосе слышится раздосадованность проигрышем. - Я властный, но не всесильный. За пределами своего факультета у меня нет власти, ты знаешь. Я не могу ему помочь на чужой территории. Сехун присаживается обратно, прикрывая глаза. Он выглядит вымотанным и до безумия уставшим. Таким беззащитным, что слова о власти кажутся какими-то нереальными, хотя Лухан понимает, что это сущая правда. - И всё же ты можешь, - говорит Лухан, вставая. Сегодня у него ещё есть дела. И поэтому засиживаться здесь с Сехуном, когда очевидность выигрыша ясна обоим, нет никакой необходимости. - Сехун, ты ведь умеешь проявлять сострадание. Бэкхён не при чём в вашей войне. Он не должен был так страдать. Сехун открывает глаза и на секунду в его глазах отражается нечто Лухану совсем незнакомое. - Я подумаю, - говорит он одними губами. И Лухан уходит с чувством выполненного долга, но с какой-то необъяснимой тяжестью на сердце.

***

В мед.пунке пахнет скверно. Лухан морщит нос, но всё же делает неохотный шаг вперёд. Его ботинки на идеально вымытом мраморном полу оставляют грязные разводы и от этого на душе тоже становится неприятно. Потому что всё вокруг до безумия стерильно. Так, что кажется, будто он притаскивает сюда грязь, и за это склянки с полок смотрят на него недоброжелательно. А запах трав и вовсе вызывает отвращение и заставляет чувствовать себя ослабленным и хилым. Чувствовать, будто ты и сам ужасно болен. Лухан негромко чихает, замирая посреди просторного холла. К сожалению, в какой отдельной комнате находится Минсок, он не знает, но в обычном крыле для отравленных его нет. В прочем, по соображениям Лухана, его там быть и не должно. - Вы ищите Ким Минсока? - спрашивает девушка, мягко касаясь его плеча. Лухан, не ожидавший этого, дёргается испуганно. Но когда разворачивается, то замечает рядом с собой лишь приветливое лицо медсестры. Она открывает рот, чтобы продолжить, и Лухану кажется, что голос её похож на переливы маленьких колокольчиков. - Простите, я не хотела Вас пугать. На Вас просто когтевранская форма и я подумала, что Вы... - Да-да, я могу его увидеть? - перебивает Лухан, делая шаг к молоденькой девушке. Но, встав совсем впритык, понимает, что она ему незнакома. А значит, вряд ли так сразу пустит к Минсоку, если посвящена в курс дела. Та ожидаемо тут же прикусывает губу, начиная теребить толстую косу, перекинутую через плечо, и в глазах её, когда она поднимает их, видится сомнение. - Мне жаль, но, наверное, Вам нельзя. Он немного... ещё не здоров. Лухан прищуривается, а после говорит тихо, немного приглушив голос: - Если Вы боитесь, что я не знаю... хкм... некоторых деталей о нём, то Вы ошибаетесь. Думаю, он будет рад меня видеть. Поверьте мне. Навыком гипноза Лухан не обладает, но зато убеждать у него часто получается на раз два. Она ещё пару секунд выдерживает пристальный взгляд, а после, ни слова не говоря, быстрым шагом направляется по коридору. Лухан вздрагивает и спешным шагом догоняет её, пытаясь по ходу дела запомнить маршрут, чтобы суметь вернуться обратно. Но выходит у него плохо. Из-за разных больничных запахов ему вскоре становится и впрямь дурно, и поэтому единственное, что начинает его беспокоить, это сумеет ли он добраться до самого Минсока живым. Девушка застывает около одной из белых дверей и, толкнув её, приглашает войти. - Только не долго, пожалуйста, его сущности всё ещё нужен покой. Лухан послушно кивает и, сглотнув слюну, заходит внутрь. Минсок, по-турецки скрестив ноги, восседает посередине кровати, углубившись в чтение книги. В ворохе фантиков от конфет и шоколадок он смотрится умилительно по-домашнему. Но вот пара крупных белых перьев размером с человеческую руку, что валяются на полу в ворохе более мелких, невольно заставляют поднапрячься. Лухан знает о нём и его сущности практически всё, что вычитал из книг, но он так ни разу и не видел полное превращение. Всё потому, что Минскок каждый раз отказывался показывать, говоря, что это может быть опасно. - Лухан! - радостно взвизгивает когтевранец, когда замечает вошедшего. - Хоть ты про меня не забыл. Он улыбается открыто, и выглядит вполне себе по-обычному, вот только глаза у него, как и в первый день, практически черные, и вокруг лишь слегка виднеется коричневая радужка. - Минсок, - Лухан улыбается широко, при этом всё равно чувствуя, как его обуревает страх. Он делает пару стремительных шагов к кровати, но так и замирает около её угла, не решаясь шагнуть ближе. - Как ... ты себя чувствуешь? Лучше? - Луха-а-ан, - прищурившись, тянет Минсок, заметив лёгкий страх в глазах друга. - Ты боишься меня? - удивляется он, с насмешкой смотря на то, как Лухан маячит около самого края. - Уверяю тебя, я не опасен, - и, похлопав по краю одеяла, добавляет почти шепотом. - Можешь даже присесть, если не боишься. Лухан глубоко вдыхает и резко опускается на край чужой кровати. Минсок ему никогда не врал и понятно, что ему можно доверять, но разве не будет даже против воли становиться страшно, когда ты понимаешь, что сидишь рядом с сущностью, которая только на половину является таким же обычным человеком. - Ты не ответил. Тебе лучше? Минсок прикрывает глаза, склоняя голову к плечу. И из-под полуопущенных ресниц смотрит на Лухана лениво: - Это было просто превращение, - тянет он, как будто в этом нет ничего сверхъестественного. - Но в этот раз оно застало меня врасплох. Это как внезапное головокружение, никогда не знаешь, где и когда настигнет. Если бы всё было по расписанию, то мне даже не пришлось бы превращаться, но эта энергия накопилась во мне, потому что я давно не сбрасывал её по средствам гипноза, и вдруг в одночасье обрушилась на меня, как лавина. И вот я не углядел, - Минсок пожимает плечами, сбрасывая чёлку с глаз. И Лухан замечает, как зрачок приходит в нормальную форму. - А больно это, превращаться? - шепотом спрашивает Лухан, подползая ближе. В нём внезапно вместо страха рождается выжигающий его изнутри интерес. Они ни разу не откровенничали с Минсоком на эту тему. И вот теперь Луханом овладело странное любопытство. Хотелось разом разузнать всё и побольше. - А тебе? - Минсок переводит взгляд, смотря на Лухана испытывающим взглядом. - Тебе больно превращаться в кого-нибудь другого? Лухан морщится, задумываясь, а после отрицательно мотает головой. - Это ведь с рождения во мне. Это моя сила. Она часть меня, поэтому нет, мне совсем не больно. - У вейлы всё так же. Эта сущность часть меня, моё составляющее. Больно может быть, только если ты будешь отторгать эту часть, - говорит Минсок, пока между пальцами пропускает ткань одеяла. - Тогда твоя сила восстанет против тебя. Я с детства знал, кто я такой. И учился жить с ней в гармонии. А вот Тэн... Минсок вздыхает, отворачивая голову. - Я почему боюсь за него, Лухан. Не только потому, что он слишком близко к Сехуну. А потому, что он ни разу не говорил мне о том, чувствует ли он в себе эту силу. Он ведь мой брат. Он тоже наполовину вейла. Он должен время от времени чувствовать желание. - Желание? Что за желание? - Желание как-то сбросить ту энергию, которая рождается в нём. У вейлы очень сильная энергетика, она способна причинить боль даже хозяину, если её не контролировать. Возможно, он делает это неосознанно. Сбрасывает её незаметно для самого себя. Питает к чему-то страсть, но мне не говорит об этом. Вейлы, они же как эмпаты, Лухан. Только сильнее. - А что вы ещё умеете? Минсок задумывается, и ровная складка проходит у него по лбу. А после он наклоняется и шепчет так тихо, как будто доверят секрет. - Гипноз. А также почти полное подавление чужой воли. Мы можем управлять чувствами и эмоциями других людей, Лухан. Ты даже не представляешь, насколько мы сильны. Особенно, когда полностью овладеваем своей властью. Но... мы падки на красоту. А потому вейлу легко можно вычислить, если повнимательнее присмотреться к ней, когда она смотрит на то, что ей действительно нравится. Взгляд вейлы всегда очень сильно темнеет от желания заполучить это. Лухан задумывается, а потом переводит взгляд на Минсока. - Я читал, что от вейлы невозможно оторвать взгляд, когда она счастлива. Они становятся безумно красивыми. - Как и люди, - Минсок пожимает плечами, но Лухан понимает, что тот неправ. Потому что от Минсока действительно с большим трудом можно отвести взгляд. Девочки с параллельных курсов, проходя мимо, часто вздыхают влюбленно, хихикают, прикрывая рот ладошками и пожирают его глазами, когда считают, что их никто не видит. А уж если он, развеселившись, неосознанно включает свою ауру вейлы, то тогда даже Чондэ начинает смотреть на него глазами, полными обожания. На Лухана же это никогда не действует, наверное, потому что он метаморф. На него вообще много чего не действует. Даже гипноз Минсока. - В общем я рад, что ты в порядке. - Кто-нибудь..., - Минсок тревожно закусывает губу, - кто-нибудь узнал? - Я соврал про отравление. Все поверили. Минсок облегченно выдыхает. - А я не сильно испугал Бэкхёна? Лухан мрачнеет. - Боюcь, сейчас он занят проблемами помасштабнее. А за Тэном я пригляжу. Если ты говоришь, что он тоже вейла, то тогда его превращение не заставит себя долго ждать. - Лишь бы он не испугался этой сущности. Когда мы превращаемся, то нередко наводим трепетный ужас. Вместо обычной красоты рождается пугающая красота. И благо, если ты к этому подготовлен, но если нет..., - Минсок тяжело вздыхает. - Тогда такие волшебники начинают считать себя монстрами.

***

Бэкхён честно надеется, что вся эта заварушка вокруг него скоро спадёт. Ведь не будут же гриффиндорцы вечно смотреть на него так, будто он вдруг ни с того ни с сего стал грязным пятном на белоснежной репутации факультета. Перестанут же использовать на нём разного рода простые заклинания, с рук спускать то, как другие факультеты косятся на их старосту с недоверием и интересом, не зная, а слушаться ли им его приказов. В конце концов, Бён он или не Бён, это не так важно, если он всё тот же гриффиндорец, но, возможно, уже не прежний Бэкхён. Остановится же когда-нибудь эта ужасная пытка: каждый день встречаться со своими друзьями, но не иметь возможности нормально поговорить. Потому что Сухо вечно некогда. Он извиняется спешно, пока убегает по делам, обещает, что поможет и постарается всё уладить, треплет Бэкхёна по волосам с некой долей материнского переживания, делает всё возможное, но толком не помогает. И Бэкхён не винит его, потому что в связи с окончанием первого полугодия на старост школы внезапно наваливается действительно слишком много непосильных им даже на двоих работы. Бэкхён так же часто видит, как измотанный Лухан буквально спит на парах, и даже на обеде всё время клюёт носом. Поэтому и к нему за поддержкой или советом Бэкхён обратиться не может. Уж если у того в связи с работой не хватает времени на Сехуна, то Бэкхён понимает, что ему точно ничего не светит. Но самым ужасным оказывается то, что из-за всеобщего негативного отношения целого факультета к Бэкхёну, ему незаметно перекрыли доступ в общении с Кенсу. И вроде бы никто не запрещал им общаться, но отчего-то для Кенсу все кругом находили какую-то важную работу. То ему надо было срочно натаскать Шикки по нумерологии, чтобы он сдал зачёт, то у Тэён вдруг начинались проблемы с палочкой, и она «случайно» накладывала заклинание на чьи-нибудь вещи лишь для того, чтобы Кенсу полвечера искал антизаклинание, чтобы ей помочь. То ещё какие-нибудь несуразные, абсурдные и мелкие дела, от которых Кенсу не мог отказаться просто потому, что иначе бы сам Бэкхён лишился бы звания старосты из-за того, что не уследил за своими же сокурсниками. Именно поэтому, несмотря на то, что с Кенсу он как бы мог общаться, общаться они не успевали. И Бэкхён всё сильнее чувствовал, как в нём быстро-быстро, как самая настоящая зараза, на хорошо подготовленной сомнениями почве разрасталось что-то новое. Это новое вылупилось из семечка и тут же начало пускать корни вглубь. Закрепляться и осваиваться. Бэкхён был пуст изнутри. В нём всё ещё были остатки его прежних «я», но их было так много и так мало одновременно, будто бы он просто рылся в бесконечных осколках, всё время раня себя самого и ничего при этом не складывая. И чтобы заполнить эту пустоту не надо было много усилий. Всё, что требовалось, у Бэкхёна уже было. Слепое отчаяние, затаённая обида и убивающее одиночество. Но хуже всего Бэкхён переносил, конечно, отсутствие Чанёля. Не заметить пропажу двухметровой башни рядом, до этого, как маяк, излучающей тепло и свет, было трудно. Но Бэкхён совсем не знал, что ему делать. Просто потому, что Чанёля с того самого вечера будто подменили. Пропало всё, что Бэкхён знал о нём. Его улыбка, его смех, его забота, его нежность, его любовь. Цвет глаз, казалось, тоже стал другим: темнее и безразличнее ко всему. Он будто бы забыл о существовании Бэкхёна, будто бы он просто вычеркнул его из своей жизни, став вечно смотреть сквозь, пересаживаться на другую парту или не звать с собой обедать или ужинать. Чанёль перестал будить его, разговаривать с ним, смотреть на него. Он игнорировал всё. Казалось, что если даже он наткнётся на драку, в которой Бэкхёна будут до смерти избивать, он пройдёт мимо, просто хмыкнув. Бэкхён сначала испугался заговорить, хотя и знал, что это было необходимо. Он ждал истерики, ярости, ненависти. Он ждал шквала эмоций, зная, что все они перегорят, и Чанёль успокоится достаточно для того, чтобы они смогли нормально поговорить. Но всё оказалось гораздо хуже. Чанёль стал безразличным к нему. Когда они играли в квиддич, и Бэкхёну прилетело под дых бладжером, Чанёль лишь крикнул, что надо просто смотреть, куда летишь. А когда они пошли на травологию, и какая-то дрянь вцепилась Бэкхёну в палец, Чанёль и ухом не повёл, хотя рядом стоял и мог бы просто пустить заклинание. Себя он потом оправдал так: «я не собирался убивать растение из-за чьей-либо рассеянности. » А Бэкхёну из-за яда, попавшего в кровь, пришлось пропустить два дня школы. По истечению этой ужасной недели было ясно одно: Чанёль больше не хотел видеть его рядом с собой. Не хотел касаться его, разговаривать с ним, смотреть на него. И это стало самым главным ударом для Бэкхёна. В субботу он, наконец, признался самому себе, что он всё бы смог вынести, если бы рядом был Чанёль. Всю ту ненависть, всю ту злость, всю ту дрянь, что на него взвалили. Но его рядом не было. А ведь он обещал. Дошло до того, что Бэкхён перестал сопротивляться. Он мог часами сидеть в библиотеке, уставившись на одну строку невидящим взором, и позволять тому самому новому внутри себя постепенно завладевать телом и разумом. Ему просто вдруг стало нечего терять. Ещё недавно он трясся за многое. Готов был зубами цепляться за каждую вещь, что была для него ценна: за Чанёля, за квиддич, за Кенсу, за титул старосты, за звание льва, за свою свободу. И тут он в одночасье всё потерял. Зато у него, наконец, появилась фамилия. Да только Бэкхён знал, что скоро и её не станет. Ведь предателей не ценят не только в школе, их не ценят и в семье. Таких, как Бэкхён — сразу выжигают из фамильного дерева, именуя «недостойными». Именно поэтому никто в школе не стал относиться к нему, как к наследнику, будто каждый уже знал о том, что скоро у Бэкхёна не останется той знатной фамилии. Именно поэтому сам Бэкхён совсем не ждал Рождества и своего возвращения домой. Видеть хищный оскал отца, заплаканные глаза матери и преисполненное сочувствием лицо Джинхо не хотелось. Бэкхёну уже ничего не хотелось. По правде сказать, в тот момент он был абсолютно пуст и несчастен. Когда от взглядов в спину становилось невмоготу, Бэкхён уходил на башню или гулял по вечно пустым коридорам закрытых этажей, где его верным спутником было одиночество. Но к нему он тоже стал постепенно привыкать, как и к смешкам в спину, как и к тому, что, когда он заходил, разговоры в гостиной смолкали. Ему стало наплевать. Наплевать на всё. И вот когда казалось, что он очерствел настолько, что никаким словам стало его не пронять, случилось ужасное. Бэкхёна сумели сломать.

***

В то утро всё началось как всегда. Бэкхён проснулся из-за будильника, потянулся скорее по обыкновению, нежели по прежнему желанию, и, открыв глаза, уставился на ярко алый потолок с примесью золота. До этой истории он и не замечал раньше, что цвета у его факультета такие назойливые и неприятные. Слишком яркие и вычурные, как барокко (которое он, признаться, никогда не любил). Вечное золото слепило, в то время как от переизбытка красного начинали болеть глаза. Такие цвета для спальни явно не подходили, но это мало кого когда-либо заботило. Натягивая мантию, Бэкхён проверил на сохранность палочку во внутреннем кармане и, обувшись, вышел в совершенно пустую гостиную. На завтрак он стал приходить первым, как и вставать. Видеть озлобленные лица бывших приятелей не хотелось. Поэтому Бэкхён завтракал почти в гордом одиночестве, заняв для себя новое место: на самом углу стола. Здесь было тихо и никто не доставал. Подножку поставить не получалось, да и чтобы что-то пролить требовалось провернуть массу усилий. Никто не хотел заморачиваться, и от Бэкхёна, наконец, отстали. Меньше к нему приставать стали и на уроках. Стало немного легче сидеть в библиотеке. Все будто зажевали эту историю настолько, что жвачка потеряла и эластичность, и вкус, и поэтому от неё решили избавиться. В то утро даже уроки показались Бэкхёну не столь ужасными. На истории магии ему, наконец-то, удалось нормально пообщаться с Кенсу с помощью магических записок. И после стольких дней одиночества чьё-то присутствие рядом так помогало, что к концу пары Бэкхён даже смог изобразить некое подобие улыбки на своём привыкшем к грусти лице. Тренировка по квиддичу прошла относительно спокойно. И пусть Бэкхён больше не чувствовал того запала и той жажды погони, у него всё ещё сохранились отменные навыки игры и техника, отработанная годами. Даже если мысли его были заняты совсем другим, тело всегда помнило всё то, чему он научился, когда горел идеей стать лучшим ловцом. Но всё это затишье продолжалось ровно до вечера. Заходя после ужина в комнату, Бэкхён надеялся на то, что все давно разбрелись по своим кроватям и видят десятый сон. Он приучил себя за эту неделю до последнего сидеть в библиотеке, лишь бы по возможности не пересекаться со своим собственным факультетом. К слову сказать, на Слизеринцев на протяжении этой недели он практически не натыкался, а даже если и встречал их в коридоре, те вечно просто проходили мимо, не обронив в его сторону ни одного смешка. Дошло до того, что Бэкхён стал бояться своего факультета гораздо сильнее, чем ранее бывших врагов. Только в этот раз одногруппники будто специально ждали его возращения. Потому что когда Бэкхён зашёл, он так и обмер, заметив на лицах своих бывших друзей предвкушающие ухмылки. И, стоило ему поднять голову, как он понял, чего они так ждали. Прямо посередине алого покрывала Бэкхёна было огромное пятно ещё не подсохшей изумрудной краски. Оно сверкало плавными переливами и иногда будто бы складывалось в фигуру тёмно-зелёной ползущей змеи. Было ясно, что к этому они готовились долго, так как краска была приправлена ни одним видом магии. К тому же на изголовье кровати огромными серебряными буквами было каллиграфически выведено слово: «лжец» За эту неделю Бэкхён привык ко всему, но это происшествие внезапно что-то очень сильно царапнуло в груди. И к горлу подступил тугой комок. Он просто смотрел и смотрел на это, не зная, что ему делать с чувствами, разбушевавшимися внутри. Было обидно. Так чертовски сильно обидно, что Бэкхён с трудом заставил себя удержать срывающийся с губ вопрос: «за что?». — Это тебе наш подарок, Бэкки, — почти прошипел Ли Ханьюл, в руках крутя палочку. — Нравится? Мы долго цвета подбирали. От этой дерзости в голосе Бэкхён даже растерялся на пару секунд, а после, внезапно почувствовав, как на смену обиде приходит раздражение и злость, презрительно выдал: — Просто потрясающие навык владения эстетическими заклинаниями. И с трудом смог узнать свой голос после почти недельного молчания. Он будто бы был совершенно чужим. Хотя Бэкхён уже давно стал чувствовать, что постепенно теряет сам себя, но к таким скорым перемена он был не готов. — Но оттенок не очень удачный подобран. Вы явно плохо рассматривали Слизеринский герб, — ещё раз глянув на краску, продолжил он, внезапно с вызовом глядя в лицо своих сотоварищей. — Парни, ему не нравится, — рассмеялся Ли Ханьюл, разводя руки в стороны. — Вот как? — наигранно удивился другой парнишка, что явно был курса на два младше всех остальных. — Странно, а вот наш независимый эксперт оценил. Бэкхён лишь хмыкнул, как-то тоже зло и враждебно. Он и не заметил того момента, как внезапно стал сам относиться к собственному факультету, как к врагу. Изначальное терпение переросло в агрессию, как способ самозащиты - Бэкхён слишком хорошо усвоил, насколько больно могут сделать когда-то близкие тебе люди. Он чувствовал, что на него стали давить алые стены, что ему неприятен вечный свет, струящийся из окна, что лев смотрит на него с герба со звериным оскалом, и что даже мантия не сидит больше на плечах, а кажется будто снятой с кого-то чужого, словно с человека, чье место он сейчас занимает. И в эту секунду он буквально кожей почувствовал, что больше совершенно не принадлежит своему факультету. И было не ясно: то ли это он отрекся от факультета, то ли факультет отрёкся от него. За спиной заскрипела дверь, и, разговаривая между собой, в комнату вошли Кенсу и Чанёль. Два друга, от вида которых у Бэкхёна почему-то даже ничего не ёкнуло в сердце. И как же он не заметил, как два самых близких для него человека в момент стали ему чужими и незнакомыми? Слишком резкое безразличие обволокло с головы до ног - и какая разница, в самом деле, если больше Бэкхёну никакого места нет в Гриффиндоре? — Святой Годрик Гриффиндор, — только и смог проговорить Кенсу, глядя на картину, открывшуюся взору. А потом вдруг на его лице удивление сменилось злостью. Брови сдвинулись к переносице и взгляд потемнел. Он резко пересёк комнату и, всплеснув руками, почти закричал: — И как вам только не стыдно? — грозно спросил он, смотря из-под очков на притихших от внезапной агрессии ребят сурово. — Бэкхён наш чёртов староста, он часть гриффиндорской семьи! Разве Сухо не говорил вам, что будет, если вы продолжите цепляться к нему? С меня довольно, я иду жаловаться декану! Он уже было развернулся, чтобы выйти из комнаты, как внезапно тот самый пятикурсник вскочил с кровати, с невиданным отчаянием и злостью крича: — Он не один из нас, Кенсу! Протри стекла в своих очках. Он поганая змея, скрывающаяся в нашей мантии. Он предатель и лжец, мы не хотим иметь с ним ничего общего! — Хотите его сжить? — почти прошипел Кенсу, делая шаг в сторону кричавшего мальчишки. Тот был выше Кенсу на голову, если не на полторы, но под чужим взглядом заметно уменьшался, хотя и смотрел по-прежнему воинственно, косясь на Бэкхёна со смесью неприязни и плохо сдерживаемой злобы. — Было бы очень здорово, если бы он не был позором нашего факультета. Ведь мы прославляем честь и храбрость, — снова вмешался Ли Ханьюл, медленно поднимаясь с кровати. — А Бэкхён лжец и трус, не больше. Верно же, Чанёль? — Вы бесчестные, раз способны на такое, скажи им, Чанёль, — почти в отчаянии проговорил Кенсу, оборачиваясь назад. Чанёль, до этого не подававший вида в том, что он как-либо заинтересован спором, чуть тряхнул головой, включаясь в разговор, чтобы понять, о чём его просят. Бэкхён же весь спор взгляда не отводил именно с Чанёля. Пытался понять, о чём же тот думает, но так и не понял. То ли Чанёль думал совсем не об этом, то ли Бэкхён сам плохо соображал, из-за того, что за последнюю неделю Чанёль впервые так долго был настолько близко. Протяни руку и коснёшься мантии. От этого в Бэкхёне тоже рождался какой-то трепет. Ведь как бы Бэкхёна не игнорировали, он-то свои чувства не мог заглушить просто так. Он любил, любил пламенно, всё так же сильно, до огня в сердце. И дух у него спирало от этой красоты. Что говорить, на Чанёле красная мантия сидела просто невероятно, идеально, будто была создана для него. Чанёль абсолютно точно был на своём месте. А Бэкхёну все также без устали казалось, что он занял место кого-то другого. Чанёль развернулся и впервые посмотрел прямо на Бэкхёна, которому с трудом хватило сил устоять на ногах. Сердце подскочило в груди и стало стучать о рёбра с такой силой, что сделалось больно. Чанёль впервые за долгое время смотрел не сквозь него, не на что-то за ним, а прямо на него. В глаза. Он подошёл неспешным шагом в гробовой тишине. Спорящие давно умолкли, а Бэкхён не мог слова вымолвить. Казалось, что он даже не может скрыть маниакально-нездорового обожания во взгляде. Его чувства внезапно обострились, словно кто-то оголил нерв и дал Бэкхёну в руки. Он смотрел на Чанёля и всё никак не мог насмотреться. И было совершенно неясно почему, но ему в эту секунду казалось, что он смотрит на совершенство. Чанёль остановился в паре сантиметров. Так близко, что Бэкхён уловил запах его парфюма. Он наклонился, и, проведя пальцем по краске, с задумчивым видом растёр её между пальцами. Всё это он делал в полной тишине, прерываемой, разве что, редкими выдохами Бэкхёна, да скрипом постели, на которой сидели четверо бедокуров. Когда краска в чужих руках стала тёплой и начала крошиться, Чанёль развернулся и медленно, будто в старом кино, провёл большим пальцем по скуле Бэкхёна широкую линию. И почти тут же внезапно заговорил, не дав Бэкхёну от удивления даже дёрнуться в сторону. — Тебе идёт зелёный, не отрицай, — голос Чанёля струился, как бархат. Бэкхён, оказывается, успел отвыкнуть от того, как он звучит. — Изумрудный зелёный. Такой, как на настоящих камнях высокой огранки. Но знаешь, статистика говорит, что изумруды подделываются чаще других камней. Ты как изумруд, Бэкхён, — Чанёль выдерживает паузу, а потом, наклонившись, шепчет так, что опаляет жаром чужие губы. — Такая же фальшивка. Бэкхён чувствует, как комок в горле развязывается, и на глазах против воли выступают слёзы. Ему до этой секунды казалось, что он пуст совсем и абсолютно; ему до этого думалось, что еще больше боли и отчаяния он вряд ли когда-то сможет испытать. Но. В эту самую секунду Бён Бэкхён понял, что его все-таки можно было сломать. И если Пак Чанёль не услышал звук разбитого сердца, то в собственной голове Бэкхён слишком четко различил тот звон, с которым оборвалось все, что когда-либо было. Он больше не принадлежит Гриффиндору, а Гриффиндор больше не хочет принимать его в собственных стенах. Бэкхён с трудом может вспомнить, что было дальше. Он помнит только, как сильно горела ладонь после того, как он наотмашь дал Чанёлю пощёчину со словами, больше похожими на шипение змеи: — Ненавижу тебя. Кожа у Чанёля на лице была всё такая же приятно прохладная, бить по ней оказалось тяжелее, чем выцеловывать. Он помнит, как пулей вылетел из комнаты, не в силах больше находиться вместе с человеком, который в одну секунду сумел уничтожить его окончательно и с такой изящной бесстрастностью. Но плохо помнит, как добрался туда, потому что слёзы застилали глаза. А как только добежал, позволил себе впервые с самого детства зарыдать навзрыд. И даже не сразу смог вспомнить, когда же в последний раз он так отчаянно рыдал. Кажется, лет десять назад, когда отец впервые наказал его круциатусом. Он тогда тоже долго рыдал в своей комнате от боли и унижения, просто не в силах остановить нескончаемый поток слёз. Сейчас ощущения были схожими, но вот только боль больше была не физической. Она была душевной. И в отличие от физической, со временем она не проходила. Зато вместе с ней пришла решительность, которой раньше не было. А вместе с решительностью - четкое осознание того, что теперь нужно делать. И больше Пак Чанёля это не касается. Как не касается никого из тех, что имели смелость называть себя друзьями Бён Бэкхёна.