casus belli

Кенсу складывает свитер пополам и, положив его на дно сумки, не может сдержать улыбку. Последний день школы навевает радостные мысли независимо от того, любишь ты учиться или нет. За окном снег огромными хлопьями сыпется с туманно-белых облаков, напоминая о Рождестве, и весь Хогвартс будто ненадолго погружается в зимнюю сказку. В большом зале эльфы с утра наряжают гигантскую ёлку, что макушкой упирается в звёздное небо, для тех, кто останется на зимние праздники в школе. А так же в носки неизменно подкладывают имбирные пряники, после которых на языке ещё долго ощущается привкус горчичного мёда. Кенсу улыбается мечтательно, разглаживая складки, а после застёгивает сумку и, посильнее задвинув её за кровать, встаёт с колен, чтобы за всеми пойти на завтрак. Он уже было хватается за ручку двери под радостный хохот однокурсников, предвкушающих рождественские истории приведений, как внезапно совершенно случайно скользит взглядом по аккуратно заправленному покрывалу Бэкхёна. И его беззаботная улыбка бесследно тает. Бэкхён. Вот человек, к которому в этом году Рождество не придёт. Кенсу замирает, делая шаг назад, и невольно закусывает губу. Если честно, то он даже не может вспомнить, когда до вчерашнего инцидента они нормально говорили по душам. Из-за предновогодней спешки он оказался настолько загружен всякими проблемами извне, что у него совсем не осталось времени на друга, который, между тем, как раз в этот момент так отчаянно нуждался хоть в чьей-нибудь поддержке. Кенсу, видимо, плохой друг. — Ей, Кенсу, ты идёшь? — Чанёль разворачивается в проходе, смотря на гриффиндорца спокойными, но какими-то чужими глазами. — Или у тебя есть планы поважнее? Кенсу тяжело вздыхает, желая поправить лямку сумки, но вовремя вспоминает, что сегодня нет уроков, потому что в последний день никто всё равно не захочет учиться. Сегодня все будут дарить друг другу Рождественские подарки, прощаясь до следующего семестра. И уж если есть ещё время поговорить с Бэкхёном спокойно и по душам, то момента лучше, чем сейчас, не придумаешь. И поэтому Кенсу задумывается, не зная, какую бы по правдивей придумать ложь, ведь Чанёль иначе явно не будет в восторге, если узнает истинные мотивы Кенсу отлучиться от их обычного плана на последний день. Кенсу плохой друг. — Иди без меня, Чанёль. Мне надо зайти к декану и узнать про новое расписание, а ещё… Он делает шаг назад, собираясь пойти в библиотеку, поскольку это единственное место, где теперь есть шанс Бэкхёна застать, как внезапно раздавшийся за спиной смешок заставляет его замереть. Чанёль хмыкает понимающе, а после едва заметно качает головой. — Притормози, Кенсу. Зачем и ты врёшь? Ясно же, как день, что ты собираешься пойти искать его,  как будто тебе мало того, что на тебя из-за этой твоей сердечности теперь тоже косятся с подозрением в измене. Чанёль говорит, а Кенсу не находит в этих речах ничего, что когда-то было для Чанёля ценным. Появляется в этой реплике какая-то мелочность, паршивое честолюбие. И хочется спросить: «где же эта жажда справедливости и всепрощения? Где героическая стойкость и храбрость, о которой столько писали в уставах, если целый факультет не смог смириться и защитить одного из своих же.» Неужели слова — это только слова? И на деле оказывается, что для Гриффиндора важнее чистота напускная. Та, которую он выставляет напоказ, а не настоящая. — Чанёль, да послушай себя, — До вдруг заводится, не зная, как ещё донести до ослепленных однокурсников суровую правду жизни: цвет мантии не определяет жизненный путь. — Это не ты, за тебя сейчас говорят твои паршивые предрассудки. Разве ты не понимаешь, что Бэкхён не изменился из-за того, что его фамилия вдруг достигла общей огласки. Он по-прежнему наш друг. А ты оставил его без опоры в тяжёлую минуту,  — Кенсу замолкает, и на пару секунд в коридоре рождается давящая тишина. Чанёль разворачивается и делает пару шагов по направлению к Кенсу. Он замирает на расстоянии метра и вдруг начинает говорить спокойным, хорошо поставленным поучающим голосом, из-за которого становится понятно, что в Чанёля это клеймо «жизненного судьи» вбили родители с самого детства. И пусть скорее всего они всего лишь преследовали цель не дать Чанёлю стать напыщенным чистокровкой, презирающим маглорожденных, но в итоге получилось, что он стал «добродетелью», желающей искоренить зло и обман, и считающей, что всё в жизни предопределено. Что у убийц рождаются убийцы, у воров воры, а у гадов-слизеринцев, такие же ползучие мерзкие отпрыски, знающие цену лишь чистоте крови. — А теперь ты послушай меня, Кенсу. Возможно, ты что-то и читал о чистокровных волшебниках, но это вряд ли может сравниться с теми познаниями, которые приобрёл я, живя в мире вечных званых обедов. И уж я с уверенностью могу тебе сказать, что отец Бэкхёна — мерзавец и отморозок, каких ещё стоит поискать. Он жестокий тиран, беспощадный мучитель и один из самых напыщенных снобов, которых я только видал. И под его кровом Бэкхён рос семнадцать лет, рос под его постоянным отравляющим влиянием. Ты просто не знаешь, как медленно и незаметно в нас с детства закладывают базу. Нерушимую и стойкую, как само время. Нас дрессируют по струнке. Нашу волю подавляют. И вот, что я на восемнадцатом году жизни могу с уверенностью тебе сказать: Бэкхён отравлен. Эта мерзость внутри него. Возможно, он уже догадался о ней, пробудив, возможно, стал сопротивляться, а возможно и нет. Одно могу сказать тебе точно. Всё это время Бэкхён играл не свою роль. Он отчаянно пытался сбежать от самого себя, но не сумел. И если после каникул он вернётся тем же самым Бэкхёном, что уехал, то я смогу лишь с удивлением воскликнуть: о, Святая Саламандра, да Бэкхён же первый, кто смог победить свою природу! Но этого не произойдёт. А знаешь почему? Потому что Бэкхён такой же, как мы все. Он не особенный. Он сдастся. И проиграет. Чанёль замолкает, и его глаза впервые за эту неделю оживают. Из них исчезает тот металлический холодный блеск — признак наигранного равнодушия, и они загораются изнутри огнём глубочайшего сожаления. Впервые Кенсу понимает, что Чанёль испытывал всё это время, и каких явных усилий стоило ему вчера не взбеситься, поддавшись общей волне неприязни. И сейчас, смотря в эти глаза, и слушая откровенный монолог, открывающий душу, Кенсу с сожалением выдыхает: — А ведь ты до сих пор любишь его. Так, как будто вслух озвучивает правду, читающуюся между срок. Чанёль выдыхает медленно и явно с усилием, а после отводит глаза прежде, чем ответить вопросом на вопрос: — Продолжишь ли ты быть с человеком, добравшись до гнилой середины, даже если по внешнему виду он казался тебе совершенным? — Но ведь Бэкхён не из таких людей, Чанёль, — в отчаянии говорит Кенсу, качая головой. — Он человек слова, и у него есть чувства! А ты убиваешь его своим безразличием. Разве ты не видишь, что сам подводишь его к той пропасти, откуда не выбираются? Чанёль, послушай… — Хватит! — Чанёль резко вскидывает голову, и на миг в обычно тёплых глазах вспыхивает холодная искра неприязни. — Не учи меня жизни, Кенсу. Ты не знаешь того, о чём говоришь. Ты полагаешься на чувства, а между тем тебе стоило бы подумать головой. Я заглушил чувства, убрал их в бездонный ящик, лишь бы не сойти с ума от мысли, что Бэкхён вырастет копией своего отца. У человека, которого я люблю, вместо солнечной улыбки появится холодный оскал. Это будет невыносимо. Поэтому довольно разговоров. Это всё не имеет ни малейшего смысла. Поверь мне, я во всём разберусь сам. Чанёль делает шаг назад, и, развернувшись, стремительным шагом уходит в направлении Большого зала. А у Кенсу сердце щемит от его слов. Потому что… а что будет, когда чувства возьмут верх и выберутся из этого самого ящика? Что будет, когда на время оглушенная страшной тайной любовь проснётся и накроет с новой силой? И что будет, если опасения Чанёля сбудутся, и Бэкхён, поддавшись минутной злобе, свернёт на кривую дорожку, сотворенную отцом? Что будет, если… Кенсу не сбавляет шага, даже когда лестница начинает менять направление. Он погружается в свои мысли настолько, что вовсе перестаёт замечать всё вокруг. Если честно, то ему очень хочется, чтобы всё просто стало как раньше, чтобы их гриффиндоское трио так и осталось целым, и они, как и прежде, ходили бы по коридору Хогвартса в красных лоснящихся мантиях, а потом вступали бы в ребячливые потасовки со Слизерином. Но… Ребячливые потасовки уже перешли в закрытую, лютую неприязнь. В словах появился яд и холод, а в глазах засверкали сталь и ненависть. Кенсу стал бояться этих встреч, потому что не хотел страдать из-за внутренней борьбы и смотреть, как самые близкие ему люди готовы перегрызть друг другу горло. Их гриффиндорское трио распалось. И теперь Кенсу приходилось постоянно метаться между Чанёлем, который замкнулся в себе, и Бэкхёном, который стал меняться. И Кенсу просто не знал, что делать с ними обоими и со всем факультетом, который, оказывается, затаил злобу на старосту. Кенсу так сильно погружается в разбор своих собственных мыслей, что когда ступенька под ногой внезапно не находится, он уже чувствует, как теряет равновесие. Просто нога задевает воздух, а рука не чувствует опоры в виде перил. Кенсу охает, распахивая глаза, и лишь на секунду пугается. Ведь его от неминуемого падения вниз спасает уверенная хватка на плечах. И, повиснув одной ногой над краем пропасти, балансируя на другой, он сначала чувствует обжигающее дыхание в шею, а после спиной ощущает пробирающий холод камня. И только спустя пару секунд понимает, что он только что чуть не грохнулся с лестницы. — Кенсу, Господи, в каких облаках ты витаешь? Кенсу резко вскидывает голову, замечая перепуганное лицо Чонина. И на бешено скачущем сердце у него теплеет. Тот смотрит на него огромными глазами из-под растрепавшейся из-за бега чёлки, и дышит порывисто, горячим воздухом опаляя скулы. У него из-за быстрого бега на обычно бронзовых щеках проступает румянец, и Кенсу, несмотря на всю стрессовость ситуации, находит это умилительным. — Прости, — шепчет Кенсу, чувствуя, как из-за накатившего после осознания страха подкашиваются ноги. — Я просто задумался, — и, в попытках быстрее сменить тему, продолжает уже другим голосом, смотря из-под полуопущенных ресниц. — Ты… искал меня или как всегда «случайно» забрёл в Гриффиндорское крыло? — он строит на губах извиняющуюся улыбку, аккуратно проводя кончиками пальцев по чужой скуле в попытке быстрее успокоить. Его вовсе выбил из колеи разговор с Чанёлем, но при Чонине не хочется показывать насколько. К тому же, несмотря на то, что Кенсу безоговорочно верит Чонину, зная, что тот вполне умеет держать язык за зубами, он так же безоговорочно не доверят Сехуну, для которого это балансирующее состояние Чанёля является отличным поводом нанести очередной удар. И поэтому он сосредотачивает всё своё внимание на перепуганном Чонине. И лишь когда видит, как взгляд Чонина в ответ загорается тёплой искрой, а на губах оседает ухмылка, выдыхает спокойно. Хоть одну бурю он сегодня смог пережить. — Очень хотел кое-что тебе сказать, — шепчет Чонин, руками блокируя стену с двух сторон от чужой головы, и весом подается вперёд. Кенсу до сих пор поражается, как у Чонина выходит вот так вот резко менять своё настроение. И из состояния крайней встревоженности так резко, но умело, переходить в открытый флирт, смотря на Кенсу потемневшими глазами. — Вот только не знал, где бы тебя так схватить, чтобы оказаться подальше от чужих глаз. Не думал, что придётся тебя ещё и спасать, — на миг в его глазах снова проскальзывает серьезность, но и она почти тут же под влиянием чужой улыбки и нехитрых махинация Кенсу сходит на нет. — Хотел вот так вот без прелюдий просто по-собственнически прижать к стенке? — Кенсу прищуривается, толкая Чонина в грудь, но на губах не сдерживает довольной улыбки. Всё-таки приятно это, вот так вот заигрывать друг с другом в тёмных коридорах, чувствуя покалывающий кончики пальцев азарт от возможной слежки. Наслаждаться чужим вниманием и теплотой. С губ ловить чужую любовь, и через касания передавать нежность. Они, в связи с праздниками, квиддичем и экзаменами, все никак не могли найти время, чтобы вот так свободно и без свидетелей поболтать. С той ночи в библиотеке они от силы виделись раз пять, и этого обоим было безумно мало, чтобы насладиться обществом друг друга. Когда ещё между Сехуном и Чанёлем не было такой откровенной войны, им для встреч выпадало времени побольше, но теперь приходилось активно шифроваться, чтобы не попасться на глаза ни гриффиндорским стражникам, ни слизеринской свите. Из-за этой вражды они оба оказались практически изолированы друг от друга. И моменты таких редких встреч вызывали у обоих неконтролируемые приступы нежности. — Ты вряд ли сможешь понять, как же сильно я скучал по всему этому, — вдруг шепчет Кенсу, подаваясь вперёд, и носом проводит по шее. От Чонина пахнет всё тем же любимым парфюмом, а ещё мятной зубной пастой и кондиционером для волос. А мантия под пальцами всё так же струится изумрудом, переливаясь, как змеиная кожа. Губы у Чонина всё такие же мягкие и теплые, а поцелуи жгучие и страстные. Вечно ненасытные. Чонин вообще весь сгусток бушующей энергии. Неукротимой и властной. Приятно подчиняющей. Такой, что хочется вечно сгорать и перерождаться, как феникс. И хотя Кенсу знает, что в обычной жизни он часто хладнокровен и рассудителен, когда же дело доходит до его встреч с Чонином, он просто теряет голову. И даже сейчас, когда Чонин его просто целует, умело растягивая момент неизбежного расставания, Кенсу хочется наплевать на всех и позволить себе выделить один день для Чонина. Прогуляться с ним по заснеженному Хогсмиту, купить пряничных конфет и по стаканчику какао. А потом в баре «Три метлы» разговаривать друг с другом до позднего вечера, перебирая все давно изученные темы: от учёбы до детства. — Кенсу, — Чонин прерывает поцелуй, всё так же нависая сверху, — у меня к тебе есть предложение, — он облизывает губы, будто собирается с силами. А потом, выдохнув, шепчет отрывисто, смотря прямо в глаза. — Поехали на этих каникулах ко мне. Я покажу тебе город, где я рос. Все свои маггловские пристрастия. Мы сходим в кино и испечём твой любимый торт. Поиграем в снежки с моими друзьями, устроим марафон рождественских фильмов. Ты же ни разу не был у меня, а мне так мало того времени, которое мы проводим в Хогвартсе. К тому же, там не будет мантий. Там не будет деления и вечного выбора. Кенсу закусывает губу, пальцами оглаживая шёлковые лацканы зелёной мантии. Неожиданное предложение Чонина звучит заманчиво и желанно, так, что кажется просто невозможным не поддаться искушению наплевать на всё и всех и хоть немного пожить для себя. Потому что Кенсу устаёт, и ему тоже нужен заслуженный отдых. Но… проблема в том, что когда-то Кенсу, Бэкхён и Чанёль условились, что каждый Новый год они будут справлять втроём у бабушки Кенсу. И эта традиция, родившаяся на втором курсе, не прерывалась ни разу… до сих пор. — Чонин, я… я очень-очень хочу поехать, но… Что-то неприятно сдавливает сердце в груди. Хочется, очень хочется поехать с Чонином, но нельзя же бросить друзей на произвол судьбы, особенно, когда они вдруг оказались по разные стороны огромной пропасти. — Прошу, Кенсу, это так важно для меня, — шепчет Чонин, опуская глаза. И в словах его слышится искренность. А Кенсу жмурится, потому что чувствует, как же трудно ему будет отказать. — Чонин, я тоже. Но у нас с Чанёлем и Бэкхёном традиция… — Разве они не в ссоре? Чонин вздёргивает бровь, смотря прямо в глаза. И вопрос его повисает в воздухе, из-за того, что Кенсу не знает, как на него ответить. — Они не совсем в ссоре, и я подумал, что наша традиция отлично бы их примирила. — Не думаю, — Чонин отрицательно мотает головой, делая шаг назад. — Пожалуй, им наоборот лучше отдохнуть друг от друга. Позволь им остыть. — Пока Чанёль будет остывать, Бэкхён совсем загнётся, — Кенсу высказывает свои опасения напрямую. В конце концов, это невозможно держать в себе вечность. Он видит, как Бэкхён с каждым днём всё больше замыкается в себе, как стремительно меняется из-за растущей в груди обиды и ненависти. Из-за всеобщей агрессии, которую никто не в силах остановить. Из-за безразличия Чанёля, который где-то там, в глубине своих мыслей.  — У нас нет времени, понимаешь? Надо всё починить быстрее, пока не случилось неизбежное. — Так боишься, что ваше трио распадётся? — Я боюсь потерять одного из друзей. — А меня из-за них ты потерять не боишься? — Чонин… Кенсу открывает рот, но не произносит ни звука. Потому что он и сам видит, что они стали в разы меньше общаться, что почти не видят друг друга, а даже если видят, то им приходится прикладывать массу усилий, чтобы прилюдно не подойти, заботливо спросив: «какие планы на вечер?». И возможно, с его друзьями и правда ничего не случится, если он хоть раз перестанет следить за ними и позволит себе расслабиться. Возможно, им только и нужно, что дать просто побыть наедине, позволить разобраться в себе. Кенсу понимает, что в этот раз Чонин прав. Потому что когда вчера Кенсу попытался вступиться за Бэкхёна, он лишь стравил Чанёля с ним, и своими благими намерениями помирить их довёл Бэкхёна до слёз. А сегодня, попытавшись донести истину до Чанёля, он лишь окончательно вывел того из себя. Возможно, им и правда станет легче, если они сами разберутся в себе. По крайней мере, если их сейчас никто не будет трогать в период эмоциональной неустойчивости, когда человек готов из-за горечи разом перечеркнуть всё прошлое и переписать настоящее, то они оба вскоре остынут. И Кенсу сможет вздохнуть спокойно. Потому что после зимних праздников всё снова встанет на круги своя. Кенсу прикрывает глаза и, проведя ладонью по лицу, выдыхает облегченно: — Возможно, ты прав. Им и правда будет лучше без моего вмешательства. Я поеду к тебе, Чонин, только дай адрес. Губы Чонина растягиваются в радостной улыбке. И глаза его загораются огнём. — Отлично, — шепчет он, — я буду ждать тебя. Адрес пришлю совой сегодня в обед. После того, как съездишь к родителям, сразу езжай ко мне. Он спешно целует Кенсу в уголок губы смазанным поцелуем, поскольку замечает кусочек красной мантии, мелькнувшей за углом и, грациозно развернувшись, растворяется в темных проходах никем не замеченный. А Кенсу ещё пару минут стоит, приложив палец к губам, и счастливым взором всматривается в пустоту, в которой растворилась чужая спина, а после, опомнившись, бежит в библиотеку, всё ещё надеясь застать там Бэкхёна.

***

В библиотеке, в преддверии отъезда нет никого. Книги стоят на полках в гордом молчаливом одиночестве, взирая в пустоту выцветшими обложками. Кенсу шире открывает дверь, вдыхая знакомый запах потёртых книжных страниц и древесины. Его шаги в пустоте глушатся, и на свету можно залюбоваться тем, как пылинки застывают в воздухе, нетронутые самим временем. — Кто там? Старушка миссис Мун выглядывает из-за огромной стойки. И её высокий пучок седых волос забавно трясётся, когда она по лестнице спускается ниже. Её каблучки будто отсчитывают мерные тревожные удары маятника, и с каждым её шагом в груди Кенсу всё отчетливей рождается неприятное предчувствие, как будто вот-вот должно случиться что-то не очень хорошее. — А, Кенсу, это ты, — она улыбается приветливо, из-за чего пара глубоких морщинок вокруг глаз становятся ещё отчётливей. — Какими судьбами сегодня? Хотел взять что-нибудь почитать на каникулы? — Вообще-то в этот раз я просто ищу друга, — Кенсу подходит ближе к её стойке, руками опираясь на письменный стол. И, закусив губу, интересуется как бы между прочим. — А Бэкхён сегодня приходил? Она поднимает голову от бумаг, и улыбка её немного тускнеет. — Бедный мальчик, — сетует она, качая седой головой. — Всю неделю провёл здесь, но так и не прочитал ни одной книги. Всё смотрел мимо строк, и явно был чем-то озабочен. Я уж ему что только не советовала прочитать, но он лишь улыбался вымученно, да только отмахивался, говоря, что, мол, не надо. Она замолкает ненадолго, стряхивая пылинки с толстой обложки, но Кенсу не перебивает. Он знает, что миссис Мун любит долгие разговоры, а значит, и про Бэкхёна она расскажет побольше, если только её не перебивать. И вот она кладёт дряблую кисть руки на обложку и, пару раз любовно огладив её, продолжает резко, как будто вспоминает, о чём она говорила пару секунд назад.  — Ему только одна книжка под конец понравилась. Странный выбор, конечно, для Гриффиндора, но я рада, что он хоть чем-то заинтересовался. Вчера пришёл вечером, попросил её записать на себя. И пусть обычно я подобные книжки из библиотеки не разрешаю забирать, но вид у него уж такой подавленный был, что я попросту не смогла отказать. Пообещал, что занесёт утром пораньше, а вот и не пришёл вообще. Говорят, его даже на завтраке не было. Наверное, уехал домой, да книжку отдать забыл. Эх молодежь, вечно куда-то торопится. И вроде бы не звучит в словах миссис Мун ничего такого уж сверхъестественного, но Кенсу болезненно сглатывает внезапно образовавшийся комок в горле и отчего-то чувствует, как его бросает в дрожь. И какое-то неприятное предчувствие обволакивает вязкой субстанцией стенки желудка, будто есть что-то ещё в этой истории, о чём миссис Мун не договаривает. Уши закладывает из-за бешено циркулирующей крови, и спину адски печёт солнце, но мороз ощущается всем телом не из-за холода, а из-за внезапно возникшего в груди страха. Бэкхён взял и уехал, не попрощавшись с ним, не сходив на завтрак, не вернув книгу. Он не похож был на человека спонтанных решений. И уж если он чего-то не делал, то лишь от того, что не хотел. Бэкхён был умён и расчётлив, и уж суетливость или забывчивость была ему вовсе несвойственна. Скорее всего, он все вещи собрал заранее, чтобы книгу эту увезти с собой. Потому что Кенсу практически на сто процентов был уверен, что даже если он сейчас вернётся в спальню, то нигде не найдёт этой книги. — Миссис Мун, а какую конкретно книгу он взял? — спрашивает Кенсу не своим голосом, и ближе подается к старушке, которая любовно смахивает пыль с ветхих изданий. — И почему её нельзя забирать? — Почему-почему, — усмехается она, отмахиваясь рукой. — Потому что из запретной секции книги можно читать только под строгим надзором. Но он ведь староста, так что я ему разрешила. Улыбка у него уж такая обаятельная, что не откажешь. К тому же он как книгу эту увидел, у него даже глаза загорелись. Он мне сказал ещё, что вам по «Истории магии» поручили сделать доклад на каникулы, вот он и хочет дома поработать. Кенсу пытается проглотить тот тяжелый комок во рту, чувствуя, как тут же пересыхает в горле. Потому что… по «Истории магии» им, разумеется, никакого доклада не поручали. — А название, скажите название, — в отчаянии шепчет Кенсу, чувствуя, как от ужаса по позвоночнику пробегаются тревожные мурашки. — «Власть над властвующим», поздние заметки Салазара Слизерина. — Святой Годрик Гриффиндор! — испуганно вскрикивает Кенсу, чувствуя, как сердце подпрыгивает в груди и пускает вскачь. — И Вы вот так просто дали ему её?! У Кенсу округляются глаза от осознания, что в руки к Бэкхёну попала книга, в которой расписаны бесчисленные множества заклинаний человека, сумевшего покорить полмира. К Бэкхёну, которого вполне могло ослепить отчаяние, попала книга, которая является своеобразным источником рецептов сладкой мести. Кенсу готов взвыть от подобной халатности. — Как Вы могли, она же запретная! — Да что ты так побледнел-то, сынок, — шепчет миссис Мун испуганно, теряясь из-за чужой реакции. — Я ведь столько лет здесь работаю. Нет в ней ничего сверхъестественного. Просто заклинания разные, да исторические сведения. Ни у кого на моей памяти эти специфические заклинания не получались. Дети её всегда брали для общего развития, да для конспектов. А уж применить в живую не могли. Разве я дала бы, если бы не была уверена, что оживить кошмары книги у него не получится? — А почему? Почему у детей не получаются заклинания? — переводя дыхание, чуть менее нервно интересуется Кенсу. Возможно, Бэкхён и вправду взял её лишь за тем, чтобы лучше изучить историю противоположного факультета. Ведь на первом курсе Бэкхён с упоением читал историю Гриффиндора, на третьем прочитал всё, про становление Пуффендуя, а на пятом освоил всю историю Когтеврана. Что такого в том, что на седьмом году он вдруг заинтересовался Слизерином? — Отчего не получаются? — усмехается миссис Мун. — А ты то сам много знаешь про Салазара? Он ведь не простым волшебником был. Он на змеином языке разговаривал, как на родном. И книгу свою он написал так, чтобы те, кто языка не знают, и сути её не поняли. Там всё самое важное на парлсинтанге написано. Лишь змея по крови прочитать сможет, -говорит миссис Мун, а Кенсу бледнеет ещё сильнее. — Я её поэтому слизеринцам не даю. Для подстраховки. А то вдруг окажется среди них кто-нибудь, кто все секреты этой книги поймёт. Не для детей там откровения написаны. Кто знает, что после прочтения с ними сделается? Миссис Мун снимает очки и, протерев их, поднимает взгляд на Кенсу. Тот выдыхает медленно, стараясь унять дрожь в пальцах, и осознать, что к Бэкхёну попала книга, способная менять сознание. К его другу, который в одночасье потерял опору на мир, который познал вкус измены и предательства собственного факультета, который ощутил холод клинка, с силой всаженного в спину, который разочаровался в чудодейственной силе любви. К Бэкхёну, который в мыслях потерял самого себя. И вот теперь Кенсу становится по-настоящему страшно от осознания того, что опасения Чанёля насчёт изменений могут стать правдой. И когда Бэкхён приедет с зимних каникул, он уже не будет тем Бэкхёном, которого он столько лет знал.

***

Бэкхён прикладывает холодные пальцы к стеклу, покрытому инеем, и ведёт дорожку всё ниже и ниже. За окном во всю разыгрался снегопад, и холод пробирается сквозь каменные стены мэнора, не давая согреться. Бэкхён ближе к груди подбирает коленки, накрытые пледом, и, ни о чём не думая, просто смотрит в сгущающиеся бледно-серые сумерки. Сегодня канун Рождества. Но он, разумеется, уже не ждёт никакого праздника. Ведь отец с утра не в духе, а младшая сестра весь день терроризирует бедных эльфов, заставляя украшать комнаты к приезду гостей. Мама целый день рассылает очень важные приглашения влиятельным особам, при этом постоянно отвлекаясь на какие-то ещё более важные дела. И тишину сегодня можно найти только в незаселенном и неотапливаемом крыле огромного замка. Бэкхён уже успел забыть, что в канун Рождества его дом начинает напоминать ожившую после нескольких месяцев затишья гостиницу, в которой на каждом лестничном пролёте можно натолкнуться на новые статные лица, до отвращения пропитанные снобизмом, к которым нужно с неизменной почтительной улыбкой обращаться на «Вы» и среди запутанных коридоров указывать выход к гостиной. Всё это было у самого Бэкхёна так давно, что он уже и не помнил, что это было взаправду. В последние несколько лет отношения с родителями у него несколько ухудшились в связи с тем, что он не разделял некоторых принципов, негласно принятых в семье. И отец за глаза уже называл его «белой вороной» семейства. Поэтому почти всё свободное время Бэкхён старался проводить вне этих стен. И Рождество он уже как последние пять лет справлял у бабушки Кенсу. И потому в этом году его внезапное появление в доме произвело скорее отрицательную реакцию, нежели положительную. И хотя мама явно была тронута его появлением, а сестра так вообще заключила его в пламенные объятия, отец сказал лишь: — Неужели хоть в этом году ты соизволил приехать. Отец гораздо в большей степени гордился Джинхо, как сыном, а свою единственную дочь считал самым прекрасным цветком. О Бэкхёне же у него сложилось представление вполне себе чёткое: он с детства считал, что из него не выйдет ничего путного. Уж слишком своенравным он был, слишком свободолюбивым и настойчивым. Покорить его было непросто. Впрочем, Бэкхён не сильно переживал по поводу того, что не являлся предметом гордости отца. В конце концов, именно из-за этого от него меньше всех чего-то требовали. И секрет с Гриффиндором тоже — получалось хранить только благодаря тому, что отец был не сильно заинтересован в успеваемости младшего сына. — Бён Бэкхён, только не говори мне, что ты собрался весь вечер просидеть здесь, проигнорировав гостей. Бэкхён вздрагивает. И книжка, что до этого всеми забытая открытой лежала у него на коленях, падает вниз с пугающим грохотом. Отец стоит в дверях рассерженный, сверкая тёмными глазами. Как всегда утонченный, в парадном фраке. С глазами холодными и жестокими, похожими на закаленную сталь. На длинных пальцах крупные перстни, с камнями высокой огранки, и на груди брошь с фамильным гербом. Бэкхён поднимается с подоконника порывисто, отвешивая лёгкий поклон. И, чуть опустив голову в знак уважения, отвечает односложно, не привыкший откровенничать с отцом. — Прости, я зачитался. — Что за книга? — спрашивает отец и тут же делает пару шагов в сторону замершего Бэкхёна. Тот порывается поднять книгу с пыльного каменного пола, но отец опережает его. И, пару раз дунув на обложку, и интересом вскидывает брови. — Вот как? Неплохо. Но неужели ты действительность понимаешь всё, что здесь написано? — в словах отца вдруг проскальзывает что-то среднее между удивлением и плохо скрытым восхищением. На парлсинтанге говорили деды по линии матери, но никому из семьи больше, кроме Бэкхёна, этот талант не передавался. И пусть в детстве отец возлагал на него не слишком много надежд, считая шипение лишь дурачеством, стоило ему один раз услышать, как его сын общается со змеёй, как он тут же с интересом стал следить за ним. Бэкхён против воли смущенно отводит глаза, отвечая покорно: — Более чем. Он приехал на Рождество в семью не столько из-за того, что в этом году Кенсу не позвал их к себе, столько из-за того, что хотел попробовать найти опору среди своей крови. Чувствуя опустошенность изнутри, он хотел попробовать согреться теплом материнских глаз и поддержкой Джинхо. И пусть он знал, что стоит первому попавшемуся гостю распустить язык и обмолвиться о том, что произошло в Хогварсте со знаменитым отпрыском Бёнов, как Бэкхёна, скорее всего, тут же лишат даже семьи, он всё равно приехал. И вот он снова стоит перед отцом, но, в отличие от прошлых встреч, не смеет поднять глаз. Просто что-то в нём из-за кутерьмы в Хогвартсе перегорает. И внезапно пропадает та решимость, та искра, та борьба во взгляде, тот мятеж, который он каждый раз открывал, приезжая сюда. И может поэтому проницательным отец вдруг смягчается, замечая перемены в сыне, видя укрощение его строптивости, и эту совсем несвойственную Бэкхёну покорность во взгляде. — Может, продемонстрируешь мне что-нибудь? — больше приказывает, чем предлагает отец, поправляя очки на переносице. А Бэкхён лишь удивленно вскидывает голову. «Отец заинтересован мной?» И вдруг в его груди вспыхивает какое-то незнакомое ранее для него чувство. Гордость от отцовской похвалы. Бэкхён моргает, а когда поднимает взгляд от пола, то внезапно осознаёт, что уже смотрит на своего отца совершенно другими глазами. И вот он уже не так сильно обращает внимания на этот суровый блеск в них, и на эту злую тонкую линию губ. Он видит лишь лёгкое одобрение в знакомых правильных чертах лица. И впервые ему хочется угодить. Стать примерным сыном. Отцовской гордостью. Это когда-то давно заглушенное чувство родной крови вдруг вспыхивает в нём в минуту абсолютного душевного одиночества с невероятной силой. И хочется, буквально до скрежета зубов хочется, чтобы отец ещё хоть раз посмотрел на него вот так: без скрытого сожаления во взгляде, но с восхищением. И всё равно вдруг становится Бэкхёну на то, что раньше он не считал отца достойным примером для подражания. Раньше ведь он и Чанёля считал эталоном чести и благодушия, а как всё обернулось на самом деле? И Бэкхён достаёт палочку как в забвении, даже не успевая подумать, а после, прошелестев что-то, вскидывает её в сторону шкафа. И туда, ударяясь фонтаном чёрных брызг, летит заклинание, разбивающее его в щепки. — Молодец, — только и говорит отец, а по спине Бэкхёна проходится табун приятных мурашек. Отец разворачивается к нему лицом и удовлетворенно хмыкает. Но восхищает его в этот момент не то, что Бэкхён сделал своим заклинанием, а то, что Бэкхён сделал сам с собой. Ведь во время заклинания мистер Бён смотрел не на палочку и руки, он смотрел в глаза своему сыну. И не видел там ничего, кроме какой-то странной тёмной искры, в один миг родившейся и тут же погасшей. — Покажи мне ещё, — требует он, лишь бы снова увидеть эту внезапную тёмную искру, проникшую в Бэкхёна. И всё повторяется. Глаза Бэкхёна темнеют, становятся кристально-холодными, на долю секунды опасными, и в них мелькает чёрная горящая искра, вселяющая трепетный ужас. И отец вспоминает, что раньше у Бэкхена глаза были горящие, пламенные, но свет в них был почти солнечный, какой-то справедливый. Чистый. Отца он угнетал. А теперь появилось в этом взгляде что-то потаённое, отцу давно по крови знакомое, чего он раньше никогда не замечал в Бэкхёне, и отчего всегда считал его темной овечкой. И тогда вопрос: что же случилось с его сыном такого, что он вдруг свернул на опасную дорожку, немного почувствовав власть темной силы? — теперь кажется мистеру Бёну очень занимательным. Он встаёт и, похлопав Бэкхёну по плечу, предлагает: — А пойдём-ка вниз, к гостям. Тебе, думаю, было бы о чём поговорить с твоими сверстниками. Бэкхён, выйдя из какого-то забвения, интересуется у отца удивленно, даже замирая на пороге: — С моими сверстниками? — Да. Неужели ты забыл, что в канун Рождества к нам приезжают некоторые чистокровные семьи? В этот раз парочка из них приехала со своими детьми. Приведи себя в порядок и спустись, я подожду тебя там. Бэкхён сглатывает тяжелый ком в горле, но всё-таки берёт себя в руки. А когда отец выходит, то стремительно переодевается в комнате в привычный для подобных важных мероприятий костюм и, оправив фамильную брошь на груди, гордой походкой направляется в столовую, наполненную шумом звенящих бокалов. Он уже было свыкается с мыслью, что его вечер пройдёт в тягостном молчании и неуютном притворстве, но всё-таки по канону, пока вдруг не натыкается на пропитанные хитринкой глаза цвета осенней непогоды. И всё его самообладание рушится к чертям. Сехун, облокотившись на камин, рассказывает явно какую-то уморительную шутку юной мисс Бён, которая от подобного внимания такого красавца с трудом сдерживает жадный блеск в своих глазах. И Бэкхёна обдаёт волной жара, стоит только Сехуну заметить его, он тут же меняется в лице, и на губах у него расцветает приглашающая улыбка. Они обмениваются лёгкими кивками, что не укрывается от вечно всё примечающих глаз Сокхён. И, прежде чем Бэкхён успевает пройти мимо них, чтобы поприветствовать остальных гостей, он чувствует руку Сехуна у себя на плече, а после слышит и мимолётный шёпот на ухо: — Позволь мне ненадолго украсть тебя у гостей. Бэкхён оборачивается, но, заметив блеск в глазах Сехуна, соглашается и, осмотревшись по сторонам, отходит вместе с ним в плохо освещенный коридор, где уже не слышны чужие разговоры. — Ты знаешь что это? — начинает Сехун без всяких приветствий, протягивая Бэкхёну бумагу с гербом Хогвартса. Бэкхён щурится и отрицательно мотает головой. — Это — твоё спасение, — продолжает Сехун, разворачивая бумажку. И, прошептав «люмус», подносит кончик зажёгшейся палочки к пергаменту, освещая волшебными чернилами выведенные строки. — Спасибо скажешь потом. Бэкхён аккуратно забирает из рук Сехуна эту бумажку и, вчитавшись, почти тут же с ужасом отбрасывает её обратно, с неприкрытым недоумением глядя на Сехуна. Еще пару секунд между ними висит тягостное молчание, и лишь после Бэкхён вдруг заводится, поразившись наглости Сехуна и его предложению. — И ты что, серьезно думал, что я стану её подписывать? — шипит Бэкхён, сверкая глазами. — Думал, что отчаяние настолько припёрло меня к стенке, что я добровольно переведусь на Слизерин к змеям, которые лишний раз рады будут меня ужалить? Ради этого ты оторвал меня от гостей? В таком случае ты ещё очень плохо знаешь меня, О Сехун. Я не стану переводиться на другой факультет лишь из-за того, что струсил принять агрессию своего собственного. Бэкхён передёргивает плечом и, обогнув Сехуна, планирует вернуться к гостям. Порой наглость Слизеринского принца его поражает. Но почти тут же Бэкхён чувствует тяжёлую крепкую хватку на своём плече и холод каменных влажных стен, что заставляют его немного остыть. А потом видит потемневшие в полумраке глаза, и опасность, которая невидимой мигающей табличкой горит над головой Сехуна. — Это что за тон? Ты сейчас со мной разговариваешь, Бён Бэкхён, а не со своими паршивыми полукровками в красных мантиях не по размеру. Разве ты не видишь, какую дьявольски щедрую услугу я оказываю тебе задаром? — почти шипит Сехун, больно сдавливая руку чуть выше локтя. — А ты так неблагодарно поступаешь со мной и так неделикатно и грубо обходишься с моим предложением. Я даю тебе спасительную соломинку, глупец. Я один могу тебя спасти. Скажи, ну кто ещё в Хогвартсе сейчас вступится за тебя, скажи мне на милость? — спрашивает Сехун, усмехаясь зло и насмешливо. — Никому дела нет до твоей боли. Твой же факультет тебя и травит, словно безродную собаку, — выплёвывает Сехун. А Бэкхён скалится, оголяя белый ряд ровных зубов. — И всё равно это не повод позорно сбегать, — в ответ шипит Бэкхён, чувствуя, как сильно метко сказанные слова Сехуна его укололи. — Да, я, не в восторге от того, как они обошлись со мной. Но я клятву верности давал, Сехун! — грозно заявляет он, отбрасывая чужую руку. Бэкхён отталкивает Сехуна и, поправив вьющуюся каштановую чёлку, разворачивается к нему спиной, вдруг слыша насмешливое: — Клятвы больше ничего не стоят. И замирает. Он чувствует, как Сехун медленно подходит ближе, и как его аура окутывает плотной вуалью в этом тёмном сумраке сырых проходов. — Но я же верил в честь и отвагу, — в отчаянии восклицает Бэкхён, когда оборачивается, носом чуть не задевая шею Сехуна. И смотрит в серые властные глаза со смесью непонимания и растерянности, не зная, кому же больше он хочет доказать свою веру в факультет, который от него отрёкся. Сехуну или самому себе. — Но Гриффиндор предал тебя. И во что же ты веришь теперь? — спрашивает Сехун, сверкнув глазами, словно змея. И Бэкхён теряется. Потому что… А правда, во что он верит теперь? — Я дам тебе время подумать до утра, Бэкхён. Прими решение прежде, чем я уеду. И в этот раз подумай хорошенько. Я, можно сказать, даю тебе последнюю возможность уйти с честью и высоко поднятой головой. Сехун сворачивает пергамент и, плечом едва коснувшись Бэкхёна, уходит в сторону всеобщего веселья.

***

Бэкхён залпом выпивает стакан с шампанским и, рассмотрев блеск стекла на свету, пустым взглядом провожает многочисленных гостей, бесцельно слоняющихся по гостиной от одного стола к другому. После разговора с Сехуном приветствовать остальных гостей Бэкхёну уже совсем не хочется, поэтому он глушит тоску в бокалах с шампанским, ожидая возвращения Джинхо с Рождественского карнавала, да рассматривает лица незнакомых ему волшебников, у которых либо в банке Гринготтс хранятся миллионы, либо по венам течёт чистейшая кровь высшей знати. — Тоже скучаешь, Бён? Бэкхён вздрагивает, оборачиваясь через плечо. И удивленно изгибает бровь, когда понимает, что рядом с ним, прислонившись к камину, стоит чистокровный наследник великой династии Мин. — Ненавижу подобные встречи, — продолжает он, подходя ближе. — Весь вечер приходится делать вид, будто тебе не до лампочки какой новый вид драконов во Флориде открыл мистер Ли. Тот кривит губой и лениво болтает шампанским на дне бокала. А Бэкхён сглатывает тревожно, чувствуя, как его разморённое алкоголем тело невольно напрягается в чужом присутствии. Есть в Мин Юнги что-то тёмное, что пугает и одновременно притягивает. Это что-то скрыто под обманчиво мягкой улыбкой на губах, да за этим тёмным взглядом, пропитанным хитростью и коварством. — Признаться, я давно тебя не видел уже. Лет пять прошло, когда мы в последний раз общались. Ты тогда совсем ещё ребёнком был. Может, и не помнишь даже того, о чём мы с упоением болтали. Бэкхён открывает глаза, скашивая взгляд. И всё-таки отвечает. На выдохе, стараясь не смотреть в чужие тёмные гипнотизирующие глаза: — Тебя, Юнги, трудно забыть. Время идёт, а ты не меняешься. Всё тот же лис, в устах которого обычные слова приобретают иной смысл. Я действительно на пару лет выпал из подобных маскарадов, желая сбежать от фамилии. Но, как видишь, я снова здесь. Среди показного шика и блеска. В насмешливо прищуренных глазах Юнги он замечает тень заинтересованности, и что-то приятное растекается по телу от пары пьянящих бокалов. Юнги смотрит на него изучающе, будто пытается вынести вердикт, и губы его в конце концов растягиваются в ухмылке прежде, чем он говорит: — А ты серьезно влип с этой историей в Хогвартсе. Уже и наша школа осведомлена, — говорит он, допивая шампанское. — Эх, мальчишки, и правда ничего не умеют держать за зубами. Что уж говорить, трепло да и только. Бэкхёна передёргивает. Неужели уже и до Дурмстранга дошли слухи. Он напрягается, но, заметив, что Юнги этим не так уж заинтересован, позволяет себе выдохнуть более расслабленно. А тот, вдруг подняв голову, продолжает с этой своей фирменной обманчиво мягкой улыбкой: — Гриффиндор? Что ж, очень смело, — говорит он, и в словах его не чувствуется привычной насмешливости. Он передёргивает головой, откидывая ниспадающую чёлку с глаз, и продолжает изменившимся голосом, внезапно сменив тему. — Чжан Исина знаешь? — вдруг чуть приглушённо спрашивает Юнги, сверкнув глазами, цвета ночного неба. Бэкхён удивленно приподнимает брови, согласно кивая. — Отлично, не передашь ему от меня весточку? — приторно ласково спрашивает он, доставая плотный конверт. — Думаю, он заждался. А я почте не доверяю, сейчас ведь все письма вскрывают, всё боятся восстания пожирателей, — насмешливо кидает он, нежно потирая своё левое предплечье, — а это личное. Не хочется, чтобы до лишних глаз дошло. Бэкхён неуверенно ведет головой, чувствуя неприятный морозец от соприкосновения с холодными тонкими пальцами, и забирает увесистый конверт, тут же пряча его во внутренний карман, и всё-таки не удерживается от вопроса: — Вы что, знакомы? Мин Юнги расплывается в хищной улыбке, и тут же снова делается вполне себе бесстрастным. — Ты не представляешь насколько хорошо, — шепчет он. — Ты удивлён? — с наигранным недоумением вдруг спрашивает он, смотря на Бэкхёна заискивающе. — Признаться, очень. Вы… — Бэкхён отводит взгляд. — Вы полные противоположности. Я никогда бы в жизни не подумал, что вы общаетесь. — Что ж, это даже на руку, — отстранено говорит Юнги, рассматривая свои пальцы. И вдруг снова смотрит на Бэкхёна своими пронзительными глазами, от которых хочется спрятаться. — Не забудешь передать? Это чрезвычайно важно, — он уже разворачивается, чтобы уйти, но внезапно тормозит, через плечо бросая. — А, и ещё забыл сказать. Тебя твой отец искал. Он в кабинете, тебе лучше не заставлять его ждать. Мин Юнги разворачивается и исчезает в толпе так же незаметно, как появился, а Бэкхён, опомнившись от такого потрясения, как-то, что безупречный солнечный Исин близко знаком с юным пожирателем смерти Юнги, жизнь которого покрыта тёмной тайной, сразу направляется в кабинет отца, при этом чувствуя, что ничем хорошим этот суматошный день для него не закончится.

***

Бэкхён заходит в кабинет отца без стука. И, замерев на пороге, ожидает приказаний. Но тот, откинувшись в кресле, молчит. Лишь смотрит на Бэкхёна каким-то новым не читаемым взглядом, да прокручивает палочку между пальцев, а потом вдруг хмыкает насмешливо. И тут Бэкхён с ужасом понимает, что отец знает. Всё уже знает. И про Гриффиндор, и про стычку, и про унижения, потому что смотрит как-то изучающе, склонив голову к плечу. — Отец, — не своим голосом начинает Бэкхён, желая прервать тягостное молчание. — я… — Ты запутался, Бэкхён. Я знаю и не осуждаю, — обманчиво ласково перебивает отец, порывисто вставая и начиная прохаживаться вдоль стола. — Выбрал Гриффиндор, пытаясь доказать мне, что стал самостоятельным. Но ты ошибся, а потом, отчего-то, ни у кого не попросил помощи, чтобы разобраться во всём этом. Как хорошо, что отец вдруг прознал и оказался рядом, правда же? Кто, как ни он теперь поможет тебе принять правильное решение? Отец замирает, смотря в окно. Он вдруг примеривает на себя роль участливого родителя, и Бэкхёну тошно становится от мысли, насколько эта роль не идёт его властному, суровому отцу, привыкшего держать всех в ежовых рукавицах. — Прости отец, — мотая головой, начинает Бэкхён, делая шаг назад. — Пусть слова твои для меня важны, но решать я буду сам, — холодно отчеканивает он, ёжась от пронзительного взгляда, которым его одаривает отец, когда разворачивается. — Я сам решу, как поступить в этой трудной ситуации, в которую попал. — Безусловно, сын мой. Ты свободный человек. К тому же, я не особо помню, чтобы ты хоть раз добровольно подчинялся моей воле. Но позволь всё же помочь тебе быстрее определиться? Знаешь ли ты, что боль заставляет находить истину. Бэкхён хмурится, протестуя. — Нет. Боль заставляет людей выбирать кратчайший путь к спасению. Губы отца расплываются в ничего хорошего не предвещающей улыбке. — Как раз это то тебе и надо. Бэкхён в ужасе против воли отшатывается к двери, когда отец поднимает палочку и с бесстрастным лицом роняет: — Круцио. Тело тут же скручивает острой болью, которая дробит мышцы, всаживая в кожу невидимые болезненные кинжалы. Ноги подкашиваются, и Бэкхён, от внезапности, падает на колени, не сумев удержать опоры. Боль парализует лёгкие, и Бэкхёну кажется, что от адской муки он даже не может вдохнуть. — Ладно, пока хватит, — говорит отец, опускаясь в кресло, а Бэкхён безвольно падает на ковёр, жадно вдыхая воздух. — Как ты думаешь, за что я тебя наказал? — За то, что ослушался Вас, отец, — хрипит Бэкхён, с трудом поднимаясь на ослабевшие ноги. Мистер Бён встает с кресла и, подойдя к Бэкхёну вплотную, шипит: — Нет, не за это. За непослушание я сделал бы так, — говорит отец и, размахнувшись, со всей силы бьёт Бэкхёна рукой по лицу. Острый фамильный перстень глубоко разрезает скулу. И по бледной щеке Бэкхёна начинают струиться капли крови. Тот жмурится, прикладывая кончики пальцев к щеке, и невольно прислоняется к косяку двери, ища опоры. — Отвечай, за что я тебя наказал. Бэкхён всхлипывает, чувствуя острую боль в скуле, и покорно отвечает осипшим голосом: — За то, что посмел пойти против семьи. Мистер Бён устало закатывает глаза. Он видит, что его сын стоит на перепутье, что Бэкхён уже почти потерял самого себя, но всё ещё отчаянно пытается держаться за собственные устои. И поэтому, скорчив гримасу, он лишь снова выплёвывает: — Круцио. Новая волна боли пронзает ослабленное тело. Бэкхён взвывает, чувствуя, как горячая слеза скатывается по щеке. И, не удержавшись, снова падает на колени, сбивая в кровь ладони. В этот раз боль чувствуется острее и проникает глубже с каждым порывистым всхлипом. Бэкхёну больно, но слёзы текут у него их-за унижения. От ненавистной жалости к самому себе. Он комкает ковёр между пальцами, чувствуя, как в агонии извивается его тело, и мечтает лишь о том, чтобы тело не выдержало болевой порог, и он умер прямо сейчас, бездыханно распластавшись на этом ковре. — Повторяю ещё раз. Ответь мне правильно, за что я тебя наказал, и твоя боль прекратится. Бэкхён с трудом сглатывает слюну, ощущая в той привкус солоноватой крови, и молчит. А отец тяжело выдыхает спустя минуту и, развернувшись, выглядит разочарованным. — Ты всё ещё не понимаешь, так ведь? Бэкхён, ты наказан не за Гриффиндор. Отнюдь нет. Ты наказан за то, что позволил людям вытирать об себя ноги, за то, что забыл, что ты Бён. Вот за что. Отец встаёт с кресла и, подойдя к портрету деда на стене, протирает платиновую табличку с гравировкой, пока Бэкхён незаметно пытается утереть кровь из разбитой скулы, да губы прокусывает, лишь бы не испустить жалобного стона.  — Знаешь, как много историй мне сегодня рассказали за ужином? — вдруг продолжает отец, обернувшись. — И мне пришлось краснеть за тебя, мерзкий выродок! Ты чуть не опозорил целую династию! Посмотри на деда, разве он был бы доволен такой репутацией внука?! Отчего я от родителей Хуан Цзы Тао узнаю, что весь Хогвартс просто смеётся над тобой. Подумать только. Бёна подняли на смех! — отец распаляется с каждой репликой всё сильнее. А Бэкхён примечает, что ещё ни разу не видел своего хладнокровного отца в таком безумном состоянии. В такой яростной горячке. — Я не так тебя воспитывал, мерзавец. Тебя должны были уважать, а вместо этого проклятые одиннадцатилетние безродные выродки с Гриффиндора тыкают в тебя пальцем? Ты отвратителен, Бэкхён. На протяжении стольких лет ты вечно сопротивлялся мне, но дать отпор своему факультету ты, отчего-то, не решился. Покорно смирился с участью жертвы, словно так и должно быть. Вот, за что ты наказан. За свою чёртову мягкость в ситуации, в которой кроме жёсткости нельзя было ничего применить. — Прости, отец, прошу, прости меня, — умоляет Бэкхён, носом упираясь в ковёр. Ему больно, паршиво и противно, а отец добивает его словами, ущемляя гордость ещё сильнее. И вдруг, окончательно взбесившись, вдруг кричит: — А ну-ка встань, когда я с тобой говорю! Бэкхён хватается за косяк двери и, плотно сжав губы, чтобы не закричать от боли, пронзающей всё тело, поднимается на трясущихся ногах, не решаясь глянуть на отца заплаканными глазами, в которых отражается обида от подобного обращения. — Ты омерзителен в своей слабости, — выплёвывает отец, смотря на то, с каким трудом Бэкхён сдерживается, чтобы не упасть и не зарыдать от тянущей боли в мышцах, костях, суставах. И в глазах его мелькает ненависть, а после неутоленная жестокость. — И уж если тебе так нравится, когда об тебя вытирают ноги другие чистокровки, типа Паков, то тогда и место твоё внизу, в грязи, у ног тех, кто выше и сильнее тебя. У ног тех, кто умеет властвовать. Круцио! Бэкхён видит очередной красный луч, и выдохнув воздух, оседает на пол. Его тело сопротивляется, пытается вытеснить боль, что проникает внутрь. Он корчится, чувствуя, как силы вытекают из него. И вокруг тела рождается адская боль, такая, что слёзы непроизвольно льются из глаз, а сил вдохнуть воздуха не остаётся. Все тело, будто унизанное иголками, разрывается на части. Он сквозь пелену видит, как отец подходит ближе, кидая откуда-то сверху поучительное: — Не сопротивляйся боли, Бэкхён. Её не станет меньше. Она уже в тебе, и будет только усиливаться. Лучше подумай над моими словами, пока ты ещё можешь думать о чём-то, кроме того, как сильно тебе хочется сдохнуть. И Бэкхён думает. А слова: «позор, унижение, грязь, ненависть, месть» вперемешку с болью врезаются в мысли. Отец наблюдает за ним с превеликим вниманием. И считывает с его лица каждую новую эмоцию, каждое новое чувство. Он проникает в чужие мысли, от того, что Бэкхён не может сдерживать барьера, и изучает их досконально. Невольно радуясь, с какой самоненавистью Бэкхён изъедает себя внутри. Бэкхён закашливается, а потом слышит будто через вакуум, как спустя какое-то время отец подходит к нему ещё ближе, и чувствует жёсткую хватку у себя на челюсти, понимая, что завтра там останутся синяки. Мистер Бён поднимает голову ослабевшего сына за подбородок и шепчет: — Молодец. А теперь сдайся. И позволь змее сделать тебя сильнее. И Бэкхён ломается. Сначала чувствует, как что-то в нём проседает, а потом слышит треск той опоры, на которую всегда надеялся, и благодаря которой столько держался. Он слышит шипение Кириэки у себя в голове, и больше не пытается отогнать нравоучения. Он видит череду портретов со стен, внимает каждому слову членов династии Бён, впитывая в себя всё, что он упустил. И больше не сопротивляется. Он позволяет отцу перелепить себя, отбросить прошлое и показать иную версию судьбы. Но он так и не понимает, зачем всем так надо пытаться сделать из него кого-то другого и почему ему не разрешают остаться самим собой. — Ты так много боялся, Бэкхён. Что совсем забыл о том, какого это быть сильным. А ведь ты у меня сильный мальчик, — говорит мистер Бён, опускаясь в кресло и убирая палочку. Бэкхён чувствует, как по его телу проходятся волны осадочной боли. И как все мышцы горят распаленным железом, а слёзы обиды и унижения застилают глаза. Он на коленях лежит на мягком ковре, кашляя своей кровью, а отец смотрит на него сверху вниз так, будто он по чину не выше дворовой собаки. — Ты только место своё забыл, Бэкхён, и все тоже забыли про твоё место. Так ответь мне, разве не пришло время заставить всех платить по счетам? Отец смотрит на Бэкхёна выжидающе, но тот не отвечает. Сидит на ковре, склонив голову, и потные пряди липнут у него ко лбу. Бэкхён дышит тяжело и болезненно, заходясь в приступах кашля и кровью марая пастельный ковёр. И лишь пальцы его непослушно ходят туда обратно собирая длинные ворсинки. Отец теряет терпение. — Бэкхён! Немедленно посмотри на меня! — грозно требует он, вставая с кресла. И Бэкхён вскидывает голову. А отец давит тяжелый вздох, зародившийся в горле. На рассечённой фамильным перстнем скуле из глубокой раны медленно стекает кровь. На прокусанных плотно сжатых губах вдруг мелькает опасная, предостерегающая ухмылка. Бэкхён сплёвывает кровь, аристократическими бледными пальцами вытирая губы и трогая болезненно жгущую ранку. И от вида алых капель на руках, подобных белому мрамору, отцу самому становится паршиво. Но больше всего отца напрягают глаза. Вмиг охладевшие, тёмные, бездонные и нечитаемые. — Вы, наконец, довольны, отец? — вдруг спрашивает Бэкхён так тихо, что мистер Бён едва разбирает слова. Отец как-то неопределенно передёргивает плечом, чувствуя, что что-то идёт не так, но ещё не понимает, где и какую он совершил ошибку. Он просто с изяществом разрушает прежнего Бэкхёна до руин, думая, что на смену ему придёт новый: послушный и покорный, свято чтящий своего отца. Но вместо этого Бэкхён лишь судорожно собирает всё лучшее, что осталось в нём, через силу терпя боль, и надежно прячет под замок. В глубину, лишая солнечного света. Прячет, желая спасти своё «Я» от разрушающего влияния гнева, но не понимает, что этим способен погубить. И встаёт среди развалин, не веря ни во что и ни в кого, ощущая лишь боль, обиду и горечь, но не ища сострадания. Он встаёт и, высоко подняв голову, становится тем, кем его хотят видеть. Мистер Бён вскидывает бровь. Бэкхён через боль поднимается на ноги, поражая отца. Его трясёт от усталости и истощенности мышц. Но он выпрямляется, гордо держа осанку, и плотно сжимает вместе губы. И, замерев в проходе, шепчет: — Поздравляю, — бросает он с немалой долей иронии. — Вы только что разрушили клетку, сдерживавшую моего внутреннего монстра. И выпустили змею на волю, раззадорив её нрав, — Бэкхён замолкает, а отец хмурит брови. Не такого Бэкхёна он ожидал сотворить. — Теперь она хочет лишь жалить, — продолжает Бэкхён, опасно сверкнув глазами. И отец отшатывается, потому что улыбка Бэкхёна не предвещает ничего хорошего, — и самое занимательное то, что я больше не собираюсь её сдерживать. Он делает пару шагов вперёд и, облокотившись о стол отца, взглядом заставляет того опуститься в кресло. — Наконец я раззззрешу ей наигррррраться, — шепчет Бэкхён, сверкая узкой полоской зрачка.