casus belli

Снег засыпает дорогу. Кенсу сходит с ранней электрички и, вдохнув полной грудью утренний морозный воздух, плотнее завязывает шарф. Холодок поселяется внутри, заставляя поежиться, но снег под ногами хрустит так приятно (и пряно), что Кенсу улыбается шире, заворачивая на пересечение улиц, где деревья, покрытые инеем, создают тенистую аллею. С ночи начавшийся снегопад, который на самом деле совершенно обычный, продолжает валить во всю, и в такие минуты радостное предвкушение встречи кажется невозможно волшебным. Когда Кенсу перебрасывает тяжелую сумку через плечо, мимо него по засыпанной снегом дороге проезжает снегоочиститель. Он встречает ещё пару легковых машин на своём пути, но никак не людей, что наверняка ещё нежатся в тёплых кроватях, убаюканные вечерним молоком. Как он помнит из письма, дом Чонина находится чуть дальше этих улиц. Около замёрзшего озера и рощицы ёлок. В очень живописном месте, где нередко мальчишки в детстве устраивают штабы. Кенсу умиленно вздыхает, понимая, что и Чонин был таким же мальчишкой, стреляющим из рогатки, ходящим в кино по субботам и до ночи делающим уроки вместе с телефоном. Мальчишкой, который совершенно не ведал, что через пару лет он будет ходить в мантии, изучать великую магию и писать письма перьями, как в древние времена. Когда ветер внезапно меняет направление, Кенсу выныривает из глубоких мыслей, понимая, что он замер напротив дома с табличкой нужного номера, и, спрятав улыбку в шарф, стучит пару раз. Словно это — и есть настоящее волшебство. За дверью тут же раздаётся сначала чей-то смех, бурчание, и потом шаги. Но не Чонина. Понимает Кенсу, прислушавшись. Он отмечает про себя другую поступь. Более уверенную и стремительную, и невольно теряется, прикидывая, что такой поступи не может быть ни у родителей Чонина, ни у его двоюродной сестры, о которой он как-то мельком упоминал однажды. И ещё до того, как Кенсу приходит к какому-нибудь выводу о том, кому она может принадлежать, дверь отворяется, заставляя его замереть на месте с широко распахнутыми от удивления глазами. Сехун смотрит на него сверху вниз нечитаемым взглядом пару недолгих секунд, а после, не проронив ни слова, шире раскрывает дверь, приглашая пройти. Кенсу преодолевает себя, заставляет свое тело двигаться вопреки желанию опешив, замереть. Он проскальзывает в коридор скорее инстинктивно, желая согреться, пока Сехун закрывает дверь на защёлку, но уже в тепле, внезапно смутившись, не знает, что делать. — Чонин на кухне, если что, — роняет Сехун, привалившись к косяку. И под его изучающим взглядом становится некомфортно. Они не созданы для того, чтобы встречаться в бытовой атмосфере. Сехуну как-то неприятно не идут эти стены — совершенно обычные, маггловские — и обои с выпуклыми (Кенсу незаметно касается шершавой текстуры) волнами. Рядом с Сехуном все выглядит как-то вычурно, пошло. Словно совсем не к месту. Какая-то необъяснимая досада рождается у Кенсу в груди при виде слизеринца. И то ли разочарование, то ли ещё какое-то чувство, очень близкое к этому, вмиг охватывает его. Потому что… … не так он панировал провести рождественские каникулы. Не в этой компании. Кесну развязывает тяжёлые зимние ботинки уже знатно медля, и, даже не взглянув больше на Сехуна, безмолвно проходит по направлению, как ему кажется, столовой, желая поговорить с Чонином по поводу Рождественского сюрприза, так удачно открывшего дверь. Но, зайдя в комнату, находит ещё одного не менее неожиданного гостя. О котором, в принципе, вполне можно было бы догадаться заранее, так как обычно он всегда прилагается комплектом к Сехуну. Лухан, закинув ноги на стол и облюбовав мягкое кресло, ещё пребывая в полусонном состоянии, играется с кубиком-рубика, переговариваясь через проход со смеющимся Чонином. Мельтешащую спину которого Кенсу различает в области кухни. — До Кенсу? Не может этого быть, — удивленно изгибая бровь, поражается Лухан, даже приподнимаясь с кресла. Но в его удивлении чувствуется какой-то неприятный холодок. Да и глаза его не теплеют при улыбке, когда он вдруг усмехается, — Так вот ты какой, страшный секрет Чонина. Поверить не могу. Сехун, ты знал? Кенсу отчего-то смущается такого приветствия. И напряжение до сих пор не сходит из-за того, что Лухан теперь смотрит слишком пристально, а Сехун сзади стоит, лениво кивая на предшествующий вопрос с незаинтересованным видом, а главное из-за того, что он так и не поговорил с Чонином по поводу этого… хм… сюрприза. — И тебе доброе утро, Лухан, — говорит Кенсу без ноток доброжелательности в голосе, даже не пытаясь скрыть своего состояния, и почти тут же скрывается на кухне, чувствуя, как в нём медленно, но верно вместо растерянности и раздражения вскипает злость. Всё потому, что он вдруг чувствует, как будто его словно маленького ребёнка развели на пустом месте, обведя вокруг пальца, и заставили вот так вот просто променять друзей на компанию слизеринского принца, с которым они вроде как враждуют, и Лухана, с которым у него достаточно прохладные отношения из-за личного первенства в учёбе. И поэтому, когда Кенсу залетает на кухню, чуть не сбивая уже было развернувшегося для объятьев своего парня, он не разменивается на тёплые приветствия, а сразу же хватает его за запястье и, плотно сжав чужую руку, шепчет на ухо почти угрожающе. — Что за фокусы, Ким Кай? А у Чонина кровь стынет в венах от этого голоса. Потому что когда в редкие минуты их ссор Кенсу называет его Ким Каем, это значит, что тот едва-едва сдерживает себя на грани, чтобы не сорваться, и это предупредительный сигнал красной лампочки. И поэтому Чонин чуть отстраняется, поднимая на Кенсу неуверенный взгляд исподлобья. Вся его жизнерадостная решимость куда-то рассеивается под этим испепеляющим грозным взглядом, требующим объяснений. — Почему ты не сказал, что они будут тоже?! Чонин сглатывает слюну и, почесав затылок, говорит, прищурившись: — Я так-то упоминал, что будут мои друзья. — Но ты не сказал, что это будет Сехун и Лухан! — против воли повышая голос, срывается Кенсу, метая глазами молнии. Он злится страшно. Потому что больше всего на свете не любит неловких, неприятных и бесконтрольных ситуаций. Просто потому что он ненавидит быть не в курсе важных дел. Потому что даже Бэкхёну не удается столкнуть его лбом в лоб с неприятными последствиями, а у Чонина — того, перед которым у До Кенсу вся душа нараспашку — вдруг выходит. — Послушай, если бы я сказал, ты бы точно не приехал, — разводя руки в стороны, будто в оправдание, говорит Чонин. Во взгляде его Кенсу видит вину, и в то же время понимает: заставлять выбирать Кая это слишком жестоко. Он не сможет отказаться ни от друзей, ни от самого Кенсу, каким бы внешне бравым не казался. Кенсу тяжело вздыхает, с трудом уговаривая себя не приложиться головой о косяк двери или не приложить об него кого-нибудь ещё такого же гениального, как Чонин. Но он в итоге просто немного нервно потирает переносицу, как будто он уже устал от всего этого. И, вдруг полностью успокоившись, говорит решительно, но безэмоционально: — Всё, я уезжаю, Чонин. В их паре кто-то один должен принимать все решения. И Чонин теряется. Кенсу высвобождается из его рук умело. Подхватывает сумку, и уже было делает решительный шаг к проёму, как слизеринец перехватывает его за секунду до неминуемого провала его плана и прижимает к стене несильно, но властно, спрашивая почти в губы: — Ну почему? Кенсу вздыхает протяжно, смотря на Чонина из-под чёлки устало-раздраженно. И видно, как на дне его глаз догорает сошедшая на «нет» злость. — Потому что не получится никакого праздника. Говорит он так, как будто констатирует общеизвестный факт глупому ребёнку. — Нет уж, постой, — Чонин бережно перехватывает Кенсу за руку, смотря с нежной улыбкой. Удивительно, как в минуту чужой бури он вдруг находит в себе силы улыбнуться так ласково, даже видя в глазах напротив очевидное раздражение. — Просто дай им шанс. Послушай, они ведь на самом деле хорошие ребята. Они мои друзья. — Чонин, они не моего круга люди. — Помни, тут нет мантий. Они же такие же подростки, как и ты. Почему ты так боишься их? — Я не боюсь, — решительно начинает Кенсу, сводя брови к переносице и вдруг замолкает, бледнея. Потому что внезапно понимает, что врёт. И на самом деле он действительно боится Сехуна, как бы ему не хотелось убедить себя в обратном. Но от его этого пробирающего взгляда и высокомерной ухмылки против воли бросает в дрожь всякий раз, когда они просто пересекаются на парах. Потому что Сехун опасный и хитрый. И эта его змеиная лживость, въевшаяся под кожу и ставшая второй натурой, плещется в глубине безразличных серых глаз, способных, кажется, вынести любое зрелище. И грязь, и муки, и убийство. Кажется, что даже тогда у Сехуна рука не дрогнет, а в глазах не уменьшится стали. Вот, чего боится Кенсу. Неизвестности. И вот, почему любит Чонина. Потому что тот ожидаемый. Он живой. В нём огонь плещется обжигающий. Улыбки и смех у него заразительные. Эмоции на лице живые и правдивые. И предугадать его реакцию можно так же легко, как отобрать соску у младенца. И пусть он порой чертовски хитрый, изворотливый просто до ужаса, но зато с близкими людьми предельно честный, открытый и настоящий. А Сехун нет. Но ещё Кенсу боится Лухана, с его миловидной внешностью, но сильным характером, с его напором, и этой необоснованной решительностью на серьезные меры. У Лухана рука властная, взгляд подчиняющий и мудрый. С таким на шахматной доске силами не тягаться. И всё же у Лухана есть одна очевидная и общедоступная слабость. Сехун. И это делает его хоть и на долю, но всё же менее опасным, чем слизеринский принц. У Сехуна ведь слабостей нет в помине. По крайней мере, слабостей, о которых бы знали люди вокруг него. Так Кенсу размышляет, пока не приходит к выводу, что определённо в глубине души боится их обоих. А ещё того, что они сделали с Бэкхёном. — Ты добровольно бросаешь меня в гнездо к змеям, на удачу надеясь, что меня не съедят живьём. — Кенсу… — тянет Чонин, хмуря брови. — Я бы не поступил так с тобой, если бы знал, что они на такое способны. Думаешь, я подверг бы тебя опасности, если бы на сто процентов не ручался за моих друзей? Кенсу глубоко выдыхает и отвечает, покорно опустив плечи: — Ради тебя я попробую, Чонин. Но ничего не обещаю. Ради тебя и теплых воспоминаний. Кенсу не жестокий, Кенсу рациональный, но иногда поступает очень глупо. Иногда ради чувств наступает себе на горло, обнимает Чонина, словно закрепляя свои слова. Их отношения — самое странное, что когда-либо могло случиться, но Кенсу точно знает, что в мире нет никого кроме Чонина, кому он мог бы доверять также всецело. Есть, конечно Бэкхён; это другое, потому что дружба никогда не сравнится с любовью. — Ты счастливчик, Ким Чонин. Не знаю, как тебе удается меня уговаривать, — Кенсу произносит это в чужое ухо, вдыхая запах мятного шампуня от густых темных волос, потому что макушка Кая упирается четко в плечо. Чонин бурчит что-то про главные в жизни призы и шоколадный брауни. Кенсу еще точно не знает, куда именно попал, но уже подозревает, что их будут ждать приключения.

***

День проходит как-то сумбурно и в делах. А между тем Кенсу всё равно чувствует общий напряг. Просто это не очень комфортно накрывать стол и разгребать сугробы вокруг дома плечом к плечу с людьми, с которыми ещё пару дней назад ты стоял в коридоре и обменивался проклятиями. И с каждой минутой план Чонина ввести его в змеиное гнездо кажется гриффиндорцу всё более и более провальным. Потому что даже за праздничным столом, несмотря на умело созданную Чонином идиллию, Кенсу чувствует себя как-то неуютно, и всё до последнего не может расслабиться, пошутить или вообще сказать что-нибудь, не прокрутив эту фразу на языке пару сотню раз. Чтобы точно рассудить, а не вызовет ли она смешка или скрытой агрессии со стороны друзей Чонина. И поэтому Кенсу молчит. Он даже едой не может насладиться, потому что чувствует, как внутри его трясёт от постоянного ожидания удара откуда-то сбоку. Палочкой. И сразу смертельной Авадой. Или обычной вилкой. Но сразу под рёбра. И лишь когда Кенсу накручивает себя до такой степени, что трижды промахивается палочками по кусочку мяса у себя в тарелке, Чонин со вздохом говорит: — Кенсу, можно тебя на минуту? И тот подрывается с места, как будто в этом голосе слышит своё долгожданное спасение от неловкости. Но стоит ему догнать Чонина, как вмиг накрывшее его облегчение сразу же улетучивается. Чонин выглядит рассерженным. — Позволь спросить, что это ты делаешь? — шипит он, хмуря брови. А Кенсу опускает руки и болезненно отвечает: — При всём желании я не могу расслабиться! Ума не приложу, как это ты не чувствуешь напряга, повисшего в комнате на целый день. Чонин, неужели ты не видишь, как твои друзья смотрят на меня? Да они же… — Позволь я с ним поговорю. Чужой равнодушный голос вдруг перебивает только было начавшийся монолог Кенсу. И того пробирает озноб. Чонин вздыхает и, не проронив ни слова, отходит. А Кенсу взглядом умоляет его вернуться, чтобы тот не бросал его один на один с Сехуном в комнате, лишенной окон. — Кенсу, — начинает тот. И по спине пробегают мурашки, когда гриффиндорец разворачивается к Сехуну, оказываясь с ним лицом к лицу. Потому что это впервые, когда слизеринец называет его по имени. И, пожалуй, впервые, когда стоит так близко, не излучая опасности. — Давай начистоту. Ты тоже оказался для нас сюрпризом. Ведь Чонин никого из нас не предупредил, что ты приедешь, наверное, опасаясь, что тогда не приедем мы. Я понимаю, что ты нервничаешь, но посмотри на Чонина. — Тут Сехун прерывается, едва заметно кивая головой в сторону столовой. И Кенсу поворачивает голову в этом направлении, замечая наряженную позу Чонина, тревожно мнущего салфетку. — Посмотри, как он напряжен целый день, как смотрит на нас исподтишка и всё пытается сглаживать углы. — Сехун вздыхает, поправляя чёлку и выпрямляется, смотря Кенсу в глаза. — И уж чего я не хочу делать в это Рождество, так это портить праздник своему лучшему другу пустыми ссорами и недопониманием. Я знаю, что в школе мы стоим по разные стороны баррикад. И что я являюсь прямой угрозой для твоего лучшего друга детства. И всё же. — Сехун выдыхает, чуть-чуть прикрывая глаза, как будто против воли даёт себе слабину. — Давай здесь забудем о разногласиях и устроим ему праздник. Просит он спокойным приглушенным голосом, гипнотически смотря в глаза. И у Кенсу чуть было не говорит: давай. Но потом вдруг не сдерживает себя и бросает на проверку: — Играешь в благородство? Такой интонацией, от которой, по его мнению, с Сехуна должна была бы слететь маска наигранной искренности. Но в этот раз глаза Сехуна в мгновение ока сужаются и опасно сверкают. Вот только он всё равно не становится тем Сехуном, от которого обычно бегут мурашки. Он лишь бросает сквозь зубы, явно давая намёк: — У моего благородства лимитированное время. А Кенсу вдруг улыбается вполне радушно, понимая, что в принципе с Сехуном можно сойтись, ведь, как оказывается, он не всё на свете принимает в штыки, в отличие от Чанёля. — Мне хватит. Сехун, заметив чужое расположение, меняет опасный блеск в глазах на расслабленную ухмылку и, обогнув Кенсу, делает шаг в гостиную, перед этим бросая на ухо: — А я ведь теперь вижу, за что он в тебя влюбился, До Кенсу. И Кенсу теряется в чужой искренности.

***

А поздним вечером после ужина Чонин прижимается к плечу Кенсу, из-под ресниц посматривая на удивительно идилличную картину. Лухан, по птичьи склонив голову набок, непроизвольно пальцами выводит замысловатые узоры на сехуновых ладонях, пока последний исподволь рассматривает чужое лицо. По телевизору показывают классические рождественские каникулы, а Чонин вспоминает, что хотел предложить покататься на лыжах с утра пораньше. И чуток позже — что его однокурсники, наверное, не умеют. Собственная ущербность немного бьет по самолюбию (он в очередной раз вспоминает, что является и вовсе магглорожденным), но способность чистокровных волшебников внезапно понять и принять этот мир… Это что-то удивительное.

***

— Эй, Кенсу, сыграешь со мной партию в шахматы, — предлагает Лухан ближе к одиннадцати, мягко закидывая руку ему на плечо, когда Сехун и Чонин устраивают какой-то спор по поводу завтрашней программы дня. От него пахнет свежестью с мороза, куда он только что выходил, чтобы набрать с улицы нападавших шишек, от которых так сильно пахнет Рождеством. У Лухана оказывается какая-то поразительная способность на близкий контакт. Он не виснет на шее, как тот же Бэкхён, но касается плечей, шеи и рук намного чаще всех знакомых Кенсу вместе взятых. Но это, на удивление, совсем не бесит. Просто руки у Лухана мягкие и нежные, и смех до одури приятный, а вкупе с искренней улыбкой вообще завораживающий. Кенсу всё больше удивляется. Он привык видеть Лухана хладнокровным, безэмоциональным и строгим лидером. По крайней мере, благодаря отзывам Сухо, делившим с ним обязанности. А тут Лухан на глазах превращается в мальчишку. В милого и солнечного подростка, опьяненного духом рождества. И даже Сехун кажется в тёплом свете камина совсем не таким, как в школе. Он тоже много улыбается. И в глазах у него тёплые довольные искры счастья периодически разгораются очень сильно. Он не язвит совсем, а от его напускного снобизма не остаётся и следа. И только тогда Кенсу понимает, что все они просто держат маску в своём обществе, желая соответствовать факультету. И что на самом деле, как Чонин и говорил, они точно такие же подростки, как сам Кенсу. Мальчишки по натуре, но заранее вынужденные играть в школе более взрослые роли. Кенсу вздыхает, понимая, что Хогвартс заставляет детей очень быстро взрослеть. Ещё он отмечает, что без мантий они и правда сходят намного легче. Что не переливается у Сехуна на плечах изумруд, а лишь тёмно-синий свитер без любого оттенка зелени приятно не режет глаз. А у Лухана горчичный свитшот с оленями дополняется откуда-то Чонином разысканными на чердаке рожками, по поводу которых Сехун то и дело отпускает ленивые шуточки. И пусть в комнате ещё висит некоторая неловкость, но от прежней напряженности не остаётся и следа. И Кенсу не знает: волшебный ли это дух рождества, или ещё какое-то необыкновенное чудо, но что бы это ни было, оно как-то быстро сплачивает их воедино. И уже почти за полночь Кенсу разыгрывает с Луханом третью партию в шахматы, почти проигрывая всухую, пока тот не начинает смеяться над какой-то остроумной шуткой Сехуна, делая ошибочный ход ферзём и позволяя Кенсу поставить мат. А когда часы пробивают час ночи, он обнимает Чонина поперёк груди, носом утыкаясь в ключицы. И улыбается, сам не зная чему. За окном валит снегопад. В чужих объятьях невероятно уютно. И, несмотря на то, что в соседней комнате спит Сехун, Кенсу не чувствует никакой опасности. — Что будем делать завтра? — спрашивает он шёпотом, наблюдая в окно за снегопадом. Чонин поглаживает его по спине, тоже смотря в окно. — Пойдём в город и займёмся маггловскими делами. Поверь мне, это невероятное зрелище, наблюдать при этом за Сехуном. Губы Кенсу непроизвольно расползаются в улыбке. И теперь он, кажется, догадывается, о чём они так остервенело спорили несколько часов тому назад. — У бедняжки, наверное, будет стресс? — предполагает Кенсу. А Чонин улыбается в ответ. Гриффиндорец не видит этого, но чувствует макушкой чужой смешок. — Он всё никак не привыкнет к простому телефону. Что там говорить про 3D кинотеатры. Чонин вдруг снова невольно вспоминает про магглорожденность. Но в этот раз, зарываясь носом в макушку Кенсу, не чувствует никакой боли, обычно скребущей по рёбрам.

***

Утром Кенсу будит чья-то мягкая рука. Он быстро распахивает глаза, привыкший к резким пробуждениям из-за участившегося напряжения на факультете, но видит только взъерошенного Лухана. И сначала по привычке вздрагивает, а потом улыбается в ответ. Утром магия, как оказалось, не проходит. Завтракают они в той же гостиной. Светлой и уютной, за ночь пропахшей хвойным морозным ароматом. И в отличие от вчерашнего Кенсу с аппетитом уплетает оладьи за обе щеки, пока Лухан без умолку предлагает места, которые ему бы хотелось посетить сегодня в городе. Чонин только сонно моргает в знак согласия, запивая свой недосып, вызванный вчерашней нервотрёпкой, стаканами кофе. А вот Сехун молчит. Сидит напротив Кенсу, и, не поднимая взгляда от тарелки, размеренно поливает свои оладьи тонким слоем мёда. Не то, чтобы Кенсу от этого сильно напрягается. Ведь он знает, что Сехун молчаливый по натуре. И вообще достаточно скупой на чувства. Аристократ до мозга костей даже в рваных джинсах Чонина, которые его с трудом уговорил надеть Лухан, потому что: « — Ну не носят, Сехун, нормальные подростки в городах на каникулах брюки стрейч.» Но Кенсу от знания истины не становится легче. Потому что есть что-то в этой показной размеренности змеино-опасное, в этом покорном выжидании — умело сокрытая от посторонних глаз агрессия. И в этом чуть отрешенном взгляде, которым Сехун одаривает всех прежде, чем, поблагодарив за завтрак, подняться из-за стола, в этом есть что-то предостерегающее. — Он всегда такой… такой… — начинает Кенсу, когда спина Сехуна исчезает в пролёте гостиной, но не знает, как закончить: «важный, гордый, молчаливый, отстранённый», — все эти слова — совершенно не характеризуют Сехуна по отдельности. И поэтому Кенсу замолкает, надеясь, что его поймут и так. — Да он просто стрессует, — пожимая плечами, говорит Лухан, провожая Сехуна нечитаемым взглядом. — Считает, что каждый поход в город — это какое-то неизбежное мучение. Кенсу неоднозначно передёргивает плечом, понимая, что слова Лухана его не убедили. Потому что у Сехуна, которого он знает, не существует каких-то слабостей. И уж ему ли, великому чистокровному магу, стрессовать в присутствии бессильных людишек. Так он размышляет, пока не видит всё это в реальности. Сехун всю дорогу до станции держится чуть позади их спин. И на яркие неоновые вывески оглядывается мельком, но с опаской. Чонин предлагает им поехать в крупнейший мегаполис поблизости. И в поезде Сехун тут же утыкается в привезённую с собой книгу, отрываясь от мучащей его действительности. В огромном городе он то и дело тянется к палочке, припрятанной во внутреннем кармане куртки, как только какая-та ситуация начинает казаться ему вышедшей из-под контроля. Чонин одёргивает его всякий раз, как только замечает это порывистое движение к внутреннему карману. И в такие моменты у Сехуна на лице проскальзывает тень холодного бешенства. Но он довольно быстро берёт себя в руки. Выдыхает тяжело, но почти тут же улыбается чуть натянуто, но всё же не так напряженно. У Сехуна пальцы липнут к карамельному попкорну, когда они смотрят фильм в кинотеатре. И Кенсу краем глаза наблюдает за ним с улыбкой. В незнакомой обстановке Сехун не теряется, но явно много нервничает. Его напрягают магглоские непонятные штуковины, эта огромная масса людей на улицах и предновогодняя радостная шумиха. И Кенсу понимает, что Чонин был прав, когда говорил, что исподтишка наблюдать за Сехуном в такое время довольно занятно. Сразу видно, что в мире магглов Сехун чувствует себя не в своей тарелке. Он уже не выглядит тем королём мира, посягнувшим на свой же трон. Он выглядит мальчишкой. В этих рваных джинсах и подростковой куртке броской окраски. С принтом супергероев на футболке, в утепленных кедах и с часами на руках. Он выглядит таким обычным без этой гордой осанки и стали в глазах. И в таком облике Кенсу с трудом может узнать в нём опасного противника. И в тот момент Кенсу понимает, как это, однако, правильно, что Чонин решил сдружить их в маггловским мире, лишённом стереотипов волшебников. А вечером, уже дома, для Кенсу открывается ещё пара интересностей. Играя в приставку с Луханом, Чонин увлеченно жестикулирует. А потом вдруг вскакивает и, подобрав с пола диск, говорит. — Я хочу танцевальный баттл. Сехун, который до этого в полудрёме лежал на другой стороне дивана, заслуженно отдыхая от шумного дня, приоткрывает глаза, хмыкая заинтересованно. — Ставлю 15 золотых, что в этот раз Лухан сделает тебя. Чонин вздёргивает бровь, принимая решительную позу. А Лухан лениво тянется, оголяя полоску живота, и улыбается по-лисьи коварно прищуренными глазками. Кенсу же подпирает подбородок рукой и, заинтригованный, подаётся вперёд, пересаживаясь к Сехуну, чтобы было удобнее смотреть. Кенсу как-то давно доводилось видеть, как танцует Чонин. Но сейчас, как только включается музыка и они с Луханом принимают стойку, он понимает, что эта мелочь была ничем по сравнению с тем, что он видит сейчас. И затаив дыхание, Кенсу почти перестаёт дышать. Лухан двигается в танце очень красиво. Гриффиндорец никогда и не подразумевал, что тот умеет танцевать, да ещё так грациозно плавно, с напущенной леностью. Что он, разморённый вечером и глинтвейном, будет двигаться в то же время так уверенно, ни на миг не теряя бдительности. И на его фоне танец Чонина поражает своей эффектностью. Этой энергией, резкими точными движениями, своей импульсивностью. Его динамичные, чёткие движения, пленяющие взгляд, завораживают и вгонят в транс. — Сейчас промахнётся, — вдруг раздаётся шёпот на ухо. И Кенсу вздрагивает, по привычке поворачивая голову в сторону звука. Он чуть ли не нос к носу сталкиваясь с передвинувшимся Сехуном, который выглядит до невозможности увлеченным. А Кенсу поражается. Он ещё никогда не видел, чтобы в глазах Сехуна горел такой азартный огонь (разве что если речь шла о кубке года по квиддичу). И то ли это из-за ставки, то ли просто из-за того, что Сехуну, оказывается, нравятся… танцы? И Чонин реально сбивается. Просто оступается, как по привычке, и Кенсу резко выходит из какого-то забвения, так и не понимая, что на него нашло, и почему танец Чонина лишил его возможности какое-то время нормально соображать. Лухан не выглядит удивленным, когда отряхивается от мнимой пыли и, удовлетворённо хмыкнув, даёт Сехуну пять, тут же заваливаясь между ним и Кенсу. — Просто признай, что ты не можешь победить его в этой песне, — говорит Сехун, довольно жмурясь. — Не пудри мне мозги, я же знаю, что это заговор! — по-дестки возмущается Чонин. Красный и мокрый от стараний. — Я поспорить могу, что ты заговариваешь мои ноги всякий чёртов раз, проклятый О Сехун. — Магия вне Хогвартса незаконна, — цитирует тот и распылается в лукавой улыбке. — Тогда сам сразись со мной, — говорит Чонин и, насупившись, ставит песню сначала. — Уж извольте, — Сехун откидывается на диван. — Я не собираюсь плясать под твою дудку. Просто прими своё поражение достойно, а не как мальчишка. — Ну уж нет. Вставай. Я жду. Сехун закатывает глаза, а Лухан, подавшись в сторону, вдруг что-то быстро-быстро шепчет Сехуна на ухо, от чего у того на губах расцветает удовлетворённая ухмылка. Он ещё какое-то время ломается, не желая уступать, а потом вдруг отставляет свой бокал подальше и, выпрямившись, подходит к Чонину вплотную. — Только потом не устраивай сцен, когда я тебя сделаю, — шепчет он в чужое лицо и встаёт в позу. А Кенсу выглядит сбитым с толку. Ладно полукровка Лухан, росший и в том и в другом мире, но Сехун. Аристократ. Разве он знает что-нибудь, кроме вальса, румбы и танго? Оказывается, знает. Потому что когда включается музыка, он резко подбирается и тут же начинает танцевать. Сначала они с Чонином идут наравне. Так синхронно, что Сехун даже позволяет себе отпустить шутку по поводу того, насколько же быстро ученик превзошёл своего учителя. Но после этих слов в Чонине что-то меняется. То ли прибавляется запала, то ли чего-то ещё. Но глаза его темнеют. Он делает неожиданно резкие разворот, сбивая Сехуна с такта. И начинает двигаться так, что буквально гипнотизирует всех присутствующих. Сехун сбивается, замирая на месте и просто неотрывно пялится. Потому что в одно мгновение Чонин начинает танцевать, как Бог. Он делает что-то невообразимое, но до невозможности потрясающее. Его взгляд темнеет, становясь почти чёрным. И Кенсу тонет в этих глазах. А потом музыка прекращается и наваждение спадает. Всё, что Чонин чувствует в этот момент, это насколько же близок он был к чему-то совершенному. — Что ж, такого я не ожидал, — восклицает Сехун, подаваясь вперёд и хлопая Чонина по плечу. — Это было неплохо, верно? — Никогда не видел ничего подобного, — соглашается Кенсу, чувствуя, как по коже бегут остаточные мурашки от пережитого. А Лухан вдруг хмурится и, не проронив ни слова, встаёт, а после, подхватив пустую тарелку из-под печенья, уходит на кухню. Он не совсем понимает, что терзает его внутри, но какое-то противное чувство предостережения не даёт ему разделить со всеми общую радость. Чонин заходит на кухню следом. Он всё ещё сияет, как новогодняя ёлка. Улыбается радостно, без тени самодовольства, пока полотенцем вытирает взмокшие волосы. А потом становится рядом с когтевранцем, поворачивая к нему голову. И в его глазах вдруг мелькает что-то смутно Лухану знакомое. — А ты что скажешь? — интересуется Чонин, заглядывая ему в глаза. — Тебе же тоже понравилось? — Ты ещё никогда так не танцевал, — говорит Лухан. Но вопреки всеобщему восхищению он почему-то хмурится только сильнее. И в голосе у него не звучит благоговейных ноток, только какое-то необоснованное напряжение. — Да, ты так ещё не танцевал, — повторяет он, сводя брови к переносице. — Может тебе пока больше не пробовать? — Что? — вскидывает брови Чонин, и его взгляд тяжелеет. — Ты, верно, шутишь. Сделать перерыв в танцах, когда я впервые почувствовал непередаваемую уверенность и силу? Когда я впервые почувствовал, что могу больше? Лухан устало вздыхает, дотягиваясь до коробки с печеньем. Он медлит, вытаскивая одно за другим. А Чонин всё это время напряженно сканирует его профиль, не отводя взгляда. От его воодушевленного настроя, кажется, не остаётся и следа. — Чонин, послушай, — всё же начинает Лухан, понижая голос до шёпота, когда в коробке не остаётся печенья. — Я не эксперт в таких вещах, но ты же знаешь… — Лухан закусывает губу, взволнованно оглядываясь по сторонам. — Я метаморф. У меня есть чутьё. Интуиция. И я чувствую, что тебе стоит подождать. Я не прошу тебя бросить. Я прошу тебя не торопиться. Лухан подаётся вперёд, кладя руку Чонину на плечо, и чуть сжимает. А в глазах его, когда он поднимает голову, мелькает едва уловимая тревога. Чонин смотрит на него несколько секунд нечитаемым взглядом. А потом вдруг, горько рассмеявшись, небрежно сбрасывает чужую руку и пренебрежительно говорит: — Да ты просто завидуешь! — Повтори? — Лухан хмурится, делая шаг назад. — Ты. Мне. Завидуешь. Вот что, — выплёвывает Чонин, тыкая пальцем в чужую грудь. И теперь в его голосе появляются нотки злости.– Тебя просто бесит, что ты больше не лучший в этом. — Чонин, — предостерегающе начинает Лухан, сжимая и разжимая ткань свитера между пальцами. — Подумай над тем, что ты только что сказал и извинись. Ты же знаешь, что я никогда не желал тебе зла. И сейчас не хочу. Я просто чувствую, что что-то не так. И… — Это бред. Пустой фарс! — повышая голос, перебивает Чонин, делая ещё один шаг вперёд. — Я просто станцевал лучше, чем в прошлые разы. Вот и всё. А ты, вместо того, чтобы порадоваться за меня, стал уговаривать бросить всё это! Знаешь ли ты, что сейчас поступаешь, как дрянная крыса, Лухан. Так не делают настоящие друзья! На последних словах Чонин срывается, загоняя Лухана в угол. Он дышит часто и жадно, смотрит злобно, и говорит голосом от и до пропитанным обидой. Они воинственно смотрят друг на друга ещё пару долгих секунд, а после Лухан вдруг сжимает губы плотной нитью и, ударив Чонина в грудь ладонями, шипит: — Отлично. Значит теперь я поганый друг, доволен? Он отталкивает его к стене и, сделав пару стремительных шагов прочь, оборачивается. И его интонация, когда он начинает говорить, пропитывается концентрированным ядом. — Спасибо за праздник, — выплёвывает он. — Что ж, отныне веселись без мерзкой крысы. Лухан сверкает глазами, а после, достав и кармана летучий порошок, трансгрессирует куда-то, не назвав даже места. И когда на кухню вбегает Кенсу, а за ним заглядывает Сехун. От присутствия Лухана не остаётся ничего, кроме зеленоватого облачка дыма. Чонин, всё ещё стоя в воинственной позе, сругивается, разворачиваясь спиной к друзьям. А Сехун, пропусти облако сквозь пальцы, аккуратно спрашивает: — Что случилось? — Мы повздорили, — выдыхает Чонин. И его плечи горбятся сильнее. — Он вернётся? — спрашивает Кенсу, подходя ближе. — Нет, — вместо Чонина говорит Сехун, хмурясь. — Он не вернётся. Я знаю Лухана. И если он сорвался, значит, на то были причины. Ты, видимо, сильно задел его, Чонин. И я, пожалуй, теперь тоже пойду. — Кидаешь меня? — не поворачивая головы, насмешливо бросает Чонин. — Просто не хочу быть третьим лишним, — говорит он, кидая косяка в Кенсу. — Лухан всё равно не вернётся. До возвращения в школу точно. — Прекрасно. В таком случае вы все можете уехать! — Прости, Чонин, но я ничем не могу помочь, — говорит Сехун. И трансгрессирует. И стоит только Сехуну исчезнуть, как Чонин подаётся вперёд и, схватив тарелку с печеньем, которую принёс Лухан, со всей силы кидает её в стену. В глазах его стынет ярость. — Чонин, — Кенсу подходит ближе, кладя ладошку ему на плечо. — Успокойся. Ты не виноват. Кенсу казалось, что они могут поссориться из-за него или из-за школьных распрей. Но это казалось дикостью, что поссорятся они не из-за вражды факультетов или магглов, а из-за чего-то личного. Из-за обычных танцев. — Сехун прав, я погорячился с Луханом, — вдруг без вступления начинает Чонин, когда приступ злости проходит, оставляя лишь горький привкус остаточной обиды. — Он всего лишь высказал опасения, а я завёлся на пустом месте. Чонин замолкает ненадолго, проводя рукой по лицу. И Кенсу чувствует, что тот болезненно раскаивается. — Просто понимаешь, Кенсу, — говорит он, когда разворачивается. — Танцы — это моя жизнь. Единственное, что я так и не смог отпустить, когда узнал, что волшебник. Когда узнал, что придётся много от чего отказаться. Но танцы я так и не бросил. Я пытался. Но что-то внутри меня просит танцевать. Я так освобождаюсь. А Лухан … Он всегда был на моей стороне. Он находил пустые кабинеты, где я мог бы танцевать, не снимал баллы с меня, если натыкался ночью, приносил музыку. Иногда учил что-то со мной. И всегда поддерживал. А сегодня… В день, когда я впервые почувствовал, что танцы стали для меня чем-то больше, чем просто хобби. Он вдруг сказал, что я должен прекратить. В день, когда я понял, что могу больше, он сказал «не надо.» Возможно, ты не поймешь, но… Чонин вдруг задыхается всем этим. Смотрит на Кенсу такими глазами, как будто внутри у него всё от этой темы кровоточит. И так тревожно становится за него, что Кенсу подаётся вперёд, сжимая чужое предплечье в попытке отвлечь и помочь. Хоть как-нибудь. — Я понимаю, Чонин, — шепчет Кенсу, успокаивающе поглаживая руку. — Я прекрасно понимаю. Ты не можешь сейчас вернуть Лухана, но вполне можешь написать ему письмо. Он получит его, когда уже отойдёт, позлится, а потом простит. И в школе всё будет прекрасно. Это ведь всего лишь ссора. Не стоит из-за неё портить праздник. Тем более, теперь мы одни. И у меня есть множество идей, как провести остаток каникул с пользой. Чонин заметно светлеет. И пусть в его глазах всё ещё отражается миллион разных противоречивых эмоций, он всё же расслабляет плечи, позволяя себе улыбнуться. А после в его глазах появляются хитрые искры предвкушения. И Кенсу в очередной раз удивляется, как легко Чонин справляется с перепадами настроения. — О, я тоже знаю парочку способов приятного времяпрепровождения. Говорит он, а после наконец-то целует Кенсу.