casus belli

— Доброе утро, мистер Бён, — говорит Сехун, вставая с кресла. — Доброе, Сехун. Всё-таки заехал? Я видел твою сумку около камина. — Да. Вы, кажется, на празднестве сказали, что я могу приехать на каникулах. Повидаться с Бэкхёном. Ещё раз спросить про… бумаги. Поэтому я и хотел узнать про то, как… — Сехун запинается, прокашливаясь. И продолжает уже более низким, приглушенным голосом. — Как обстоят дела с Бэкхёном? Тогда он мне отказал. Мистер Бён с полуулыбкой на лице начинает крутить палочку между пальцев. Сехун фокусирует взгляд на этом движении, наблюдая за тем, как темное дерево резко контрастирует с белизной аристократической кожи. — В тот день после ужина мы… поговорили. Он оказался более стойким, нежели ты утверждал. Поэтому пришлось приложить немного грубой силы, чтобы разрушить его изнутри. Он сдался. Теперь этот ребёнок слепо жаждет мести, так что, я думаю, он не откажет тебе сегодня, если ты предложишь ему снова. Сехун напрягается, сжав губы в полоску. То, с какой мечтательной улыбкой отец Бэкхёна рассказывает ему о том, что произошло, пускает неприятную дрожь отвращения по позвоночнику. Глядя в эти глаза, пропитанные жестокостью, Сехун вполне догадывается, как именно отец Бэкхёна ломал бедного мальчишку по частям. И поэтому он говорит более холодным голосом, смотря на мистера Бёна с неким вызовом. — Вы уверены, что это был верный способ, мистер Бён? Насилие не лучший метод воспитания. Возможно, вы могли перегнуть палку и тогда… — Ты собираешься учить меня, О Сехун? — с ошарашенным удивлением перебивает мистер Бён, смиряя того взглядом через очки. — Я выпустил змею на волю. Это уже твоя задача с ней управиться. Сехун недобро прищуривается, сжимая кулаки. Жалко ли ему Бэкхёна? — Возможно, Вы забыли, но я не укротитель, я … — Мне плевать кто ты, — холодно режет мистер Бён, теряя терпение. — Пока что ты лишь сын своего отца. Наследник, вызвавшийся помочь мне очистить доброе имя моего сына. Я прав? Не ты ли тогда пришёл ко мне с предложением, прося не наказывать Бэкхёна за ложь, которую он плёл мне шесть лет? Что ж, я пощадил его. И сделал то, о чём ты просил. Чем же ты недоволен, несносный мальчишка? — Тем, что Вы, шутки ради, всколыхнули в Бэкхёне бурю, подняв со дна муть. Отец Бэкхёна замирает, а после начинает смеяться. И смех его чем-то пугающе холодным оседает на плечах Сехуна. «Вот оно, живое воплощение безжалостного тирана» — с негодованием думает Сехун, хмурясь — «Вот он, идеал моего отца.».  — Уж прости, но благими намерениями вымощена дорога в ад, слышал о таком, Сехунни? Ввязался в это дело, так распутывай. Бэкхён в твоих руках. А уж если он начнёт жалить, то извини. Он всегда был сынком непокладистым. Говорит мистер Бён и, похлопав Сехуна по плечу, размеренным шагом выходит из кабинета, оставляя слизеринского принца в одиночестве со спутанными, странными мыслями.

***

Сехун не без опаски заглядывает в комнату к Бэкхёну в верхнем крыле после того, как тот не открывает и на третий стук. Вероятность того, что каким-нибудь заклинанием О Сехуну вот прямо сейчас снесет голову — примерно пятьдесят на пятьдесят, но Сехун отчего-то усмехается, думая, насколько забавна и нелепа смерть от руки гриффиндорского мальчишки. Сломанного, слепленного заново, но наверняка все еще гриффиндорца. Сехун не верит, что можно сломать разом то, что строилось несколько долгих лет. Он делает шаг вперёд и, осмотревшись, замечает младшего Бёна в складках одеяла. Тот дышит прерывисто и неравномерно, как будто видит тревожный сон. И когда Сехун подходит ближе к кровати, то невольно закусывает губу, замечая глубокую ссадину на скуле, разбитую губу и синяк на челюсти от грубой хватки жёстких пальцев, который из ярко фиолетового уже постепенно сходит на нет в грязно-жёлтый. — Бэкхён, — аккуратно зовёт Сехун, едва касаясь чужого плеча. Тот тут же вздрагивает, распахивая глаза, и в первую секунду в них мелькает так много чувств, начиная от страха, заканчивая злостью, что Сехун невольно отшатывается. А потом Бэкхён трясёт головой, полностью выбираясь из сна, и взгляд его тухнет, когда он узнаёт Сехуна. И уже чуть позже в его глазах не остаётся ничего, кроме затягивающего тёмного марева. Он подтягивает одеяло к плечам, желая спрятать ссадины от удара, но Сехун всё равно примечает, как поджимает от сдерживаемой боли губы Бэкхён, делая резкие движения. — Он мучил тебя круцио, — констатирует Сехун, и вдруг сам удивляется тому, с каким отвращением вылетают у него эти слова. — Как это низко. Бэкхён удивленно вскидывает голову, а после только насмешливо хмыкает. В этом жесте становится понятно все его отношение к происходящему. — Неужели ты искренне сожалеешь? — фыркает Бэкхён, скорчив гримасу недоверия. — Не смеши меня, Сехун. Будто тебе есть разница, как он добился того, чтобы я принял твоё предложение. Сехун поджимает губы. И его лицо в один момент становится бесстрастным. — Уж что-что, а я не мерзавец, Бэкхён, — говорит Сехун.– Я знаю цену своей власти. Но если бы я знал, какими методами он решит добиться своего, я бы… — Не пошёл к нему? — прищурившись, с издёвкой кидает Бэкхён. А после вдруг смягчается, устало опуская плечи. — Расслабься, Сехун, — на выдохе произносит он, отворачиваясь. — Я ведь знаю, что ты спасти меня пытался. Не знаю только, какая тебе польза будет от того, что я перейду на Слизерин. Ты ведь ничего задаром не делаешь. Сехун не меняется в лице, всё так же смотря на Бэкхёна этими ничего не выражающими стеклянными серыми глазами. И тот искренне поражается тому, как хорошо, однако, выдрессирован Сехун не терять лицо в минуту злости. — Так где твой пергамент? — устало спрашивает Бэкхён, морщась от резкого подъёма с кровати. Все болит, только внутри, кажется, пусто? — Давай, я подпишу. — Постой, — вдруг спрашивает Сехун, кладя ладонь поверх бумаги, которую вытаскивает из-за пазухи. — Ты уверен, что хочешь сделать это? Учти, обратного пути не будет. — А у меня есть выбор? — изогнув бровь, удивляется Бэкхён. Это выглядит слишком искренно. И в глазах его Сехун видит безразличие, нисколько теперь не сомневаясь. — Мне больше нет места на Гриффиндоре после того вечера. Или твой меткий глаз изменил тебе сегодня, и ты не заметил? Сехун против воли отводит взгляд. Видеть вот такого Бэкхёна. Холодного, отрешенного, несопротивляющегося судьбе, без его знаменитого огненного взгляда и яркой улыбки или презрительного оскала — странно. Насмешка от обычно мягкого, веселого Бэкхёна, подобна удару хлыста — Сехун не видел его таким никогда, никогда не знал о том, что Бён Бэкхён способен словами бить наотмашь. Спрятанная в хрупком мальчишеском теле железная воля Сехуна удивляет. Конечно, стоило догадываться о чем-то таком, но О Сехун умудрился проморгать Бэкхёна рядом с Чанёлем. Или все-таки… не проморгал? И у Сехуна вдруг страстное желание помочь ему рождается в груди. Желание, самому Сехуну совсем несвойственное. «Это всё чрезмерное влияние Лухана», — с горькой усмешкой понимает Сехун. И он говорит быстрее, чем успевает обдумать: — Ты станешь сильным, Бэкхён. Я обещаю. Я помогу тебе стать сильным. — Зачем? — только и спрашивает Бён, крутя в руках перо. — Я тебе должен. Бэкхён опускает взгляд, гипнотически сканируя пергамент под своими пальцами. — Ты змею выпускаешь, Сехун, — начинает он, ставя перо на бумагу. — Она с вечера свернулась большими кольцами у меня около сердца и спала, и вот ты снова будишь её, искушая. Он говорит это, пока пальцы медленно выводят каллиграфические буквы. И это со стороны становится похоже на мазохистское удовольствие. То, как Бэкхён растягивает своё заключение, то, с какой жадностью смотрит на буквы, оставшиеся позади. Это похоже на добровольное самоуничтожение. И у Сехуна вдруг комок застревает в горле, когда Бэкхён ставит точку и, выпустив перо из рук, устало сворачивает пергамент, смотря на него с отвращением. Похоже ли это на приговор самому себе или никому не нужную жертву во имя всеобщей шумихи? Сехун не знает. Этого, кажется, не знает даже сам Бэкхён. — Ты будешь дома, — вдруг с какой-то несвойственной сладостью в голосе шепчет Сехун, не сдержав хищной улыбки. Такой Бэкхён — это чистый восторг, это ощущение чужой силы и могущество. Это словно ты открываешь шкатулку Пандоры, только вместо мора выпускаешь в мир что-то безопаснее, но интереснее. И Бэкхён поднимает тёмный, пропитанный вязкой патокой обжигающий взгляд. В нём плещется внезапное предвкушение. Сехун никогда, наверное, не сможет понять, что именно в голове Бэкхёна, однако точно знает: теперь Слизерин вернет себе все свое величие. И пусть это сам Сехун слизеринский принц, теперь у него есть в рукаве козырь, который, если постараться, можно направить в нужную сторону. И раз и навсегда растоптать Гриффиндор. Пак Чанёля. И всех, кто когда-либо сомневался во власти Слизеринцев. — Уговорил, — почти мурчит Бэкхён, подаваясь вперёд, и уже тише добавляет, обжигая Сехуну ухо парлсинтангом, — теперрррь поссссмотрим, кто посссмеет мне перречить.

***

Бэкхён смотрит в зеркало уже около получаса. Он крутится перед ним, вставая то одним, то другим боком, но всё никак не может найти раздражающий его глаз изъян. Новая школьная форма сидит как влитая. Изумруд струится по плечам, словно шёлк, и серебряная нашивка со змеёй сверкает так ослепительно, что невольно притягивает взгляд. Мантия у Слизерина очень удобная. Более тёплая, нежели лёгкие гриффиндорские плащи. Потому что в подземельях всегда гуляет сквозной ветер, и повышенная влажность пускает мурашки по коже. Бэкхён передёргивает плечом, скидывая наваждение, и эту мнимую холодную руку Салазара со своего плеча. И снова переводит оценивающий взор на своё отражение. — А дело то совсем не в форме, — вдруг впервые за утро подаёт голос Сехун, привалившись к косяку двери. Бывший гриффиндорец теперь уже не вздрагивает при его появлении. А только едва скашивает взгляд, прикрывая глаза, и это мини-приветствие, за пару дней их совместного проживания вошедшее в привычку, позволяет Сехуну пройти в комнату без остальных церемоний. — Но ведь во мне что-то не то, — вздыхая, говорит Бэкхён, проводя рукой по волосам. Он больше чувствует, как ему на плечо ложится чужая ладонь, чем видит её в отражении, когда Сехун подходит ближе и чуть склоняет голову к плечу, прищуривая глаза. В свете позднего облачного утра они становятся почти совсем ледяными и холодными. И пусть Бэкхён уже знает, что глаза у Сехуна никогда не теплеют, и что айсберги в них не таят даже при улыбке, он всё равно невольно напрягается под этим взглядом. Особенно, когда Сехун одним махом вытаскивает палочку, направляя её на Бэкхёна. Бэкхён не вздрагивает. Он остается спокойным и беспристрастным, смотрит в чужие глаза и Сехун понимает, что Бэкхён вовсе не такой, каким всегда казался. — Просто в тебе ещё слишком много от Гриффиндора, — говорит он, а после, легко взмахнув рукой, посылает в парня какое-то заклинание, сопровождая это словами, — чтобы быть Слизеринцем, надо выглядеть как Слизеринец. Бэкхён все-таки жмурится, скорее на инерции, ожидая чего-то болезненного, но ничего не происходит. И лишь когда он открывает глаза, поворачиваясь к зеркалу, то видит, как его мягкие светло-каштановые волосы постепенно темнеют, превращаясь в угольно-черные. И лёгкие кудряшки почти сходят на нет, заменяясь шёлковой гладкостью. Радужка глаза темнеет ещё сильнее, и вот вместо молочного шоколада там уже не остаётся ничего, кроме завораживающего тёмно-кофейного оттенка, словно очень темные линзы. И в один момент, когда Бэкхён, удивленно вздыхая, видит, как рассеиваются его много лет назад наложенные чары, он невольно расправляет плечи так, как его учили в детстве, и тут же видит гордую осанку, от которой почти отвык за несколько лет. — А вот это другое дело, — удовлетворенно хмыкнув, комментирует Сехун, отходя подальше, чтобы получше рассмотреть. — Теперь сразу видно аристократию. Поверить не могу, что ты столько лет скрывал свою благородную породу за растянутой выцветшей формой, вычурным каштановым цветом волос и… — Сехун, — перебивает Бэкхён, поднимая тяжёлый взгляд. — Довольно. Ты прекрасно знаешь, что не это было важно для меня. К чему мне были нужны аристократические замашки, когда единственное, что было для меня важно, принимало меня таким, каким я был, в любой форме, — Бэкхён отворачивается, в душе проклиная себя за минутную слабость и эту откровенность с Сехуном. Но, успокоившись, продолжает гораздо тише и менее уверенно. — Ведь не одежда и стиль делают нас теми, кто мы есть. — Но именно это поможет тебе устроиться на Слизерине. А теперь послушай меня, Бэкхён. Всё, что я сделал для тебя сейчас — окажется напрасным, если ты не встанешь себе на горло и не задушишь это чувство сомнения, жалости и раскаяния. Я знаю, что ты разбит и вижу, как неприятно тебе от того, что я застал тебя в этот период душевных терзаний. Но когда ты в порыве ненависти ко всем подписал договор о переходе, ты отрезал себе дорогу назад, ясно? Если ты придёшь на Слизерин невинной овечкой, боящейся собственных шагов, тебя загрызут живьём. И ни я, ни Лухан, ни Крис не сможем тебе помочь, ясно? Перестань уже наматывать сопли на кулак, перестань прятаться и бояться. Отбрось сомнения, которые тебя столько терзали. Ты должен прийти и показать на какое место ты метишь среди них, ты должен забыть то, чему тебя учили в Гриффиндоре. О чести и благородстве, потому что на Слизерине вся эта дрянь не работает. Иди по головам, если это будет нужно, режь с плеча, если того потребуют обстоятельства. Заяви о себе с первого шага в гостиную. Потому что если ты вдруг струсишь и проявишь слабость, Бэкхён, тебя уничтожат. Ты должен стать тем, кому никто не посмеет перечить. И если меня считают подонком за стенами моего факультета, то ты должен стать подонком в квадрате, чтобы тебя приняли. Или сыграть так, чтобы тебе поверили, справишься? — О, поверь, Сехун, — говорит Бэкхён, поднимая взгляд в отражении, от которого кровь стынет в жилах, — ты во мне не разочаруешься.

***

Снег валит большими хлопьями, которые в поздних рассветных лучах переливаются, как самые настоящие облачка бриллиантовой пыли. От теплого пара дыхания облачка теряются в белоснежных всполохах. Исин ловит одну из таких снежинок и, приблизив к лицу, принимается завороженно рассматривать. На улице в это время суток никого. Полупустой Хогвартс ещё спит, ведь дети, которые, как и Исин, не уехали домой на рождественские каникулы, предпочитают подольше поваляться в своих тёплых кроватях, пока эльфы не позовут их на поздний завтрак, а не расхаживать по усыпанному свежим снегом двору, слушая сонное бормотание мозгошмыгов. — Ты стал совсем ранней пташкой, Син-син. В такой день подняться раньше восьми это даже не подвиг, а просто изощренный вид пытки. Исин, испуганно дёрнувшись, резко оборачивается, когда слышит чужой голос у себя прямо за спиной. Как же он не заметил, как кто-то подошел настолько близко? — Крис? — ошарашенно спрашивает он, когда оборачивается. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен был поехать домой на праздники? Староста Слизерина стоит прямо перед ним в тёплой зимней мантии с тёмно-зелёной подкладкой. Он выше Исина на добрые полголовы и гораздо шире в плечах, но это становится слишком заметно только когда они стоят вот так близко. Элегантные перчатки ещё сильнее подчёркивают его статус аристократа и чистокровки. И на фоне него, ещё со сна, взъерошенный, Исин выглядит совсем ребёнком. — Планы поменялись, — отвечает Крис, а потом вдруг делает шаг вперёд, значительно сокращая расстояние, и, тепло улыбнувшись, заботливо стряхивает снег с чужих плеч, когда продолжает, — вот, решил прогуляться. Исин на секунду теряется, а потом мягко улыбается в ответ, отчего у него на щеках появляются прелестные ямочки. — И не спится же тебе. — Не спится, — шепотом повторяет Крис, засовывая руки в карманы. И замолкает. А Исин продолжает откровенно разглядывать его, чувствуя, как мороз приятно покусывает за нос. Внутреннее вечное спокойствие как всегда легко читается на чужом лице, в уголках губ, чуть приподнятых в скрытой улыбке, которую невозможно распознать тому, кто не знает, как улыбается Крис, в расслабленных бровях и размеренном дыхании. И только в глазах на секунду мелькает едва уловимый страх, который трудно увидеть, если не знать, что Криса иногда мучают ужасные кошмары. — Снова, да? — тихо спрашивает Исин, аккуратно касаясь чужой руки. Крис вздрагивает, поспешно отворачиваясь, но Исин успевает отметить немного увеличившиеся мешки под глазами и невольно вздыхает. — Ты ведь знаешь, что да, — вдруг нехотя отвечает Крис, как-то нервно выдергивая свою руку. — Ты же тоже чувствуешь, что что-то грядёт, — более серьезно продолжает он, понижая голос. — Они уже готовятся. Готовятся к чему-то масштабному. Исин невольно хмурит брови, закусывая губу. Он знает, что иногда Крис бывает излишне мнительным, но в то же время он прекрасно помнит, что когда у него учащаются кошмары, действительно происходит что-нибудь страшное. От этого должно быть жутко, только вот Исин почему-то вместо страха испытывает беспокойство за друга. — Прости, — вдруг тряхнув головой, говорит Крис, и, сделав шаг назад, улыбается. — Я ведь пришёл сюда не за тем, чтобы пугать тебя своими предположениями, а… Тут он, пошарившись в кармане, вдруг вытаскивает оттуда маленькую бархатную коробочку и, сдув невидимые пылинки, шепчет: — С Рождеством, Син-син. Открой сейчас. — Это мне? — удивившись, спрашивает Исин, забирая подарок. И, кожей почувствовав выжидающий взгляд, аккуратно открывает её. В бархатной коробочке оказывается не броское, но очень красивое кольцо с россыпью маленьких камушков. Кольцо такой красоты, что у Исина ненадолго спирает дыхание. — Но это же так дорого, Фань. Я не могу принять. Исин уже было закрывает коробочку, желая вернуть дорогой подарок, но Крис внезапно кладёт свою руку поверх и, бережно сжав чужую ладонь, заставляет второго старосту поднять смущенный взгляд. — Деньги для меня не имеют никакой цены. Ты же знаешь, что моя семья чертовски богата. К тому же, это не просто кольцо, на нём лежит древнее заклинание связи. Не сочти меня за паникёра, но я нутром чувствую, что что-то грядёт, и, чтобы у нас всегда была возможность связаться друг с другом, я дарю тебе это кольцо. Всегда носи его. А если тебе вдруг понадоблюсь я, то только подумай обо мне и потри. И, сняв перчатку, Крис показывает такое же кольцо на своей руке. Исин пару секунд завороженно смотрит на кольцо, а потом вдруг начинает смеяться. — Знаешь, — говорит Исин с улыбкой, когда надевает кольцо. — А ведь я, как дурак, уже отправил подарок к тебе домой. Был уверен, что ты не останешься. Ну скажи мне, почему ты как все нормальные дети не уехал на Рождество в семью? Крис вздыхает и, проведя ладонью по лицу, отвечает с неохотой. — Меня чаще стали мучить кошмары, — выходит почти шепотом. — И я подумал, что возвращаться в семью сейчас небезопасно, поэтому соврал им, что надо готовиться к экзаменам, а самые важные книжки есть только тут. А ты? — А мне просто некуда ехать, — грустно улыбнувшись, отвечает Исин, отводя взгляд. — Хогвартс теперь мой единственный дом. Ифань только тяжело выдыхает, понимая, что в очередной раз слишком бестактно задел того, кого задевать не хотел бы никогда. Но раз за разом в голове Криса не укладывается мысль об одиночестве Исина, раз за разом он сквозь самобичевание проходит через этот неприятный момент, когда грусть касается чужих губ. —  Напомни, почему мы не общаемся открыто? Почему мы вынуждены дружить исподтишка, и нормально болтать только тогда, когда уверены, что никто не заметит нас вместе? — Потому что у стен тоже есть уши, Исин. А мы с тобой в трудном положении, ты знаешь. С чего бы Хаффлпафу и Слизерину общаться просто так. Это странно, понимаешь? А людей притягивают странности. Они начнут интересоваться, копать глубже и… — И? — И выйдет как с Бэкхёном. Все тайны всплывут в одночасье. А мы ведь не хотим, чтобы люди узнали о … о нашем ужасном секрете? Исин хмурится и невольно озирается вокруг. Кажется, его расслабленное настроение остаётся где-то за пределами чужих кошмаров. — Ну не будь таким серьезным, Син, улыбнись. Ещё ты в рождество будешь раскисать, — Крис закидывает свою руку другу на плечо и, поправив шарф, продолжает. — Пойдём-ка, я угощу тебя сливочным пивом. Это уж точно поднимет тебе настроение. Перед тем как увести его, Крис осматривается, и, не найдя ничего, что могло бы сулить опасности, тянет парня за собой. Рядом с Исином отчего-то спокойнее. Намного.

***

Двери распахиваются перед его носом так, словно кто-то невидимый идет шаг в шаг перед ним; Бэкхён замечает косые взгляды только тогда, когда рука Сехуна приветливо касается его покатых плеч и что-то теплое словно дотрагивается до самого сердца. Сехун не обещал защищать и спасать от бед, но сейчас его присутствие рядом дает Бэкхёну ощущение опоры и спокойствия. Он в самом деле ничего не боится. Бэкхён не испытывает страха, скорее — бесконечное ощущение внутренней пустоты. Когда к твоим ногам летит все, что ты так долго выстраивал, в какой-то момент все вокруг оказывается внезапно бессмысленным и беспощадным. Бэкхён понял, принял, смирился. В какой-то момент решил, что вот — наконец-то — сломался. Но… нет? Ах нет, Бён Бэкхён. Не обманывайся. Не обманывайссссся. Перед ним наконец-то открыты все двери. И эту — дверь большого обеденного зала — он откроет сейчас, потому что на его плечах сехунова рука лежит. Только вот Бэкхён скидывает ощущение чужого тепла, и сразу чувствует, как становится сильнее. Потому что рядом подавно нет никакого О Сехуна. Он уже там, давным давно, в этом обеденном зале. Все правильно. Вот так, сейчас. Всё, совершенно всё правильно. Ты можжжжешь всссссё. Ты. Звук собственных шагов эхом, усиленный тишиной, бьет по ушам, но Бэкхён слышит только настойчивое шипение внутри собственной головы. Шаг. Второй. Третий. Десятки взглядов, тяжелых, словно пудовые гири. Можешь. Словно вспышка света, огонь, который пожирает лесные массивы — Бэкхён поднимает голову и несколько секунд почему-то не кажутся ему вечностью, когда он пересекается взглядом с Чанёлем. Размазанный силуэт горящей гриффиндорской мантии в сознании и запах гари, словно здесь, наяву. Бэкхён первый отворачивается. Делает следующий шаг. Мимо ошарашенного Кенсу. Мимо едкого взгляда Лухана. Мимо. Мимо. Всё. Ким Чонин приветливо уступает место, и Бэкхён снова чувствует чужое тепло, когда садится рядом. Крис смотрит на него так, как смотрит на каждого — колюче и неуютно, но Бэкхён знает, что главное свое сражение уже выиграл. Победил самого себя. И всех здесь теперь тоже победит. Потому что он — истинный наследник своего отца, чистокровный, самый настоящий слизеринец. Его кровь дает ему право быть здесь. И он будет.

***

Кенсу нарезает бекон тонкими ломтиками. Вокруг него разговоры одноклассников постепенно превращаются в привычный гам. Все обмениваются рождественскими приключениям, хвастаются своими подарками и наедаются сладостями, которые остались у эльфов с Рождества. Кенсу хмурится, откладывая приборы в сторону, и взгляда не может отвести от по-прежнему пустующего места Бэкхёна напротив. Он прекрасно помнит, что Бэкхён почти никогда не опаздывает на завтраки. И его затяжное отсутствие сегодня заставляет гриффиндорца нервно озираться на дверь после каждого её открытия. — Кенсу, прошу, прекрати ёрзать, — подняв взгляд от тарелки, бросает Чанёль, доливая себе тыквенного сока. — Вот чего ты нервничаешь? Чанёль не выглядит отдохнувшим за эти каникулы. Его синяки под глазами, похоже, только наоборот увеличиваются в размерах за эти дни. Насколько Кенсу помнит, у него всё по-прежнему творятся какие-то неполадки в семье, в которые он не встревает, потому что знает, что если нужно — Чанёль поделится сам. Или нет? Кенсу уже не уверен. Потому что после того, как так некстати всплыла правда о Бэкхёне, у них так много всего поменялось, что даже тот факт, что они впервые провели Рождество порознь, не показался Кенсу слишком уж странным. Или всё же показался? — Я просто переживаю за Бэкхёна, — выдыхая, произносит Кенсу, заводя пальцы в волосы. — Не понимаю, почему он до сих пор не пришёл. — Может, проспал? — Чанёль приподнимает бровь, не прекращая завтракать, а Кенсу отмечает, что в чужом голосе сквозь всё по-прежнему струящееся безразличие вдруг прорывается нотка настороженности. Такая, как будто Чанёля тоже терзает этот вопрос, но он усиленно желает сделать вид, что ему плевать. Кенсу цыкает и трясет головой. Он знает Чанёля слишком хорошо, чтобы не понять всей сложности сложившейся ситуации с чужими отношениями и совсем запутавшимися чувствами. И все же он не понимает, почему тот продолжает вести себя, как последний придурок. Он честно надеялся, что после каникул они оба остынут и всё снова станет как всегда. Да только Чанёль все по-прежнему разыгрывает никому к чёрту не нужное безразличие, выстраивая вокруг себя и своих чувств глухую стену, а Бэкхёна невозможно найти. Что ж, закадычное трио. Действительно. — Ага, — подлив себе сока, вдруг вставляет рядом сидящий Ханьюл, — а может он сбросил змеиную кожу и теперь не может подобрать нормальную форму? — насмешливо предполагает он ухмыльнувшись. Кенсу возмущенно открывает рот, чтобы осадить наглого вратаря. Но не успевает, поскольку в разговор уже вклинивается Шикки. — Ну или раздвоившийся кончик языка мешает ему трансгрессировать, — высказывает свою идею он. А потом, показушно высунув язык, начинает наигранно злобно шипеть. И по гриффиндорскому столу тут же проходит волна смешков в кулак. — Прекратите, — вдруг строго вставляет Чунмен, отрываясь от завтрака. — Чтобы я больше не слышал этого от вас. Бэкхён часть нашего факультета, он ваш староста, а вы как малолетки, ей-богу, всё никак не угомонитесь. И пусть Чунмен говорит это негромко, но все гриффиндорцы покорно замолкают, лишь изредка полушёпотом продолжая вставлять свои предположения. — Вот видишь, — шипит Кенсу, отодвигая от себя тарелку. — Ничего ещё не кончилось. И на этих словах дверь в большой зал снова распахивается. Кенсу по привычке вскидывает голову, чтобы посмотреть, кто пришёл. И в тот же момент чувствует, как бледнеет лицо, стоит ему заметить развивающийся слизеринский плащ за чужой спиной. А потом он краем глаза замечает, как ложка выпадает из рук Чанёля, громко стукаясь о край тарелки. Бэкхён делает шаг в зал под абсолютное молчание. И звук его медленных, гордых шагов, как удары маятника отзываются в голове. Кенсу просто не может поверить своим глазам. Он оборачивается назад, но единственное, что может распознать на лицах своих однокурсников, так это шок и неверие. Бэкхён доходит до слизеринского стола, даже ни разу не бросив взгляд в сторону теперь уж точно бывшего факультета, и, замерев рядом с Сехуном, аккуратно присаживается на лавку. Его будто бы совсем не смущают все эти взгляды, сканирующие его от и до. От макушки, перекрашенной в иссиня-чёрный, до самых туфлей, до которых струится идеально подобранная изумрудная мантия. Он аккуратно берёт в руку графин с соком и, налив себе в бокал, одним взмахом палочки превращает сок в вино. Сехун поднимается следом и, постучав ложечкой о край граненого бокала, призывает все факультеты к молчанию. — Минуту внимания, — начинает он, даже не повышая голоса, потому что на зал ниспадает абсолютная тишина. — Сегодня я с гордостью хочу представить вам нашего нового члена факультета. С этого дня он станет полноправным сокурсником изумрудного факультета, с которым мы будем разделять все победы и неудачи. Не буду задерживать завтрак долгими речами, поэтому просто скажу, что… — Он вдруг поворачивается к новоиспеченному слизеринцу и добавляет с ухмылкой. — Я очень рад, что Бён Бэкхён вернулся домой. И он, подняв бокал, говорит уже намного громче: — За Бён Бэкхёна и непоколебимую силу Слизерина! Ещё пару секунд среди слизеринцев висит непонимание, а после они, вмиг отойдя от потрясения, тут же вскакивают, радостно поднимая бокалы и повторяя за Сехуном строчку, от которой у Кенсу по позвонкам бегут мурашки. Глухой голос рядом произносит те же самые слова, почти на ухо. — За Бён Бэкхёна, слизеринца, — Пак Чанёль не поднимается с места, но приподнимает бокал, единственный со всего факультета. — Что ты, твою мать, делаешь? — Кенсу одергивает и пытается говорить как можно тише, почти шипит на Чанёля, но слишком боится нарушить эту страшную, пугающую атмосферу. А когда Бэкхён поднимает голову и вдруг смотрит Кенсу прямо в глаза, у того холодок пробегает от вида чужой ухмылки. Бён, вслед за всеми, возносит руку вверх, продолжая восседать на почётном месте в самом центре стола и, насмешливо отсалютовав Кенсу, выпивает его залпом под непрекращающиеся возгласы: — За Бён Бэкхёна! За вечную славу Слизерина! — Да какого чёрта тут творится, — хмурясь, выдаёт Сухо, поднимаясь из-за стола, когда гул немного спадает. И Кенсу понимает, что тот сейчас вслух озвучивает мысли всего факультета.

***

— И что эта дворняжка тут делает? — уже в гостиной выплёвывает Тао, замирая напротив сумки Бэкхёна и небрежно пиная её. Они закончили завтракать минут пятнадцать назад. И если за столом все, поддавшись общей атмосфере, приветствовали Бэкхёна радостно, то уже в гостиной, где не было лишних ушей, многие тут же стянули с лиц накаладные улыбки, смотря на нового гостя с недоверием. — Думаешь, что обзавёлся фамилией, да напялил зелёную мантию и вот ты часть нашей прекрасной изумрудной семьи? — с издёвкой продолжает он, насмешливо оглядывая всех собравшихся. — Хах, да как бы не так. Он делает шаг ближе и вдруг полностью меняется в лице. Исчезает показная расслабленность и в голосе появляется настоящая угроза: — Послушай меня хорошенько, Бён, потому что я дважды повторять не намерен. Ты, честно сказать, зря сюда перевёлся, так как хорошей жизни я тебе не обещаю. Нам такая дрянь вроде тебя на факультете и даром не нужна. Поэтому лучше бы тебе побыстрее убраться под крыло своей огромной никчёмной башни, пока тебя здесь не извели живьём. Потому что, я гарантирую, ты в этом аду и недели не протянешь, заскулишь, как вшивый щенок, паковская подстилка. Тао наклоняется и шепчет последнюю фразу Бэкхёну по слогам в лицо так, чтобы все остальные тоже услышали. И в этой напряженной атмосфере, когда натянутая тишина вытесняет из углов все звуки, по гостиной тут же разносится сначала невнятный гул, а после и насмешливые комментарии вполголоса. Сехун, сидя в кресле, невольно напрягается, скашивая глаза на Бэкхёна, да против воли хмурит брови, сильнее впиваясь пальцами в подлокотник. Потому что прекрасно знает, что стоит ему вступиться за Бёна сейчас, и весь его план полетит к чертям. Тао, конечно, заткнётся, но уважения к себе Бэкхён уже никогда сыскать среди горделивых снобов не сумеет. Но и запустить дело — тоже дрянь, потому что если Тао не осадить на первых порах, он разойдётся так, что размажет Бэкхёна по стенке, напрочь стерев его гордость о жёсткий гранит. Но Бэкхён на удивление не теряется. Он вдруг ухмыляется по-хамски, и небрежно, но грациозно заваливается на позади стоящее кресло.  — А языком ты трепать умеешь, — говорит он, когда голоса вокруг смолкают, и, чертовски медленно вытащив палочку из внутреннего кармана мантии, начинает играться с ней, крутя между пальцев. И пусть никто не обращает на эту маленькую деталь никакого внимания, Сехун вдруг напрягается в кресле сильнее, щуря вмиг похолодевшие глаза. Потому что это движение утонченными пальцами по хрупкому древку напоминает ему ту недавнюю сцену в гостиной пасмурным утром, когда отец Бэкхёна точно так же крутил палочку прежде, чем сделать что-то ужасное. И если это семейное сходство, то… Сехун проглатывает вставший в горле комок и, скованно откинувшись в кресле, вдруг чуть сильнее сжимает рукоятку палочки под мантией. Неужели он недооценил концентрацию той злобы, которую вдруг влили в Бэкхёна полностью, заставив захлебнуться этой мутью?  — Жаль, на большее не способен, а то так я бы взял тебя в свою свиту за пугающую мордашку, — продолжает Бэкхён, вдруг поднимая обжигающе-насмешливый взгляд, в котором презрение стремительно возрастает. И по гостиной после этой реплики проходит возмущенно-восхищенный шквал голосов. А Тао, кажется, на пару секунд даже лишается дара речи. Сехун же вздёргивает вверх одну бровь, поражаясь тому, как это он раньше не увидел, что у милого солнечного Бэкхёна, старосты Гриффиндора, которого все всегда считали эталоном благочестия и верности, есть такая обратная тёмная сторона, не скупящаяся на язвы. Эта внезапная перемена Бэкхёна в целом, начиная от внешнего вида, заканчивая манерой речи, невольно выбивает из колеи некоторых особенно строптивых слизеринцев, которые были знакомы с ним лично. Они перестают смеяться и, зачарованные подобным поворотом, поворачивают головы на Тао, ожидая ответного нападения. А Тао мрачнеет. Ярость, которая рождается на дне его глаз, вдруг становится почти осязаемой, когда он делает шаг вперёд и, за шкирку подняв Бэкхёна из кресла, будто он ничего не весит, бесцеремонно отталкивает в сторону двери, заставляя толпу слизеринцев расступиться. — Я, кажется, предупредил тебя, выродок, — почти шипит Тао, выхватывая из внутреннего кармана мантии палочку. Он с силой хватает Бэкхёна за край мантии, так, что ткань трещит под сильными пальцами, поворачивая к себе лицом. И, уткнув конец палочки ему в горло, спрашивает с ядовитой усмешкой: — Ну что, уже привычно валяться в ногах у чистокровок, да? Правильно твой папаша на званом обеде сказал, что если родился позором семейства, им же и вырастешь. И никакая фамилия, никакие деньги и статус не исправят этого. Ядом, который капает с языка Тао при этих словах, можно было бы убить дюжину гадюк. И Сехун уже было подрывается с места, желая прекратить затянувшуюся сценку, чтобы хотя бы сохранить Бэкхёну жизнь, уничтожив статус, но… Это не сссссстрашшшно. Не мешшшай. Бэкхён вдруг резко меняется в лице. Его взгляд опасно темнеет до такого состояния, что радужка уже полностью сливается со зрачком. И к своему ужасу Сехун понимает, что взгляд его темнеет не от гнева, а от того, что он собирается использовать тёмную магию. Запрещенную магию, которая требует единения со своим хозяином. И которая никогда не проходит бесследно. И быстрее, чем Сехун успевает что-либо сделать, Бэкхён отточенным движением руки резко вскидывает палочку и, даже не дёрнувшись в чужой хватке, посылает в Тао сноп черно-фиолетовых искр. Сначала ровным счетом не происходит ничего, а после Тао вдруг охает, болезненно хватаясь за живот, и падает на мрамор, скуля плаксиво-жалобно. Его пальцы превращаются в когти, пока на руках то там, то тут появляются разноцветные перья. Болезненная трансформация в животное у неподготовленного организма вызывает страшнейшие муки, но Бэкхён даже не моргает, смотря на эту сцену абсолютно бесстрастно. — Докудахтался, — выплёвывает он, когда около его ног распушив хвост и истошно голося начинает носиться павлин. А после, встав, холодным голосом интересуется у всех остальных, манерно сдувая чёлку с глаз. — У кого-то ещё есть возражения против моего присутствия? Но гостиная погружается в тишину. И теперь уже все понимают, что нечего здесь искать чего-то общего со старостой Гриффиндора, которого все так хорошо знали. Ведь это совершенно никому незнакомый юноша, в чьих глазах не отражается ни ярости, ни гнева. Лишь безразличное отрешение, и пугающе тёмная бездна вместо зрачка. Тьма, вместо привычного света. Жёсткая ухмылка, вместо обезоруживающей улыбки. Кто-то смотрит на нового Бэкхёна с уважением, кто-то со страхом, в чьём-то взгляде теперь можно уловить желание стать ближе. Но теперь никто из них не смотрит на него с ухмылкой. Больше не смеют смотреть. Затянувшуюся тишину разрезает внезапно открывшаяся дверь. И Крис, замерев на пороге, интересуется, взглянув на всех поверх пергамента: — Что происходит? Его чуть отрешенный вид, спокойствие и твердость в голосе сразу позволяют некоторым слизеринцам вздохнуть с облегчением. Крис — это тот человек, который никогда не меняется. — Привет, Фань, — вдруг улыбнувшись, говорит Бэкхён, бесцеремонно перешагивая через павлина. — Ты рад такому пополнению? — И, дёрнув за край изумрудной мантии, демонстрирует Крису свою змеиную нашивку. — Помнится, как ещё совсем недавно ты помогал мне не заплутать в холодных подземельях, заботливо отводя обратно к гостиной Гриффиндора, а теперь я сам добровольно спустился сюда. Тот теряется только на пару секунд. А после, чуть улыбнувшись краешками губ так, что для всех остальных его улыбка остаётся незаметной, говорит: — Я всегда буду рад тебе, Бэкхён. Но только попытайся вытеснить меня с должности старосты, и ты познаешь мою жестокую слизеринскую натуру. Бэкхён только хмыкает, делая шаг назад. А Крис вдруг изумляется, когда к его ногам подбегает павлин и, всё ещё вереща, начинает клевать его лакированные туфли. — А это что такое? — Истинное обличье Тао, — усмехаясь, отвечает Бэкхён, смотря на мечущуюся птицу с долей наигранного сожаления. — Как жаль, что никто до меня не решился помочь ему вернуться в его облик. Крис ещё пару секунд пребывает в остолбенении от увиденного, а после вдруг присаживает на корточки, широко округлив глаза и, проведя пальцами по перьям, вскидывает голову вверх, смотря на Бэкхёна ошарашенно (но Бэкхён все-таки умудряется найти в его взгляде нотки смеха). — Расколдуй обратно, Бэк, что же ты делаешь? Это теперь твой сокурсник, вы должны дружить. Бэкхён пожимает плечами и, взмахнув палочкой, возвращает Тао в обличье человека. Скорее всего, обратный процесс настолько же болезненно проходит, как и первое превращение. Но Бэкхёну-то все равно. На Тао. На этих людей. На все. — Ты у меня ещё своё получишь, Бён, — в ярости шипит Тао, отплёвываясь от перьев. Взгляд у него настолько испуганный, что в какой-то момент удовольствие от этого начинают получать все — еще никогда Хуан Цзытао не выглядел… так. — А ты знатно его отделал, — вдруг говорит Джи Тви, первым отстранившись от молчаливой группы, а потом на глазах у всего факультета протягивает руку для приветствия. — Ну что же, — говорит он в полной тишине. — Добро пожаловать на Слизерин, Бён Бэкхён! И Бэкхён протягивает руку в ответ, чувствуя крепкую хватку. Сехун за спиной привычным движением кладет свою ладонь на плечи, видимо, желая продолжить начатое шоу. И Бэкхён понимает, что это не конец. Это самое настоящее начало для него. Начало нового человека, перед которым больше нет совершенно никаких преград.