casus belli

Кенсу отлавливает Чонина прямо в людном коридоре между парами и, когда поднимает взгляд, все его мысли читаются как с листа. Он хочет задать ему миллион и один терзающий его вопрос, но голос подводит и единственное, что у гриффиндорца получается, так это хрипло выдавить из себя: — Ты знал? Но Чонин только сокрушенно мотает головой, опуская глаза. За их спинами туда-сюда снуют потоки учеников разных мастей. И Чонин нервничает, боясь взглядом в толпе натолкнуться на кого-то из знакомых и так глупо выставить их отношения на публичное порицание. Ему бы сейчас заставить Кенсу отложить разговор, ему бы спрятать их от возможности быть раскрытыми. Но Кенсу настолько преисполнен отчаянной решимости, что видеть не хочет, как некоторые ученики уже провожают их заинтересованными взглядами и перешептываниями. — Ему ведь там не место, — шепчет Кенсу, хватая Чонина за край мантии и притягивая ближе, чтобы тот услышал. И в его голосе в эту секунду звучит так много отчаяния, что Чонин, наплевав на то, что сейчас они на виду у всех, шепчет в ответ, подходя ближе и обнимая Кенсу, у которого трясутся плечи. — Я знаю. И вот теперь их разговор даже при самом удачном раскладе со стороны нельзя будет списать на враждебное выяснение отношений. — Он пропадёт, — в чужое плечо шепчет Кенсу. А Чонин, одарив убийственным взглядом замерших с раскрытым ртом первокурсников со Слизерина, болезненно хмыкает: — Не пропадёт. Первокурсники понимают намёк и, опустив глаза, быстро пробегают мимо. Вот только их типично слизеринские хитроватые улыбки, появившиеся на лицах, вселяют в Чонина тревогу. Он прикрывает глаза и, болезненно выдохнув, убирает чужую чёлку за ухо, когда отстраняется. — У него есть Сехун и томик Салазара с рецептами сладкой мести. Ты бы только видел, что он выкинул в нашей гостиной после завтрака... Теперь он точно не пропадёт. Вот только я боюсь, что того Бэкхёна, о котором ты печешься — больше нет. Чонин высказывает свои опасения прямо. Осматривается вокруг и, заметив, что коридор потихоньку пустеет, расслабленно опускает плечи. Тем не менее, они с Кенсу все-таки стали прекрасным поводом для злых шуток для доброй части чониновских одногруппников. — Он просто запутался, Чонин, — говорит Кенсу, поднимая уверенный взгляд. — Я ведь очень хорошо его знаю. Бэкхён сильный, несмотря на кажущуюся внешнюю хрупкость, и смелый, потому что всегда до конца отстаивал свои идеи. И он настоящий гриффиндорец, уж в этом я уверен на сто процентов. — А ты уверен, что мы сейчас говорим об одном и том же Бэкхёне? — Чонин как-то невесело хмыкает. И у Кенсу по позвонкам пробегает неприятная дрожь, почти такая же, какая была в тот день, когда он узнал, что Бэкхён не вернул в библиотеку книгу, которая способна менять сознание. — Что, если теперь ты его не узнаешь? — Только не говори мне, что он… — Уже, — Чонин режет с плеча, не сумев посмотреть на Кенсу. — Он уже пользовался тёмной магией, я уверен. То, что он сделал с Тао… — Чонин переводит дыхание, смотря в окно, а потом вдруг резко оборачивается, и в его глазах Кенсу видит отражение своей паники. — Этому не учат в нашей школе. Кенсу прикладывает ладошку к губам, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Он знает, что тёмная магия делает с людьми, он прекрасно помнит эти лекции на пятом курсе, когда они читали биографии самых страшных и безжалостных убийц. Она делает людей… другими. Она отравляет, подобно ужасному яду. И постепенно затуманивает сознание. Так мастерски, что человек даже не понимает, в какой конкретно момент он перестаёт управлять ей, и она начинает управлять им. — Ты же можешь поговорить с ним, — в отчаянии просит Кенсу. — Сказать ему остановиться, пока не поздно. — Он не станет меня слушать, — фыркает Чонин, скрещивая руку на груди. — Я ему не авторитет. Его вразумить сможет только Сехун. Если, конечно, захочет. — Но ведь это как раз он вводит его в забвение! — почти рычит Кенсу, стреляя гневным взглядом. Он ведь прекрасно понимает, ради чего вся эта суматоха с переводами. Ради чего интриги, подставы и сплетни. — Всё это ведь часть вашего дурацкого плана по отмщению? Верно? Послушай, Чонин, вы перегибаете палку. Раньше это была просто межфакультетская грызня, а теперь Сехун уже ломает чужие судьбы, чтобы доказать Чанёлю, что он сильнее. Взгляд Чонина темнеет. Он против воли напрягается и вдруг смотрит на Кенсу с усмешкой. — Что-то Чанёль совсем не выглядит разбитым, — презрительно выплёвывает он, поднимая колючий взгляд. И Кенсу понимает, что попал в десятку. Всё это только начало. И Сехун не успокоится, пока не доведёт начатый спектакль до конца. Он будет плести эту паутину умело и незримо. Так, что даже Кенсу теперь не сможет его остановить. Так, что Лухану вряд ли теперь позволят вмешаться. Так, что Бэкхён теперь станет главным оружием в руках Сехуна. И Кенсу выдыхает вымученно: — Это просто защитная реакция. Как кокон. Но чем дольше он терпит, тем сильнее будет всплеск, когда его прорвёт. Чанёль очень эмоциональный. И это невероятно, что он остаётся флегматичным так долго. — То есть, он сорвётся? — с недоверием спрашивает Чонин. — Конечно, — Кенсу пожимает плечами. — Рано или поздно, но чувства возьмут верх. Только будет уже слишком поздно, чтобы что-то менять. Чонин молчит ещё примерно минуту. А после в его глазах Кенсу вдруг видит сострадание. Такое искреннее, что его концентрация в чужом взгляде даже пугает До, потому что Сехун, видимо, действительно задумал что-то глобальное. Потому что голос Чонина, когда он начинает говорить, от и до пропитан сочувствием: — Как сильно он любит Бэкхёна? Спрашивает. Задает вопрос, на который даже дурак сможет дать ответ. А Кенсу грустно улыбается, когда шепчет: — Сильнее, чем Бэкхён сможет позволить себе возненавидеть его.

***

Лухан идёт по коридорам так быстро, что подол его мантии развивается за спиной, как синий флаг. А внутри него с каждой прошедшей после завтрака минутой копится нетерпеливое раздражение. Он ведь как чувствовал, что нельзя было оставлять ситуацию без присмотра, и уезжать от Чонина, давая Сехуну полную свободу действий. Но кто же знал, что тот выкинет такое. Лухан возмущенно цыкает, не сбавляя шага. Он даже не замечает, как испуганные младшекурсники расступаются перед ним, прижимая к груди горы перьев и тетрадок. Единственное, чего он сейчас жаждет, так это заглянуть в знакомые глаза и увидеть там истинные мотивы утреннего представления. Сехуна нужно контролировать, иначе он превращается в бурю, ураган, который уничтожает все на своем пути. Когтевранец замечает выбеленную макушку ещё издалека. Та стоит в окружении других слизеринцев и, как обычно, затеяв ссору с кем-то из Гриффиндора, нахально ухмыляется. Лухан уже было открывает рот, чтобы снять баллы с факультетов за то, что они устроили выяснение отношений в обеденное время, но, оказавшись в эпицентре разгорающегося спора, обескураженно замолкает. Бэкхён, колко смотря на тройку гриффиндорцев, которые с красными, как нашивки на мантии лицами едва сдерживают себя, сжимая и разжимая кулаки, выглядит так неправдоподобно властно и статно в изумрудной мантии, струящейся по плечам, что Лухан теряется, застывая на месте. — Ну ты и дрянь, Бэкхён. Слышит Лухан голос одного из гриффиндорцев, который в расстройстве сплёвывая слизеринцам в ноги.  — Подвести команду, сбежав в гнездо к змеям, это, конечно, так по-гриффиндорски! — Ли Ханьол резко стукает древком метлы по полу, сверкая яростным взглядом. — Что мы теперь скажем Пуффендую из-за тебя? Бэкхён скалится, делая шаг вперёд. А потом, встав на носочки, чтобы оказаться с вратарем на одном уровне, шепчет ему в лицо: — Может, правду? Ханьол замолкает, непонимающе переводя взгляд на ухмыляющихся слизеринцев за чужой спиной. Те, как обычно, жаждут шоу и в нетерпении перешёптывается между собой. Лухана удивляет то, что они при этом смотрят на Бэкхёна, как на одного из своих. И, кажется, никого из них совершенно не смущает тот факт, что буквально месяц назад тот ссорился с ними на поле для игры. — Не понимаешь? Не переживай, я подскажу тебе, — нагло усмехнувшись, подмигивает ему Бэкхён, наклоняясь ещё ближе. — Скажи им, что без ловца ваша команда, на самом деле, и гроша ломанного не стоит, так что пуффендуйцы могут отложить свои метла, потому что даже если они вместо себя выпустят на поле троллей, те и то с лёгкостью обыграют Гриффиндор. Сзади стоящие гриффиндорцы из команды по квиддичу пораженно охают, чувствуя, как краска стремительно заливает их лица то ли от гнева, то ли от стыда. Потому что, хотя Бэкхён и пытается уколоть их гордость, занизив навыки команды перед главными соперниками, в его словах кроется слишком много правды, чтобы перевести это в обычную издёвку. И поэтому от безысходной ярости Ханьол, в один миг вспыхнув, как спичка, хватает Бэкхёна за лацканы мантии, чтобы в беспомощном бешенстве прошептать ему в лицо. — Чанёль уничтожит тебя за эту выходку. При упоминании этого имени лицо Бэкхёна вдруг мрачнеет. С него в один миг слетает это спокойствие и нахальная ухмылка. И вот через секунду остаётся только тяжёлый взгляд из-под ниспадающей угольной чёлки. — И как же он ещё способен это сделать? Ханьол напрягается, а потом шипит сквозь зубы так ядовито, что если бы не красная мантия на плечах, его можно было бы принять за выходца со Слизерина. — Вот только не мни себя новым принцем школы, Бэкхён. — выплёвывает он. — Свой статус за папочкины деньги можешь купить на Слизерине, но не у нас. Я сразу понял, что ты не часть нашего факультета, как только узнал твою фамилию. Я даже под мантией увидел, что ты всего лишь продажная змея. Вратарь замолкает, освобождая Бэкхёна, и тот делает небольшой шаг назад в абсолютной тишине. А потом вскидывает голову и смотрит как-то почти по-детски обозленно, но на дне его глаз Лухан успевает увидеть промелькнувшее искреннее отчаяние. — Это вы меня таким сделали, — шепчет он. И только Лухан слышит в этом шёпоте отголосок скользнувшей боли. — Нет, Бэкхён, — Ханьол выпрямляется в полный рост. И, опёршись на метлу, качает головой. — Мы просто показали тебе твоё истинное отражение. Можешь сказать спасибо. Некоторые гриффиндорцы сзади ухмыляются довольно, зло сверкая глазами. Но на лицах другой части команды вдруг читается раскаяние, вот только они так не решаются вступить в спор. Тэён закусывает губу, чуть нахмурившись, и уже было собирается сделать шаг вперёд, но, заметив мельком скользнувший по ней взгляд Ханьола, замирает на месте. И когда Бэкхён ловит её взгляд, та стыдливо опускает голову, боясь своим протестом снискать злость заместителя капитана. Бэкхён в эту секунду чувствует только душащее отчаяние. Он поджимает губы и, вдруг изменившись в лице, вскидывает вверх потемневший взгляд. В одну секунду он глушит в себе эту боль от зияющей раны, и вспоминает наставления Сехуна: Он должен быть сильным. Он должен быть жёстким, жестоким. И тогда люди больше не посмеют втаптывать его в грязь. Они видят его в другом свете. Что ж, Бэкхён способен с блеском играть и эту роль. Змея в голове шепчет свои истины. Он бы отмахнулся от них раньше, но теперь почва под ногами твёрдая. Он достаточно сильный для того, чтобы суметь проконтролировать тёмную магию. И он использует её. Во благо себе. Ради себя. — Ссспасссибо, — шепчет Бэкхён на парлсинтанге, пугая половину учеников. А потом, резко выхватив палочку, особо не целясь, стреляет заклинанием, попадая Ханьолу в руку. Тот взвизгивает жалко и, распахнув от ужаса глаза, пятится назад. Метла падает из его рук на пол с громким лязгом, пока он шипит от боли, чувствуя, как будто в руку глубоко-глубоко одновременно впивается миллион острых иголок. Кто-то подбегает ему на помощь, но в растерянности замирает рядом. Рука выглядит абсолютно здоровой, и только Ханьол почти рыдает от адской боли заклинания, не имеющего визуального эффекта. Ему больно, Бэкхён знает. Бэкхён чувствует. Но терпит. Только бледнеет немного от чужой боли, да смыкает губы, чтобы не выпустить болезненного вздоха. — Бэкхён! — Лухан, кажется, в ярости. — Прекрати сию же секунду! Его непоколебимый авторитет действует безотказно. Бэкхён послушно взмахивает палочкой, и, увидев, как Ханьол обессиленно приваливается к стене, растирая руку, шепчет антизаклинание. — Представление окончено. Ханьол — в мед.пункт. Остальные — на пары, - командует Лухан и, шикнув на учеников, заставляет их с неохотой разойтись. И пусть слизеринцы провожают его насмешливым взглядом, а гриффиндорцы смотрят на него с немым бешенством, его приказам все подчиняются. — Ким, отведи Бэкхёна к декану. Лухан мельком скользит взглядом по Чонину, а потом тут же отворачивается. Потаённая обида из-за чужого оскорбления до сих пор что-то больно царапает в груди. Чонин не говорит ни слова. Покорно разворачивается, как будто Лухан ему не друг, а просто школьный староста, и, кивнув Бэкхёну, предлагает идти за ним. — Ну и зачем ты всех спровадил, — опёршись на стену, тянет Сехун, стирая с губ накладную усмешку. Лухан стоит пару секунд в молчании, прислушиваясь к отдаляющимся шагам, а потом, вдруг резко обернувшись, одаривает Сехуна такими взглядом, что тот даже чуть дёргает плечом, чтобы сбросить его. — Ты что, рехнулся? — холодно интересуется Лухан, выгибая бровь. — Что прости? — Ты сбрендил или как? — спрашивает староста, подходя ближе. — Привести Бэкхёна на Слизерин. Мерлинова борода, да как ты вообще додумался до этого! Сехун хмурится. — Это отличный ход. — О нет, Сехун. Это чертовски большая ошибка. — Лухан устало потирает лоб, прикрывая глаза. А потом продолжает более спокойно. — И я убедился в этом прямо сейчас. Ты видишь, что Бэкхён… хм… изменился? — Конечно! Ведь это я заставил его поменяться, — Сехун отрывается от стены и, в пару шагов преодолев разделяющее их расстояние, наклоняется к Лухану, изображая на губах довольную улыбку. — Он полностью в моей власти, Хань. Расслабься. Я контролирую ситуацию. — А использование тёмной магии ты тоже контролируешь? Или ты думаешь, что я отношусь к той тупой кучке остолопов, что не отличают заклинание щекотки от допустимого аналога круцио, применяемого тёмными магами? Лицо Сехуна чуть бледнеет. И тут же снова становится бесстрастным. — Не лезь в это дело, Лухан. Дай мне закончить то, что я начал. — Ты заигрался, Сехун. Пора прекращать. Надо вернуть всё на место и… — И позволить Гриффиндору дальше издеваться над Бэкхёном? Позволить Паку спустить всё с рук? Позволить себе снова проиграть? Лухан хмыкает как-то понимающе. И Сехун понимает, что прокололся. — Определись уже, ты правда хочешь помочь Бён Бэкхёну, или же собираешься его руками уничтожить Пак Чанёля? — Я умело объединю эти два желания. Пусть Бэкхён делает, что хочет. Сехун как-то неопределенно взмахивает рукой. И уже было собирается пойти в сторону подземелий, как Лухан перехватывает его за локоть. — Ты даешь ему полную свободу, это неразумно, — шипит он в чужое лицо. — Он пользуется тёмной магией, а ты спускаешь ему это с рук! А что, если в один прекрасный день он использует что-нибудь против тебя? Что, если однажды он захочет уничтожить тебя? Лухан замолкает, зло и вместе с тем взволнованно смотря Сехуну в глаза. Тот не отводит прямого взгляда. И он вдруг становится угрожающим. — Запомни, Лухан. Не смей вмешиваться в мои дела. Ты можешь быть за меня или против меня. Но ты не будешь со мной, понятно? Я всегда всё держу под контролем. И это — лишь часть моей игры, усёк? Он разворачивается и, выдернув свою руку из чужого захвата с присущей ему изящностью, растворяется в пролётах темных коридоров. А Лухан тяжело вздыхает. Кажется, всё немного идёт по кривой.

***

Мерные шаги создают слишком громкое эхо в пустом коридоре. Бэкхён быстро одёргивает мантию, помявшуюся после стычки, а потом бросает взгляд в окно. Там его бывшие однокурсники разогреваются перед началом матча. Их красные, слишком массивные для такого спорта, плащи, то и дело мелькают на хмуром небе, словно беспризорные огоньки, и даже в коридоре, когда Бэкхён сворачивает в другое крыло, следуя за Чонином, слышится отборная ругань брата Шикки Лихвона. — Да уж, сегодня Гриффиндор явно не в духе, — себе под нос говорит Чонин, бросая беглый взгляд в окно. Судя по запотевшим краям окон, там, на улице, чертовски морозно. Бэкхён выше поднимает воротник свитера, спасаясь от сквозняков, и позволяет себе довольную усмешку, когда ловит через стекло обозленный взгляд промёрзшего до костей Ханьола. В отличие от своих бывших товарищей, Бэкхён после стычки чувствует себя превосходно. В нём, после двух побед, разнёсших оппонентов в пух и прах, рождается какая-то слепая уверенность в том, что теперь нет и не будет таких ситуаций, из которых он бы не вышел победителем. Словно аура Сехуна, который, кажется, родился с серебряной ложкой во рту, теперь распространилась и на него. Бён так погружается в свои размышления, не переставая раскручивать и приумножать внутренний триумф, что не сразу отмечает, как Чонин сворачивает в другое крыло, резко меняя направление, и ряд окон остаётся позади. Бэкхён хмурится, выныривая из мыслей и, оглядевшись, замирает на месте, произнося с долей растерянности: — Но мы, кажется, теперь идём не к декану. Вот только Чонин не останавливается. Он даже не оборачивается. Только бросает иронично.  — Какой наблюдательный. И смотрит так холодно, что от концентрации необоснованной неприязни у Бэкхёна спирает дыхание. — Что за шутки, Кай? Бэкхён обгоняет его и, преградив путь, вынуждает того заговорить. У Чонина против воли вырывается смешок, который словно какое-то скверное ругательство задевает бывшего гриффиндорца до глубины души. - Теперь меня не боишься, верно? — с издёвкой бросает Чонин, прищуриваясь. Он всё ещё помнит, как после той стычки с Чанёлем в самом начале года Бэкхён умолял его. Как Бэкхён боялся, как вздрагивал, распахивая огромные от ужаса глаза, как подчинялся, словно марионетка. Чонин помнит, что чувствовал в Бэкхёне кучу сомнений, когда его страхи читались напоказ, он видел, как боролись внутри него львиная гордость и змеиная изворотливость. И всё же, Бэкхён тогда был живым, потому что Чонин чувствовал его смятение, его сбитое дыхание, его ускоренный пульс. Но теперь... Теперь Бэкхён ходит спокойно и гордо, словно нет никого, кто осмелился бы бросить ему вызов или ударить в спину, жалит сразу и больно, так, чтобы больше не лезли, а за его тёмными зрачками не видно ни одного страха, ни одного сомнения, ни одной зависимости. Его дыхание не сбивается, его трудно вывести из себя, невозможно запугать. На яд он отвечает ядом, на выпад — выпадом. И весь Слизерин теперь души в нём не чает, словно он всегда был частью этого факультета. А ещё теперь этот Бэкхён смотрит на Чонина так, как будто его не существует рядом с Сехуном. Как будто он лишь грязное пятно рядом, не стоящее внимания. Чонина это, мягко говоря, выводит из себя. — Думаешь, что под крылом Сехуна тепло будет? Ошибаешься, — подняв глаза на Бэкхёна, бросает Чонин, а потом разворачивает и дальше устремляется по коридору. Вот только Бэкхён принимает выпад. Он равняется с Чонином и, не дав тому вновь ускорить шаг, неприязненно фыркает прежде, чем начать. — Не учи меня жизни, — выплёвывает он, а потом смотрит так холодно и враждебно, будто они с Чонином самые заклятые враги. — У меня с Сехуном гораздо больше общего, чем у тебя с ним. И вот тут Бэкхён позволяет себе словить взгляд Чонина, чтобы на дне его зрачков увидеть праведный гнев. — Знаешь, если ты просто ревнуешь меня к нему, — продолжает Бэкхён, чувствуя, как яд на кончике языка становится более концентрированным, — и боишься, что теперь Сехун выберет кого-то подостойнее, пересмотрев окружение, то знай, это не безосновательно. Бэкхён видит, как Чонин после этой фразы сжимает вместе зубы, уловив завуалированное оскорбление. И с трудом может сдержать ликование. О нет, он не будет наступать на те же грабли, что и Чанёль, он сделает унижение более завуалированным и выведет его из себя в два счёта. Бэкхён не спустит ему с рук этот пренебрежительный тон и дерзкую ухмылку. Он поставит его на место и покажет Каю, что куда ему, сыну обычного механика, до званых обедов в кругах аристократии. — Пытаешься задеть меня? — спрашивает Чонин настолько спокойно, что становится невозможно поверить в то, что прямо сейчас у него вместо крови ярость течёт по венам. — Думаешь, что Сехун вот так возьмёт и предпочтёт мне тебя? — Чонин замирает, а потом позволяет себе наигранную улыбку. Бэкхён останавливается тоже. А потом Чонин резко наклоняется вперёд. Так, что Бэкхён даже чувствует вкусный парфюм, струящийся от его идеально уложенных волос и концентрируется на гипнотическом взгляде, который побуждает его невольно сделать шаг назад. Потому что есть в Чонине что-то потаённое, сильное, властное. Что-то, что притягивает и одновременно пугает. То, что заставляет хотеть побыть с ним подольше и в то же время бежать от него прочь. Есть в нём что-то магнетическое. — Послушай, Бён, — начинает Кай вкрадчивым шёпотом. И Бэкхён отмечает, что и голос его звучит, как мантра. — Ты ведь не больше, чем просто игрушка в его руках. Вот и всё. Он возится с тобой, потому что ты ему нужен. А что же ты будешь делать, когда у него возникнут дела поважнее, чем опека над тобой, и ты останешься без его покровительства? Думаешь, факультет всё так же будет любить тебя, когда Сехуна не будет рядом? Или ты считаешь, что он возьмёт тебя в свиту? Мечтай. Он не доверяет тебе. И никогда не станет доверять. Ты даже здесь чужой, Бён.Так может стоить задать вопрос: проблема в факультетах или тебе самом ? Бэкхён давится возмущением. — А теперь попробуй ещё раз унизить меня, сладкий, — приторно сахарно шепчет Чонин. А в глазах его между тем горит настоящая угроза. Такая отчётливая, что невольно потеют ладошки. — Будет лучше, если ты прямо сейчас поймёшь, что со мной лучше не играть в кошки мышки. Запомни раз и навсегда: я тебе не по зубам, великий Бён. И я не твой Кенсу. Это было последнее предупреждение, больше я не буду терпеть, в следующий раз я укушу. Бэкхён хмурится. Он видит, как распрямляется Кай, как играет лёгкая нахальная улыбка удовлетворения у него на губах. А Бэкхён не может поверить, что тот заткнёт его за пояс всего лишь парой фраз. И поэтому он делает грязный флинт и бьёт ниже пояса, хотя сам себе пообещал не опускаться до этого уровня. Он просто говорит: — Ты можешь быть хоть трижды мне не по зубам, но мне нечего стыдиться, а вот ты от своей крови никогда не отмоешься. Не произнесённое, но мысленно проговорённое грязнокровка, как пощёчина наотмашь, бьёт Чонина по щеке. Он выдыхает протяжно, а потом распрямляется. Бэкхён честно ожидает удара кулаком под рёбра. Но… Чонин просто разворачивается и идет по намеченному маршруту. И всё же Бэкхён видит, насколько больно он делает Чонину этим простым предложением, но, на удивление, не чувствует и тени раскаяния. Он ещё слишком хорошо помнит, как долго тот вил из него верёвки, заставляя унижаться. После этого Чонин всю дорогу больше не говорит ни слова. И только когда перед ними в стене возникает дверь, он вдруг резко останавливается и говорит бесстрастно: — Пришли. Бэкхён недоверчиво осматривает дверь, но подумать ему не дают. Чонин достаточно резко толкает её и, подтолкнув Бэкхёна вперёд, проходит следом. В какое же изумление впадает Бэкхён, когда вместо какой-нибудь западни застаёт в ней Кенсу. — Дорогу обратно найдёшь сам, — роняет Чонин и, едва заметно кивнув головой Кенсу, чтобы Бэкхён не заметил, растворяется за дверью. Ещё пару секунд они оба, стоят друг против друга, лишь прислушиваются к ровным удаляющимся шагам. И только после того, как комнату наполняет давящая неловкая тишина, Кенсу, подняв отяжелевшую голову, позволяет себе заговорить: — Бэкхён, скажи мне, что ты творишь? Бэкхён фыркает и, расценив, что разговор на эту тему будет недолгим, небрежно отпихивает от себя предложенный стул, скрещивая руки на груди. — А что я, по-твоему, творю? — Ты знаешь. Бэкхён закатывает глаза. Его умиляет и в то же время раздражает эта черта Кенсу — настойчивость. Порой она переходит в свойственную самому Бэкхёну чрезмерную назойливость, но имеет пятикратную силу, и терпеть её нет никакого желания. Поэтому он говорит сразу грубо и резко, смотря на Кенсу раздраженно. — Что, тоже обвинишь меня в том, что я подвёл команду? Я уже это слышал, и не моя вина, что без меня они играют, как калеки. — Ох, да я не про команду, Бэкхён. Я в целом про тебя. Кенсу как-то неопределенно взмахивает рукой, указывая на всего Бэкхёна. — Послушай, Бэк, — устало растирая переносицу, начинает Кенсу. — Мы ведь могли всё спокойно разрешить, а ты всё так усложнил, переведясь с горяча на Слизерин. Знаешь, сколько волокиты теперь предстоит, чтобы вернуть тебя обратно? Кенсу достаёт из портфеля какие-то бумаги. А Бэкхёну хочется рассмеяться в голос. Нет, он всегда знал, что за Кенсу водится эта странная особенность: считать, что порой он лучше других знает, что им нужно, но сейчас, когда Бён взглядом провожает каждую бумажку, раздобытую явно с большим трудом, он поражается тому, насколько же часто Кенсу бывает крайне самоуверен. Ещё несколько минут он смотрит на чужие мучения с долей скрытой иронии, и только тогда, когда Кенсу уже вытаскивает перо, говорит: — Кто сказал, что я собираюсь возвращаться на Гриффиндор? И вот теперь Кенсу выглядит действительно сбитым с толку. Он так и замирает с чернильницей в руках, пару секунд смотря на Бэкхёна широко распахнутыми глазами, а потом вдруг улыбается, будто Бэкхён сморозил неудачную шутку. — Да брось, не дури. Ты же не собираешься оставаться в змеином притоне. Мы же сто раз обсуждали, что ты часть Гриффиндоа, что ты лев. Кенсу уже было берёт перо, всё ещё не переставая улыбаться, но Бэкхён резко стукает рукой о стол, проливая магические чернила на пергаменты. — Что ты… — Ты ошибся, Кенсу, — серьезно говорит Бэкхён, поднимая холодный взгляд. — Я не тот, кем всегда казался. — Ты притворяешься кем-то другим сейчас! — в отчаянии говорит Кенсу, сгребая к себе ещё сухие листы. Чернила разливаются по столу тонкими опасными дорожками, похожими на маленьких чёрных змей. И, несмотря на то, что текут медленно, Кенсу кажется, будто они целенаправленно текут к нему, желая ужалить. — Сейчас я наоборот как никогда в себе, — вдруг рычит Бэкхён, ставя руки на стол. Его опасный тёмный взгляд в сумерках комнаты при свечах выглядит вдвойне устрашающе. Кенсу прижимает бумаги ближе к себе и чувствует, как неприятные мурашки пробегают по спине. Его пугает то, что он совсем не узнаёт Бэкхёна сейчас, будто это и правда совершенно другой человек. — Ты прррросто плохо меня ззззнаешь. Насссстоящего меня, — шипит Бэкхён. И чернильные змеи, кажется, начинают течь быстрее. — Бэк, да ты не в себе, — в ужасе шепчет Кенсу, отступая от стола. — Поправка. Я просто больше не тот Бэкхён, которого вы все знали, — усмехается слизеринец, смотря на Кенсу глазами цвета ночного моря. Холодного и бесстрастного. У прежнего Бэкхёна никогда не было таких глаз. — А теперь прощай, Кенсу. И он разворачивается, чтобы уйти. Просто потому что Кенсу — это тепло. Кенсу - это забота Кенсу - это покровительство Кенсу — это прошлое. Новому Бэкхёну оно совсем не нужно. — Но что теперь делать факультету? Ты же староста, Бэк. Неужели ты забыл? Неужели ты забыл, что мы друзья? — тихо спрашивает Кенсу, задавая свой последний вопрос в чужую спину, в один миг потеряв всякую надежду. Ручка двери холодит пальцы. Бэкхён тяжело выдыхает прежде, чем отвечает: — Нельзя одновременно дружить с львом и гадюкой, ты либо будешь растерзан, либо укушен. Я благодарен тебе за дружбу, которая была, но это пройденный этап. Наши пути расходятся, Кенсу. Ты часть прошлого, а я в нём больше не нуждаюсь, — Бэкхён на секунду замолкает, будто что-то вспомнив, а потом вдруг насмешливо хмыкает, смотря Кенсу в глаза. — Смешно, но я, как и предполагал в детстве, обжегся о Чанёля. Он всё-таки меня уничтожил. Бэкхён ещё минуту стоит в молчании, а потом, скинув со лба угольные гладкие пряди, поворачивает ручку двери и уходит в сторону Слизеринских подземелий. И, как Кенсу потом вспоминает, это оказывается последний раз, когда Бэкхён показывает слабость. Последний раз, когда он называет Пак Чанёля по имени.

***

Бэкхён заходит в гостиную сразу после ужина и, словив взгляд Чонина, чувствует, как их обоих окатывает волной неприязни. — Сегодня пирушка у Пуффендуя в честь выигранной партии! — заваливаясь в гостиную, громко кричит Сокхён, в доказательство своих слов тряся бутылкой огневиски. — И пусть чёртов Гриффиндор всё равно обходит их по суммарному баллу, их победа уже вошла в историю Хогвартса. — И? — приподняв бровь, интересуется Чонин. — Мы тоже приглашены! — радостно выкрикивает сзади мелькающий Тен. — Все! Слизеринцы радостно подскакивают, с лёгкостью выбирая приоритеты, и всей гурьбой устремляются к выходу. Бэкхён бросает сумку с учебниками на стол, считая, что, возможно, это и правда хороший повод развеяться. Поэтому он, преисполненный всеобщим ликованием, тоже идёт к выходу. Его около самого порога за плечо ловит Сокхён и, злобно улыбнувшись, обдаёт запахом перегара. — Приглашены все, кроме Гриффиндора, куколка. — И что? — Бэкхён прищуривается, морща нос. От Сокхёна несёт так, будто он пробыл на этой вечеринке неделю. — А это значит, что ты не приглашён. — Но я не… — Тшш, — Сокхён прикладывает палец к чужим губам, смотря на Бэкхёна насмешливо расфокусированным взглядом. — Будешь и мне заливать, что ты змея? Брось, я всё ещё помню ту нашу стычку на пироне. Это ведь твоя вина в том, что я больше не командир команды по квиддичу. Твоя вина, потому что ты чёртов староста! Он разжимает кулак и Бэкхён чувствует, как сердце пропускает удар. На чужой ладошке лежит аккуратный значок. Яркий, огненный, переливающийся. И на нём красивыми вензелями выведены его инициалы. — Откуда он у тебя? — шипит Бэкхён, воровато оглядываясь. Сокхён довольно лыбится прежде, чем наклониться ближе. — Ты все ещё староста Гриффиондора, прикинь? Пока есть значок — есть и титул, и знаешь, что это значит? Бэкхён отрицательно мотает головой, смотря на Сокхёна выжидающе. — Это значит, что факультет ждёт свою мамочку, Бэкки-ши, которая бы пришла и утешила их из-за столь разгромного поражения, — с издёвкой тянет Сокхён и заливается грубым пьяным смехом. А у Бэкхёна что-то болезненно обрывается в груди. Он выхватывает свой значок из чужих рук и, хлопнув дверью прямо у громилы Сокхёна перед носом, пулей залетает в спальные комнаты. Он садится на кровать и, сжимая значок старосты в руках, чувствует, как он болезненно впивается в кожу. — А ведь он прав, — тянет Бэкхён, разжимая ладонь. Значок даже в сумраке на руке переливается ярко-алым. — Вот, что имел в виду Кенсу, когда говорил про то, что я часть факультета. Всё ещё часть… На значке огонь пожирает вензеля букв. И тут Бэкхёна осеняет. Он резко присаживается около кровати, выдвигая свой чемодан и, перерыв его сверху донизу, вытаскивает со дна свою старую Гриффиндорскую мантию. — Узы магии, — шепчет Бэкхён себе под нос. — Ну конечно. Чары, наложенные на значок старосты, всё ещё связывают меня узами с этим факультетом. Но что будет, если их уничтожить. Бэкхён достаёт палочку и, взмахнув, делает так, что на её кончике загорается маленький огонёк. В полной тишине он подносит край значка к огоньку, желая поджечь, но искра тушится, соприкоснувшись с магическим барьером и лишь обжигает Бэкхёну пальцы. Он подскакивает с места и, забежав в туалет, включает холодную воду. А потом, чуть подкрутив рукав рубашки, уже собирается было засунуть руку под струю, но замирает и хмурится. Какая-то тёмная полоска мелькает на коже под белой рубашкой. Он ещё чуть сильнее задирает рукав и, проведя пальцем по венам, отмечает, что они как-то слегка потемнели и теперь словно тень расходятся от запястий. — Странно, — тянет Бэкхён. Но, держа в голове более важные мысли, считает, что он подробнее рассмотрит эти изменения как-нибудь позже. Поэтому сейчас он просто пожимает плечами и, сполоснув руки, выходит из гостиной. — Что ж, понадобится костёр побольше, — тянет он, сжимая в ладони значок. Но благо он знает, где его достать.

***

Кенсу тяжело вздыхает. В гостиной царит настоящее концентрированное уныние. Гриффиндорцы сидят и, кажется, будто маринуются в своей немой ярости. Просто потому что они слышат, как то и дело по коридору проносится топот ног, который только сильнее злит их. — С ума сойти, Пуффендуйцы устроили разгромную вечеринку в честь нашего лузерства, — шипит Шикки, заходят в гостиную. — Они даже Слизерин позвали! Среди учеников раздаётся раздосадованный вздох. — Ну уж Слизерин-то всегда рад отметить любую нашу неудачу, — покривив губой, бросает Тэён, переворачивая страницу газеты. — Слизерин всегда там, где против Гриффиндора. — И что, мы тут теперь так и будем сидеть в унынии или придём и разнесём их вечеринку? — предлагает Ханьол, поднимаясь с места. Сегодняшний проигрыш сильнее всего ударил именно по его самолюбию. — Я был бы поосторожнее с такими заявлениями, Ли, — выгнув бровь, бросает Сухо, спускаясь по лестнице вниз. — Мне тоже неприятно, что мой факультет остался сегодня с носом, но разве вы не в состоянии принять поражение достойно? — Достойно? — возмущается Ханьол, вставая с места. — Ты говоришь достойно? Мы проиграли, потому что нас так паршиво кинула эта маленькая дрянь! — Ну нет, — сверкая очками, возражает Кенсу. — Не стоит обвинять Бэкхёна в вашем проигрыше. Если бы вы не вели себя на поле, как истерички, то не продули бы столько очков. Это, в первую очередь, касается тебя, Ханьол. Ты же вратарь. — Ты как всегда защищаешь эту гадюку, кто бы сомневался, Кенсу. Ты единственный, кто до сих пор не признал, что он мерзавец! — Потому что он не мерзавец, — поднимаясь с места, возражает Кенсу, делая шаг вперёд. — Прекратите, — тихо подаёт голос Чанёль, стоя у камина. Все замолкают, поворачивая голову в его сторону. — Мы проиграли, потому что я не скоординировал игру. Я капитан команды и ответственность за матч всегда лежит на мне. Так что если у вас есть претензии, я с радостью выслушаю их. Но не стоит переходить на личности, ясно? — Ясно, — сквозь зубы бросает Ханьол, грузно присаживаясь на диван. А Кенсу тяжело вздыхает. Несмотря на то, что теперь Чанёль реагирует на имя Бэкхёна, он всё по-прежнему ведёт себя крайне незаинтересованно. Кенсу, если честно, уже не понимает, что происходит с его друзьями. Будучи холериками чистой воды, они в последнее время стали оба строить из себя невозмутимых флегматиков, что до сих пор очень удивляет Кенсу. — Чанёль, ты не хочешь поговорить? — подходя ближе к камину, тихо спрашивает Кенсу. — О чём? — О Бэкхёне. — Не думаю, что тут есть, о чём говорить. Он перешёл на ту сторону, на которую хотел, это его выбор. — Чанёль, теперь это уже не смешно. Я не знаю, какая зараза вас укусила, но вы оба ведёте себя, как дети. Бэкхён просто был обижен на тебя, вот и всё, а теперь им собирается манипулировать Сехун. Не понимаю, почему ты единственный не замечаешь, как всё идет по кривой только потому, что ты не можешь позволить себе уступить и признать, что Бэкхён не поменялся из-за чёртовой фамилии! Кенсу стукает рукой по камину, а дверь в гостиную гриффиндлора распахивается. На пороге, перекинув красную мантию через плечо, гордо стоит Бэкхён. — Лёгок на помине, — выдыхает Джисон, поднимаясь с кресла. — Зачем приполз? Нам тут и без тебя тоскливо. Скажи ему, чтобы он выметался, Ханьол. Но тот неожиданно теряет свою прыть. Он как-то боязливо соскальзывает с кресла и, спрятав руку за спиной, отходит к окну, смотря на Бэкхёна со смесью страха и подавленной ярости. Бён же лишь довольно хмыкает, с наслаждением наблюдая за тем, как сбегает вратарь, помня сегодняшнюю стычку. — Не думаю, что теперь Ханьол посмеет мне возразить, — говорит Бэкхён и по-хамски заваливается в освободившееся кресло. — Тебе не рады, Бэкхён, — сквозь зубы выдаёт Шикки, скрещивая руки на груди. — Я ненадолго. У меня просто есть незавершенные дела. — Какие это? — спокойно интересуется Сухо, присаживаясь напротив. — Какая нам разница. Пусть проваливает! — ругается Джисон, делая шаг вперёд. — А не то я его о стенку размажу и не пожалею. — Минус пятнадцать баллов с Гриффиндора за угрозы, — бесстрастно говорит Бэкхён, и в воздухе появляется маленькая табличка, стирающая баллы. — Гадство, — выдыхает тот, зажимая себе рот рукой. — Так ты все ещё наш староста! — В точку, — подмигнув, бросает Бэкхён, доставая палочку. — Но я пришёл, чтобы отказаться от этой столь почётной должности. — Но ведь от титула невозможно отказаться, просто сказав: не хочу, — говорит Сухо, приподнимая бровь. — Надо идти к директору. — У меня есть более быстрый способ, — говорит Бэкхён, поднимаясь на ноги. А потом медленным шагом подходит к камину. Он уже было замахивается, чтобы бросить значок в огонь, как вдруг слышит сбоку. — Ты совершаешь ошибку. И вздрагивает. Тихий и бархатный голос Чанёля в полной тишине звучит слишком неожиданно. Бэкхён поворачивает голову и впервые за эти несколько недель ловит чужой ответный взгляд. Значок так и остаётся лежать на кончиках пальцев. — Что, прости? — переспрашивает Бэкхён, разворачиваясь корпусом. — Ты совершаешь ошибку, — так же тихо повторяет Чанёль, продолжая спокойно опираться на край камина. Чужое бесстрастие в знакомых, совершенно не созданных для этого глазах вдруг рождает в Бэкхёне только злость. Просто потому что ему нужно, прямо как воздух нужно, чтобы Чанёль реагировал на него. Чтобы замечал, чтобы что-то испытывал. И плевать Бэкхёну теперь, будет ли это чувство называться любовью или ненавистью, но оно точно должно гореть в нём так же сильно, как ярость выжигает Бэкхёна изнутри. Оно должно спалить Чанёля дотла, словно феникса, должно уничтожить эту паршивую маску наигранного безразличия и пробудить его из этого меланхоличного дурмана, чтобы Чанёля стала заботить реальность, творящаяся под носом. Бэкхён клянется себе, что сделает всё, чтобы выжечь этот костёр внутри Чанёля из одной случайно мелькнувшей искры. — В каком конкретно месте я совершаю ошибку, Пак, — с трудом сдерживая себя, спрашивает Бэкхён, делая наступательный шаг вперёд. Обращаться к Чанёлю по фамилии трудно. Особенно учитывая то, как приято обычно звучит на губах его имя. — Если ты сожжешь значок, ты не уничтожишь чары, — Чанёль на секунду задумывается как к нему обратиться, а потом всё-таки говорит, — Бэкхён. Ты их просто ослабишь. Сухо тоже прав лишь наполовину. Потому что это именно факультет всегда выбирает своего старосту, и ты будешь им до того момента, пока все до единого не перестанут верить в тебя, как в часть факультета. Поэтому бесчестно так отплачивать Годрику Гриффиндору, кидая его покровительство в камин. Чанёль замолкает, а Бэкхёна пронзает дрожь. И ярость, почти слепая ярость за то, что Чанёль не злится, не выходит из себя, что он называет его по имени вот так прилюдно, когда Бэкхён так яростно только что выказал ему свою антипатию, вынуждает Бэкхёна всё-таки сорваться. — Тебе ли говорить мне о чести! — взрывается Бэкхён, тыкая Чанёля пальцем в грудь.— То, как ты поступил со мной, вот, что было бесчестно! Не смей заливать мне что-то о благородстве, потому что ты сам поступил необычайно грязно. Ты просто бросил меня одного! Ты позволил факультету затравить меня, а потом нанёс решающий удар. Да гори это покровительство синим пламенем! Ноги моей больше не будет на вашей чертовски благородной земле, — рычит Бэкхён и, замахнувшись, на глазах у всего факультета кидает значок и бывшую школьную форму в камин. Огонь в нём вспыхивает зелёным языком пламени, на секунду зловеще освещая комнату. Вот только Бэкхён, кажется, даже не замечает. Он дышит тяжело, смотрит на Чанёля с немым бешенством, а после, развернувшись, в абсолютной тишине делает шаг к выходу. — Бэкхён… Чанёль тянет руку, желая коснуться чужого плеча. Но Бэкхён резко разворачивается и, отвесив тому пощёчину, шипит так, что по коже у всего факультета пробегают мурашки. — Больше никогда не смей касаться меня. Чанёль безмолвно делает шаг назад, растирая саднящую щёку. — О, чуть не забыл про прощальный подарок, — уже около самого выхода говорит Бэкхён, разворачиваясь. — Эй, Ханьол, помнишь трюк с переливающейся краской, которую ты разлил по моему покрывалу? Так вот, смотри, как это делают профессионалы. Бэкхён улыбается как-то плотоядно. И свет в комнате начинает мигать. А потом он резко стукает ногой о пол, взмахивая палочкой, и по камням во все стороны расползаются чёрные змейки, сверкая янтарными глазами, штукатурка со стен осыпается, неприятно скукоживаясь, а стены огромной гостиной перекрашиваются в изумрудный цвет. Кенсу видит, как на мгновение вместе с глазами у Бэкхёна чернеют вены на руках. Теми же черными змеями расходясь от запястий. — Слишком много, — прикусывая губу, сам себе шепчет Кенсу, хмурясь. — Слишком много и слишком часто. Ох, Бэк, это тебя не доведёт до добра. Бэкхён поднимает взгляд, читая в глазах своих бывших сокурсников только страх. Что ж это вполне устраивает. Он ухмыляется и выходит, громко хлопнув дверью.