casus belli

Бэкхён просыпается поздно и, сладко потянувшись, понимает, что сегодня ему совершенно никуда не хочется идти. Он с трудом открывает глаза и, повернувшись на бок в складках тяжелого одеяла, вдруг ловит сквозь зеркальную гладь ухмылку Сехуна. Тот стоит перед огромным трюмо, натягивая на руки спортивные перчатки, и нагло рассматривает в отражении заспанного Бэкхёна. И на секунду, всего на секунду Бэку кажется, что он ловит в глазах цвета стали какой-то умело скрытый подтекст. А потом Сехун отворачивается. И странное наваждение пропадает, как туман погожим утром. Бён прячет зевок в ладонь и, удивленно приподняв брови, спрашивает у чужой спины: — Сегодня что, тренировка? Чужой смешок раздаётся откуда-то сбоку. И когда Бэкхён резко поворачивает голову в сторону шума, то успевает уловить только скользнувшую по лицу Чонина довольную ухмылку прежде, чем тот поднимается на ноги и, снисходительно похлопав новоявленного слизеринца по плечу, бросает насмешливо: — Вообще-то сегодня матч Слизерин-Когтевран, принц Бён. Удивительно, что вы забыли столь значимое для вашего нового факультета событие,  — выплёвывает он, неприязненно скалясь, и делает шаг назад, поправляя спортивный свитер. Он ждёт ответного выпада. Это Бэкхён читает в чужих глазах, и поэтому только воинственно прищуривается, сильнее сжимая натянувшуюся ткань одеяла между пальцами, и упрямо поджимает губы, чтобы не съязвить в ответ. Потому что Сехун смотрит. Стоит и взгляда своего змеиного не сводит с очередной намечающейся ссоры, но молчит, потому что выжидает. И понять невозможно, проверяет ли он так Бэкхёна на выдержку или на соответствие факультету. В любом случае, Бэкхёну совсем не хочется сдавать позиции, когда Сехун его единственная защита на факультете. Пока что. Поэтому вместо уже привычной издёвки, чуть не слетевшей с языка, он в ответ бросает настолько, насколько может удивленный взгляд на календарь, где сегодняшняя дата подозрительно ярко обведена красным маркером, и выдыхает воздух отрывистым клочком. Сехун не ведётся, но удовлетворенно хмыкает: — Игра начинается в два. И я очень надеюсь, что ты придёшь, чтобы поболеть за свою команду. И тут же отворачивается обратно к зеркалу, поправляя тёплый полосатый свитер серебристо-зелёной раскраски. Свитер ловца. А Бэкхён строит на губах мягкую улыбку, выдыхая лёгкое «конечно», пока в груди что-то начинает болезненно скрести по рёбрам от этой знакомой экипировки. Коротенько и неприятно. А когда Сехун, подмигнув ему, выходит вместе с Чонином, Бэкхён чувствует, как в нём рождается необъяснимая досада. И нет, досада совсем не от того, что в этот раз ему не разрешили поставить Чонина на место, а от того, что все его мечты о том, как он, пройдя огонь, воду и медные трубы, выигрывает кубок года, — в один миг рассеиваются в прах. И нет, это совсем не из-за Сехуна и его статуса ловца. Ну может только отчасти. И пусть Бэкхён не рвётся к титулу «лучший игрок», но тот удовлетворённый чужой беспомощностью довольный взгляд Чонина, который тот дарит ему, когда выходит из спальни, заставляет раздражение копиться внутри и… … обжигать. Так сильно, что сейчас умиротворенный настрой топится под кубометрами взвинченной агрессии, рождаемой где-то внутри. А Бэкхён не понимает, когда стал таким вспыльчивым. Когда он вдруг перестал использовать внутреннюю энергию для создания шуток, а стал трансформировать её в язвительные реплики, затачивая острый язычок, как кинжал. Он порывисто отбрасывает одеяло в сторону, вскакивая с кровати. Новая безысходность душит за горло, словно гадюка. И Бэкхёну хочется что-нибудь уничтожить, чтобы, наконец, полегчало. Он почти бездумно хватает с тумбы свою палочку и, сосредоточив бесстрастный взгляд на злосчастном календаре, шипит едва слышно набор змеиных слов, наблюдая за тем, как тут же бумага вспыхивает голубым пламенем. Вены вспыхивают чёрным вслед за глазами, и Бэкхён чувствует уже привычный кайф, когда медленно опускает голову и выдыхает облегченно-расслабленно, протягивая быстротечное удовольствие, сосредоточившееся на кончиках пальцев. Он сладко жмурит глаза перед тем, как, обернувшись, заметить упавшее с тумбочки письмо. То самое, которое его в Рождество просил передать Юнги. Бэкхён охает, закусывая губу, и, подняв, чувствует стыд от того, что во всей этой кутерьме он совсем позабыл отдать его Исину. И поэтому, быстро надев свободный свитер, он выныривает из гостиной, пряча письмо во внутреннем кармане мантии, там, по телу ещё пробегают остаточные искры запретного удовольствия, а сердце продолжает перекачивать темнеющую кровь.

***

Когда он, наконец, находит Исина, времени до матча остаётся совсем чуть-чуть. Всё дело в том, что в преддверии большой игры ученики массово оккупируют коридоры, делая ставки с помощью шоколадных лягушек и игрушечных снитчей. Бэкхён, которому раньше подобная оживленность доставляла внеземное удовольствие, сейчас только хмурится, про себя произнося ругательства, когда какой-нибудь младшекурсник врезается ему в бок, держа в охапке бесконечные полоски билетов. Бэкхён весь съеживается, когда большие часы пробивают час дня, потому что помнит, что обещал Сехуну прийти пораньше, чтобы обсудить тактику игры и ему совестно становится ещё сильнее от того, что за пару дней он умудрился нарушить несколько обещаний. — Ух, Бэк, аккуратней, а то собьют. Бэкхён чувствует, как его хватают за запястье и тянут на себя куда-то в сторону пустующего класса за секунду до неминуемого столкновения с оравой разукрашенных в цвета факультета Когтевранцев. И слизеринца сначала обдаёт запахом успокаивающей лаванды, когда он утыкается носом в чужую грудь, и только после он замечает броско-золотую нашивку старосты. А когда поднимает взгляд, то первое, на что натыкается, так это на мягкую улыбку в чужих глазах. И невольно улыбается в ответ. Вдруг удивляясь тому, как же долго он этого не делал. Как же, кажется, давно он променял улыбку на ухмылку, а радостный блеск в глазах на матовое презрение. И Исин, пожалуй, остался единственным человеком во всем Хогвартсе, кто, несмотря на всю эту историю, продолжает смотреть на него всё так же тепло, как прежде. Как будто ему единственному абсолютно всё равно на цвет мантии, значки и принадлежность к факультету. Замерзшие чувства Бэкхёна это трогает, но не так, чтобы очень. — Я как раз искал тебя, Син-син. Меня просили передать тебе это. Начинает Бэкхён без должного приветствия, вытаскивая из нагрудного кармана толстый конверт. А радостный Исин вдруг бледнеет на пару тонов. — Кто просил? — шепчет он, смотря на конверт с таким подавленным ужасом, что волоски на руках встают дыбом. Бэкхён косится на часы, потом на конверт и только после на бледное лицо замершего в трепетном ожидании Исина, и выдыхает: — Мин Юнги. Как будто это самое страшное имя в мире. Исин вздрагивает вполне ощутимо, но конверт всё же берёт, хотя Бэкхён видит, как при этом трясутся его холодные пальцы. — Спасибо, — не своим голосом шепчет староста, поднимая взгляд, в котором тепло бесследно тает по крупицам, а потом говорит, неуверенно улыбаясь кончиками губ. — Ты иди, а то ведь вижу, что торопишься. Бэкхён воспринимает это, как вежливую просьбу оставить Исина одного. И пусть теперь его настораживает содержимое этого конверта и та ухмылка Юнги, и пусть в глазах Исина он читает панику, и немую мольбу утопающего, и пусть ему действительно хочется Исина спросить, защитить, спасти, он просто разворачивается и уходит, потому что он больше не тот Бэкхён. Он отморозок в квадрате, у которого скоро в руках будет незыблемая власть и абсолютный контроль над всеми, кто посмел перейти ему дорогу, и прямо сейчас он считает, что нужен своей и так подготовленной команде гораздо сильнее, чем Исину, рассыпающемуся на части на его глазах. Бэкхён хорошо умеет врать. Но проблема в том, что теперь он не может понять, когда именно он врёт самому себе. Просто… он больше не уверен, что знает себя настоящего. И это пугает. Но не настолько, чтобы Бэкхён, наконец, насторожился.

***

Оставшись один, Исин пару секунд нечитаемым взглядом рассматривает закрывшуюся дверь. И судорожно мнёт в холодных пальцах края конверта. Что там? Змея, кулон, призывное письмо, вырезка из газеты или, может быть, просто шутка? — Мерлин, пусть это будет ошибка, пусть это будет ошибка. Исин был рад, что смог попасть в Хогвартс после того застывшего ада, в котором он мариновался несколько лет. Он был безумно счастлив, когда шляпа направила его в Пуффендуй, где он смог обрести настоящую семью, которой ему так недоставало, и он был почти уверен, что кошмары прошлого остались позади. И что больше не будет в его новой жизни ничего тёмного, грязного, секретного. Что больше не будет лжи. Но он знал Мин Юнги. И его эту поразительную способность всегда появляться тенью на празднике жизни и рушить чужие судьбы по щелчку пальцев. И если бы можно было вернуть время вспять, он бы запретил себе в ту роковую минуту довериться этим всезнающим глазам. Исин рвёт уголок конверта и, выудив письмо, пробегается глазами по строчкам, с каждым предложением хмурясь всё сильнее.

«Привет, Звёздочка. Пишу тебе на скорую руку. Надеюсь, что ты остался всё таким же хорошим мальчиком, каким я тебя запомнил. Думаю, перемена места пошла тебе на пользу. Надеюсь, ты приспособился, потому что, знаешь, ты слишком долго сидишь без дела. Пришло время вспомнить, насколько ты послушный мальчик. В первое воскресенье февраля наши друзья будут ждать тебя в Хогсмиде, чтобы чокнуться с тобой за здоровье. Не опаздывай. Думаю, ты помнишь, что они не любят ждать. К письму прилагаю вещицу, которая тут же доставит тебя на место. Она одноразовая, так что, прошу, не оплошай, хорошо? P.S. Сильно скучаю. С любовью, твой юнец.»

Как только Исин дочитывает последнюю строчку, его похолодевшие пальцы начинает покалывать лёгкая дрожь. Он ещё раз пробегается глазами по письму и невольно с горькой усмешкой отмечает, насколько же грамотно его составил Юнги. Так, что если оно вдруг попадёт в чужие руки, никто не заострит на нём своего внимания. Но для самого Исина самая важная информация читается между строк. Он закусывает губу и, оглядевшись по сторонам, быстро произносит простое заклинание. И письмо Юнги тут же воспламеняется, превращаясь в горстку пепла. Если бы от проблем тоже можно было бы избавиться простым огнём, Исин не пожалел бы времени, чтобы развести огромное кострище. — Неужели я никогда не вылезу из всего этого? — повернув голову к окну, интересуется Исин у хлопьев снега, из-за солнца похожих на маленькие звезды. Звёздочка. Так называет его Юнги, когда шифруется. Исин невольно потирает левое предплечье. Он знает, что ничего хорошего из сегодняшней встречи не выйдет, но, закусив губу, лишь сильнее сжимает в руках приложенную к письму вещицу. Потому что как никто другой знает, что порой надо дёргать быстро и резко, как бы потом ни было больно. И поэтому на вопрос: «сейчас или никогда», — он отвечает резким щелчком трансгрессора, ломая его пополам. А потом, зажмурившись, чувствует, как его засасывает в образовавшуюся воронку. Сейчас. Для него это всегда единственный правильный выбор.

***

Бэкхён устало бредёт между трибун, которые постепенно заполняются учениками разных курсов, готовыми с замиранием сердца смотреть полуфинал школьного чемпионата по квиддичу. И чувствует, как постепенно накаляется атмосфера на поле между двумя рядом сидящими факультетами. Вообще Слизерин и Когтевран не враждуют. По крайней мере, открыто. Но сегодня решается вопрос, кто же станет сражаться с непобедимым Гриффиндором в финале. И вот сейчас, кидая друг в друга напряженные, отрывистые взгляды и периодически скалясь, они как никогда похожи на озлобившихся волчат. Бэкхён хмыкает, когда проходит мимо Гриффиндорской трибуны и слышит в спину нелестные насмешки. На первом ряду сидящие ученики прожигают в нём дырки своими полными праведного негодования взглядами. И никого из них не занимает мысль, что именно он, Бён Бэкхён, сделал так, что они прошли в высшую лигу. Именно он вырвал победу у Когтеврана из-под когтей, подарив Гриффиндору за бесценок столько баллов, что даже их позорнейшее поражение Пуффендую не помешало им выйти в финал. Они этого больше не помнят. И лишь смотрят на него, как на врага народа. И наверняка упиваются тем, что сейчас его нет ни в одной команде. — Ты опоздал, — не отрываясь от стратегического плана, бросает Сехун, когда Бэкхён, наконец, входит в их палатку. — Скажи спасибо, что вообще пришёл, — отвечает Бэк немного резче, чем планировал, и скрещивает руки на груди. Утреннее раздражение никуда не делось, а лишь продолжало накапливаться внутри. Тёмная магия на какое-то время притупила его, но вот её действие закончилось, и раздражительность словно по щелчку вернулась с удвоенной силой, с которой Бэкхён ничего не мог поделать. Разве что опять что-нибудь уничтожить. Сехун вскидывает удивленный взгляд, и его карандаш так и замирает над картой поля. — Ты встал не с той ноги? — выпрямляясь, спрашивает он, делая неожиданный шаг вперёд. — А ведь пока ворочался в складках одеяла, был самой любезностью, — добавляет чуть тише, смотря на Бэкхёна с насмешкой. А тот тушуется, чувствуя, как вспыхивают кончики ушей от того, с какой интонацией это произносит Сехун. С каким явным и неуместным подтекстом. Немудрено, что половина команды расплывается в хищных ухмылках, набрасываясь на новую сплетню, как на свежую кость. — Сехун, — Бэкхён хмурится, чувствуя себя не комфортно под всеми этими изучающими взглядами. — Будь аккуратнее в выражениях, хорошо? Не стоит играть с огнём. — Если огонь — это ты, то может предложишь нам вообще не пересекаться? Ведь огню и льду на одной арене не место, — Сехун прикусывает кончик карандаша, рассматривая лицо Бэкхёна со скрупулёзностью ювелира. — А хотя, знаешь, мне нравится, когда ты начинаешь заводиться. Бэкхён не отступает назад, хотя очень хочется, потому что ещё чуть-чуть и он упрётся носом в мягкий спортивный свитер Сехуна. Вместо этого он вскидывает голову и, блеснув глазами, бросает отрывисто, как пощёчину: — От ярости. — Разумеется. Сехун присаживается обратно и, разгладив макет, приглашает команду подойти. Он молниеносно переключается с игривого настроя на серьёзный командный тон, чтобы лучше скоординировать игру. А вот Бэкхён все оставшееся время зависает, думая только о том, что это сейчас было такое. И пусть он уверен, что Сехун просто в очередной раз проверял его, наугад тыкая в разные болезненные места, чтобы узнать, где у Бэкхёна ахиллесова пята. Ему всё равно трудно воспринимать секундный флирт Сехуна, как игру на публику. Потому что с Чанёлем он привык к тому, что флирт никогда не бывает без подтекста. Что он никогда не бывает без определенного желания. И если с Сехуном это тоже так, то тогда… — Бэкхён. Сехун выглядит донельзя строгим, когда отрывается от чертежа. — Соберись, пожалуйста, мы так-то за кубок года играем. И в этом тоне Сехуна слышится так много невысказанных упрёков в сторону чужой отвлеченности, что Бэкхён возмущенно открывает рот и, колко исправив: — Не мы, а ты,  … тут же прикусывает язык. Потому что Сехун вдруг меняется в лице, понимающе хмыкнув, и, резко встав из-за стола, смотрит не на Бёна, а куда-то вглубь него. И это пугает. То, что Сехун читает его с листа, что видит гораздо глубже, чем Бэкхён хотел бы ему показать, что знает о нём больше, чем Бён знает о себе, и, кажется, даже понимает его лучше, чем Бэкхён способен понять сам себя. И создаётся ощущение, как будто он больше не Бэкхён вовсе, а лишь какая-то подделка, умелая копия с оригинала для О Сехуна и его игры. И это напрягает. Сильнее, чем что-либо ещё. — Пошли со мной, — с несвойственной мягкостью в голосе говорит капитан команды, закидывая руку бывшему ловцу на плечо так, чтобы у того не было возможности воспротивиться. И Бэкхён сдаётся. Он подумает о влиянии Сехуна как-нибудь в другой раз. Когда тот будет на достаточном расстоянии, чтобы не путать мысли. Когда Сехун оставит свой надзор. Проблема в том, что Бэкхён ещё не знает: Сехун никогда никого не оставляет без присмотра.

***

Сехун не уходит далеко. Просто сворачивает за трибуны, где шум перебивает магический заслон и пахнет только снегом. И тут же откидывается спиной на крепкие балки, прикрывая глаза. А Бэкхён отмечает, что когда Сехун не играет на публику коронованного принца, он выглядит довольно уставшим, а ещё каким-то совсем неопасным. И он не понимает, почему Сехун имеет над всем Хогвартсом такую огромную власть, когда на деле он самый обычный мальчишка, каких в Хогвартсе куча курсов. Но больше всего Бэкхёна интересует, почему Сехун имеет такое огромное влияние над ним, и как это у него так умело получается держать Бэкхёна на коротком поводке, и, давая мнимую свободу, на самом деле контролировать каждый его шаг. Бэкхёна это напрягает, но он готов потерпеть, если это поможет ему стать сильнее. Пускай Сехун думает, что контролирует всё, чем желает управлять. Бэкхён ещё отвоюет своё. — Так ты хочешь играть, — смотря на хмурое небо, без предисловия начинает Сехун, ежась от зимней стужи. В его голосе лишь скупое, холодно-серое утверждение, лишенное и толики вопроса. Бэкхён не видит смысла увиливать от ответа и поэтому, выдохнув клочок морозного воздуха, отвечает, поворачиваясь к Сехуну лицом. — Хочу. — Ловцом? — Да. — Сильно? — Очень. Сехун хмыкает уголком губ, опираясь спиной на внешние подпорки трибун. И больше ничего не говорит. Только думает. И будь Бэкхён легементом, он бы душу продал за то, чтобы узнать: о чём именно. Снова начавшийся снег большими хлопьями осыпается с серого неба. Сегодня погода как никогда отвратная для игры. Потому что мокрый снег липнет к одежде, забираясь под ткань, и, Бэкхён знает, завтра половина курса начнёт кашлять. В попытке отвлечься от навязчивых мыслей, Бэкхён в полной тишине переводит взгляд на капитана команды и неосознанно отмечает, что расслабленный Сехун, выдыхающий воздух клочками пара, выглядит довольно неправдоподобно. — Я подумаю, — словно почувствовав чужой взгляд кожей, наконец отвечает ловец и, оторвавшись от подпорки, собирается вернуться на поле. Бэкхёну бы тоже поспешить на трибуны, иначе сейчас ученики займут все вакантные места, и придётся жаться на галёрке, дрожа от пробирающего сурового ветра, но вместо этого он вдруг говорит, не успев себя одернуть: — И это всё? Как будто ждал чего-то большего. Сехун тормозит. Холодный ветер бьёт его в спину. Но он терпеливо ждёт, пока Бэкхён нерешительно подойдёт ближе, с каждым шагом переступая через себя. Хорошо, что Бэкхёну не видно довольного блеска в чужих глазах и мельком брошенную ухмылку. Пускай Бэкхён думает, что догадался о его планах. Сехун никому не позволит забрать свою власть. Он ждёт, пока Бэкхён подойдёт достаточно близко для того, чтобы можно было перейти на полушёпот, и только потом разворачивается, смотря в чужие глаза, чтобы попытаться увидеть там то, что ему нужно. Но… Но ничего там не видит. Просто потому что между ними невидимая стена. Стена непонимания, отторжения и бесконечного необъяснимого влечения. Круговерть лжи и путаница в том: 1.кто кого использует 2.как часто 3. и насколько умело. А ещё между ними искрится. Так сильно, что игнорировать это нет никаких сил. С Чанёлем было гораздо понятнее и спокойнее. Бэкхён Чанёля любил. А Сехун ему даже не нравится. Так в чём же дело? — Прошу, не делай так больше, — шепчет Бэкхён, делая шаг вперед. Их не увидят, Бэкхён знает. Но от чужой близости почему-то страшно становится так, что пальцы сводит. — Не делать чего? Сехун играет. Шепчет сладко и с ленцой, а смотрит прямо в душу неотрывно, как будто сканирует чужую изнанку. Бэкхёну бы тоже понять, что за душой у слизеринского принца, да только в чужих глазах ничего. Ничего, кроме льда. — Не надо флиртовать со мной, ладно? — вскидывая голову, серьезно говорит Бэкхён. И в голосе его едва ли не угроза. — Ты прекрасно знаешь, как это выглядит со стороны. Сехун вдруг улыбается, проводя кончиками пальцев по чужой скуле. И говорит то, от чего кровь в венах стынет. — Знаю, — шепчет, наклоняясь так, что чуть было не сталкивается с Бэкхёном носами.— Но теперь едва ли я смогу удержаться.

***

Игра начинается без заминок. Но в связи с погодными условиями растягивается на долгие часы. Ловцы в низких облаках, похожих на густой туман, не могут найти снитч, а охотники вынуждены играть совсем низко к земле, потому что на высоте десяти метров снег моментально облепляет хвост метлы, мешая игре. Бэкхёну удаётся урвать себе на нижних трибунах вакантное местечко, и в итоге он оказывается зажат между двумя высокими выпускниками, защищающими его от порывов ветра. Когда игра уже было подходит к логическому концу, Сокхёна вдруг сбивают с метлы откуда ни возьмись появившиеся бладжеры. И Слизерин лишается вратаря. Лухан, ведущий игру, в рупор объявляет, что так как у Слизерина в списках нет запасного игрока, игра должна быть закончена с текущим счётом, но Сехун вдруг выкрикивает командное: — Нет. И, подлетев к Чонину, говорит.  — Продолжайте играть. А после вдруг резко пикирует вниз. И Бэкхён испуганно выдыхает клочок морозного воздуха, когда распаленный игрой Сехун замирает прямо у него перед носом, в руки бросая шлем. — А вот и твой шанс, — на выдохе говорит Сехун. Вот только Бэкхён не торопится. Он вопросительно изгибает бровь, чувствуя, как на него снова устремляются все взгляды. И только после отвечает, хмурясь. — Сехун, я ловец, я не умею стоять на воротах. — Ну на метле то ты держаться умеешь, верно? Просто помаячь там, чтобы игру не прервали. Ты же знаешь, что я хочу выиграть. Мы хотим. В словах Сехуна подтекст. Кричащий и вдруг оглушающий. Шанс? Шанс Бэкхёна на что? Неужели… У Бэкхёна в голове обычно много-много мыслей и тут резко раз… и ни одной. Только завывающий ветер и кровь, стучащая в ушах. И сплошное неверие в то, что Сехун ему способен уступить. Ловец собирается отлететь, но Бён резко перехватывает его за плотный свитер, чувствуя, как пальцы путаются в крупной вязке, и, не рассчитав, притягивает обратно слишком близко. Он слышит, как вокруг начинают ползти шепотки. Но смотрит Сехуну глаза в глаза, чувствуя его сбитое дыхание на своих щеках, и жар, исходящий от тела, и шепчет в чужие губы по слогам: — Но ведь я не смогу. — Неужели для великого Бёна есть что-то сверх его возможностей, — в тон ему шепчет Сехун, и на губах его вдруг появляется ухмылка. А потом он неожиданно наклоняется ещё ближе, так, что его дыхание опаляет Бэкхёну ухо. Теперь точно поползут слухи. Бэкхён с ужасом понимает, что поползут. А Сехуну, кажется, это даже на руку. — Докажи мне, что я не зря дал тебе значок змеи. Сехун говорит это и резко отстраняется, взмывая в воздух, как стрела. А Бэкхён, нацепив шлем, хватает свою любимую метлу и, перепрыгнув через край трибун, направляется прямо к воротам. Игру они, конечно же, выигрывают, хотя и не из-за Бэкхёна вовсе, и даже несмотря на то, что снитч ловит Чондэ. Нелегальная замена игроков на какое-то время у Лухана вызывает вопросы. Он удаляется на время вместе с судьями, решая, стоит ли присуждать Слизерину победу, если они нарушили правило замены игроков. Но то ли это нарушение не кажется слишком критичным, то ли Сехун умудряется проскользнуть к ним в палату и умело подкупить Лухана чем-то значимым. Да только победу отдают Слизерину, несмотря на праведный гнев Когтевранцев, считающих такую победу обесценившей саму игру. Они так сильно злятся, что после окончания игры разгневанный Минсок влетает прямо в мужскую раздевалку Слизерина и, замерев на пороге, бросает: — Да какого чёрта! — стукая метлой о пол. — Что такое? — спрашивает Тао, хитро улыбнувшись. — Не нравится чувствовать горечь поражения, неудачники? — Нам не нравится твоя довольная гримаса ликования, Тао, — бросает Чондэ, проскальзывая следом. — Вы же тут все понимаете, что выиграли нечестно. — Мы набрали больше баллов, — развернувшись, спокойно бросает Сехун, стягивая с себя насквозь мокрый свитер. — Так что не вижу причин для вашей ярости. Просто смиритесь с поражением и попробуйте отыграть свою запятнанную репутацию на матче с Пуффендуем. — Да как ты смеешь, — обычно спокойный Минсок вдруг заводится не на шутку. Сидящий на скамейке Бэкхён отмечает, что впервые видит его в таком агрессивном состоянии. — Вы выиграли, потому что подкупили судей своей лестью. Все знают, что вы нарушили правило замены. Бэкхён не был внесён в список команды, когда вы сделали замену. Он не был игроком вашего факультета! Бэкхён тяжело вздыхает, устало откидываясь на металлические шкафчики позади. Он знает, что Минсок прав. Все знают. Но никто из Слизеринцев не хочет этого признать. — Что ж, мы учтём этот момент, — доставая список из бокового кармана сумки, говорит Чонин, и смело делает шаг к разъяренному Минсоку. — Смотри, — и он, положив листок на коленку, быстро вписывает чужое имя магическими чернилами восьмым номером, а потом, довольно усмехнувшись, отдаёт его Минсоку, смотря на того сверху вниз. — Теперь всё по-гриффиндорски честно. Ты доволен, великий праведник? — И это, по–твоему, смешно? — выгнув бровь, спрашивает Минсок, комкая листок. — Вести себя так подло это смешно, да? Понимаешь ли ты, что мы тоже готовились к этому матчу, и у нас тоже были планы на кубок года. Мы не меньше вас тренировались, — Минсок говорит всё это, с немым бешенством смотря в глаза Каю. — А вы просто взяли и схитрили! Бэкхён собирается встать. В нём вдруг эта под кожу въевшаяся жажда справедливости восстаёт с огромной силой. Ему хочется прямо сейчас аннулировать себя, как участника и признать поражение. Потому что это честно. И плевать, что иногда честность делает больно. Но его останавливает Сехун. Он кладёт руку на плечо и сжимает. Бэкхён поднимает на него взгляд и видит, что О смотрит спокойно, но предупреждающе. А его пальцы сжимаются чуть сильнее. Бэкхён не боится Сехуна. Но сегодня, почему-то, даёт слабину и подчиняется. Опять. Замирает послушной куклой рядом и, когда Сехун притягивает его ближе, чувствует размеренный стук чужого сердца. Бэкхён ловит косой взгляд Лухана. И содрогается. Кажется, что если бы не было тут посторонних глаз, тот убил бы его на месте. Так испепеляюще он смотрит. Чонин поднимает взгляд и прокашливается. А потом наклоняется к Минсоку, строя на губах нахальную усмешку. — Помнится, недавно на тренировке ты сказал мне, что я всего лишь паршивая змея, которая своим ядом других травит, а теперь ты просишь у меня справедливости, серьезно? Думаешь, я изменю своё поведение после твоих жарких, пламенных слов? Мне вас не жаль. А особенно тебя, — Чонин ловит взгляд Минсока, и пару секунд они немигающе ведут борьбу взглядами. — Потому что ты должен усвоить урок. Не всегда всё будет по-твоему. Не всегда честность будет идти на пользу. Минсок хмурится, сжимая древко метлы сильнее. И на дне его глаз загорается что-то такое, что заставляет холодок пробежать по позвонкам. Что-то тёмно-красное, густое, опасное и нечеловеческое. Но он пересиливает себя. Выдыхает воздух медленно, словно воду, и, обернувшись на брата, просит: — Тэн, хоть ты скажи им, что они неправы. Вот только слизеринец напрягается, моментально бросая покорный взгляд на Сехуна. И в его глазах столько преданности отражается в эту секунду главной гадюке Хогвартса, что у Минсока сердце кровью обливается от того, кого брат избрал себе в идолы. — Я согласен с Чонином, — наконец говорит Тэн, смотря на Минсока холодно. Будто они друг другу совсем чужие люди. И подзадориваемый яростью Минсок напрягается. Сперва взгляд его темнеет, а брови сходятся к переносице. И вся любовь к Тэну заменяется холодной расчётливостью, когда он, отодвинув Чонина, становится напротив младшего брата. А в голосе его появляется несвойственная хрипотца, которая отчего-то заставляет Тэна побледнеть на пару оттенков, а Лухана насторожиться. — Тэн, — делая шаг ближе, начинает Минсок. И в глазах его появляется опасный алый отблеск. — Я бы не хотел выносить на показ наши семейные дела здесь и сейчас, но ты не оставляешь мне выбора. Я считаю, что ты должен немедленно прекратить водиться с лже-элитой, потому что она очень плохо на тебя влияет. Лухан, стоящий чуть поодаль, незаметно тянет руку к палочке, чтобы суметь вовремя охладить пыл двух вейл, противостояние которых может очень плохо кончиться. Потому что он единственный знает, насколько Минсок может быть опасен в неконтролируемом гневе. Вот только Тэн хищно ощетинивается. И всё принимает совсем другой оборот. — Хватит постоянно указывать мне, как жить, Минсок! — делая резкий шаг вперёд, кричит Ким, тыкая пальцем в грудь. — Я больше не собираюсь тебя слушать. Мне уже поперёк горла твоя опека сидит, и, да простит меня Мерлин, я устал держать правду в себе. Мы не братья, Минсок. Никогда ими не были. Я не такой, как ты. И никогда таким не стану. Ты приёмный, понятно? — Но как же… — Я скрывал от тебя это, потому что отец запрещал рассказывать. Но я и так почти десять лет терпел твой ненавистный надзор, и я устал, понятно? Устал от тебя. Так что хватит меня опекать и говорить, как будет лучше. Разве ты знаешь, как сделать что-то лучше, если от тебя отказались собственные родители! Минсок чувствует, как все слова застревают в горе, и только глубокое потрясение не даёт ему почувствовать, как внутри всё в одночасье трещит и ломается. Как все его мечты об идеальной и дружной семье вдруг разрывает своими когтистыми лапами действительность. — Ты мне не нужен, Минсок. Ты никому из моей семьи не нужен со своей чёртовой опекой! Тэн вытирает горючие слёзы рукой и, толкнув Минсока в грудь, убегает на выход. Обе команды в полном молчании выходят следом, чувствуя себя неловко от того, что стали свидетелями подобной семейной драмы. Минсок же, оставшись один, обессиленно присаживается на лавочку, горбя спину, и пальцами зарывается в приглаженные волосы. Он сжимает их у корней крепко-крепко, чтобы физической болью перебить душевную. Ту, что от чёрной дыры, образующейся внутри, начинает всасывать в себя всё подряд. И ему приходится приложить массу усилий для того, чтобы не поддаться чувствам и сдержать бушующего в себе зверя. Чтобы не дать вейле вырваться на свободу, когда очень хочется. — Да уж, — наклонившись, на ухо шепчет Чонин. Единственный, кто остался в палатке помимо когтевранца. — А ведь по сравнению с тобой я настоящий ангел. Здорово, конечно, ты брата со Слизерина вытащить пытался, а он тебя так, прямо по больному, да без подготовки. Наверное, совсем не сладко? Минсок вскидывает голову и испепеляет Чонина обиженным, яростным взглядом, полным лютой ненависти. — Да пошёл ты, — выплёвывает Минсок, чувствуя, как слёзы обжигают щёки. — Лишь бы упиться чужой болью. Он ловит взгляд Чонина. Неотрывный, сканирующий, нахальный и удовлетворенный. — Ты жалок, Ким Минсок, мне нечем упиваться. Выдыхает Чонин ему в лицо и ухмыляется краешком губы. А Минсок вдруг вскакивает, рукой властно впечатывая Чонина в стену. — Послушай внимательно, Кай — вдруг почти рычит Минсок. И его глаза в одно мгновение становятся ярко-алыми. Такими опасными, такими дикими и хищными, что становится дурно. Чонин сглатывает вязкую слюну и чувствует, как от страха холодеют кончики пальцев, когда он замечает, как при ответной ухмылке у Минсока удлиняются клыки. Староста Когтеврана, оказывается, не человек — и конкретно этот факт сейчас Чонина сильно напрягает. — Не приближайся ко мне, ясно? Даже не дыши в мою сторону. — Минсок говорит вкрадчивым шёпотом, но с каким-то совершенно странным акцентом. Чонину кажется удивительным, что он вообще разбирает слова. — Ты меня не знаешь. Настоящего меня. Ты не знаешь, через что я прошёл в своей жизни, чтобы стать тем, кем я стал. Тебе такая агония даже в страшных кошмарах не снилась, понятно? — продолжает Ким, смотря в глаза гипнотически. — Пока ты просто строил из себя дамского угодника и язву, я каждый чёртов день умудрялся сживаться со своей сущностью, следить за братом, управлять факультетом и своей командой по квиддичу. А чего добился ты? Ненависти и неприязни со стороны окружающих? Почетного места в элите? Скажи мне, Кай, ты хоть чего-нибудь по-настоящему важного добился? Тебе, я вижу, плевать на семейные ценности. Но у меня до недавнего времени была семья. И я любил её! — Минсок с таким отчаянием говорит последнюю фразу Каю в лицо, что у того от боли сжимается сердце. И всё же его самолюбие очень сильно задевают слова Минсока о том, что он ничего не добился. Прав ли был тогда Бэкхён, когда сказал, что Сехун легко сможет найти ему замену? И в свите ли действительно дело? Минсок успокаивается, и цвет его глаз приходит в норму. Он отпускает Чонина, который не сразу отлипает от шкафчиков, всё ещё чувствуя страх перед Минсоком. Новую грань которого он после стольких лет открыл только сегодня. А тот разворачивается и, бросив: — Чтобы о том, что только что видел, никому ни слова Выходит из раздевалки.

***

Исин незаметно отделяется от друзей и, прошмыгнув между двумя узкими рядами домов, оказывается в затенённом проулке. В груди невольно поселяется страх, когда он видит сгусток чёрного дыма, возникший прямо перед лицом, а спустя секунду трое пожирателей смерти появляются рядом с ним. — Ну здравствуй, Чжан Исин, — снимая маску, с мерзкой улыбкой говорит высокий мужчина со шрамом на лице. — Долго же ты бегал от нас, непослушный мальчишка. Не устал скрываться? Исин невольно сильнее стискивает кулаки, но головы не опускает, как обычно велено. Потому что он не испытывает трепетного страха. Больше не испытвает. Он вырос из того возраста, когда пожиратели смерти имели над ним власть и вили из него верёвки, прогибали, заставляя подчиняться. Когда они шантажировали его, когда играли, как с мальчишкой, когда у них ещё было, что у него отобрать. — Я больше не работаю на вас, — шипит Исин, яростно сверкая потемневшими глазами. — Мне уже не двенадцать, чтобы бояться вас и подчиняться любому приказу. В прошлый раз я ясно дал понять, что больше не стану путаться с такими ПСами, как вы. — Вот оно что? — хмыкает пожиратель. — А тебя не смущает тот факт, что ты такой же! — вдруг помрачнев, бросает мужчина, хватая Исина за руку. Он насильно закатывает рукав, пережимая чужое запястье и, поднеся кончик палочки к чужому предплечью, шепчет. — Посмотри. Но Исин отворачивается, жмуря глаза. — Посмотри сюда, говорю! — он резко хватает Исина за шею и, больно сдавив, наклоняет его голову к руке. — Что это, Исин? Скажи мне. Что это? Но пуффендуец упорно стискивает зубы вместе. — Какой строптивый, — бросает кто-то, привалившись к стене. — Скажи мне что это, маленькая дрянь! И давит. Давит не столько физически, сколько морально. Пережимает волю холодными пальцами, заставляя вглядеться в себя, в свою ложь и ошибки, которые он несёт не по своей воле. И он прогибается. Не из-за страха или ужаса, охватывающего конечности, а из-за той кричащей безысходности, поселившейся в сердце. И он выдыхает на полушёпоте, как будто это смягчит болезненную истину. — Метка. Такая же грязно-чёрная, на левом предплечье. Омерзительная часть его самого, от которой не отречься, не уничтожить, потому что она въелась глубоко под кожу. — Умница. Как пощёчина. И холодные пальцы на шее, словно невидимый ошейник. — Посмотри внимательнее и пойми наконец, ты такой же, как мы! И ты будешь делать то, что мы тебе прикажем, а иначе умрёшь. Исин брезгливо выдергивает руку, распрямляя рукав. — Я не боюсь смерти, — выплёвывает он в чужое лицо, когда пожиратель отпускает его. — Из-за вас мне теперь нечего терять! У меня нет ни семьи, ни дома. Мне просто жаль, что я приму её от рук таких мерзавцев, как вы. — Ты торопишь события, — опять вмешивается другой пожиратель, подходя ближе. На нём маска. И Исин не может разглядеть его лица. — У нас для тебя есть задание. И прежде, чем отказаться, послушай меня внимательно. Если ты не выполнишь его, то пострадаешь не ты. О нет… убить тебя было бы слишком легко и неинтересно. Я знаю, что ты не дорожишь своей жизнью. Поэтому, если ты не выполнишь указания, то мы натравим наших лучших головорезов на Криса, потому что он такой же вшивый предатель Лорда, как ты, и не заслуживает прощения. Потом на милого и дорогого тебе Лухана, который даже не знает о том, что ты носишь метку. Потом выкрадем и уничтожим пасынка Бёна, этого неженку Бэкхёна, отец которого сказал, что для него есть только один вид власти, его собственная. Тебе будет мало этой крови, которая прольётся из-за тебя? Тогда мы нападём на Минсока, подкараулим Чунмена. А когда все, кто тебе был дорог, окажутся мертвы, мы приступим к долгим пыткам. И тогда ты станешь молить нас о смерти, потому что она покажется тебе единственным избавлением. А теперь я задам тебе этот вопрос снова. Ты … будешь послушным мальчиком? — Юнги, — побледнев, шепчет Исин, в ужасе делая шаг назад. Тот скидывает капюшон, снимая маску.И Исин отмечает, что он ни капли не изменился за два года. — Привет, Звёздочка, — говорит он и улыбается. — Знаешь, пришлось даже оторваться от занятий, чтобы встретиться с тобой. Мне сказали, что кроме меня никто из пожирателей уже над тобой не властен. — Юнги, прошу… — Ты можешь даже умолять меня, милый, но это не подействует. Ты сильнее других пожирателей, но ты безволен передо мной, поскольку один раз, по доброте своей душевной доверившись мне, ты заключил со мной сделку. И теперь ты полностью в моей власти. — Юнги, но мы же… — Не дави на жалость, ты же знаешь, что со мной не прокатит. Нам надо, чтобы ты добыл одну вещь. Очень ценную. Достань медальон обращения, который хранится у кого-то из учеников, и принеси нам в условленный срок, понятно? — Что делает этот медальон? — спрашивает Исин, наперёд зная, что ему не ответят. Для других пожирателей он не больше, чем нежелательный элемент в их идеальной иерархии, и если б можно было, они давно избавились от него. Проблема всегда стояла в том, что у Исина был покровитель. И прямо сейчас этот покровитель требовал плату за чужое спокойствие. И, на самом деле, что бы Исин ни испытывал к Юнги, он не мог отрицать того факта, что этой своей частичкой светлой жизни он был обязан именно Мину, так как его слово в кругу четырёх самых влиятельных семей имело больший вес. Мин Юнги был элитой. И Исин был у него под крылом. Это давало свои плюсы, до поры, до времени. — Какая тебе разница, — небрежно кидает Мин, когда приближается. — Просто знай, что этот медальон принесёт Тёмному Лорду большую радость. Так что добудь его любой ценой, даже если из-за него придётся кого-нибудь убить. — Хорошо. Исин уже было разворачивается, чтобы поскорее уйти, скинуть с себя эту проклятую ауру и выдохнуть, но Юнги вдруг тормозит его взглядом, который прожигает затылок. — А хотя знаешь, постой, — Юнги делает шаг вперёд, заставляя Исина развернуться. — Я не уверен, что ты не схитришь, звёздочка. Юнги молниеносно вытаскивает палочку и, направив её кончик прямо в чужое лицо, шепчет: — Так мне будет сподручнее, дружище, — Юнги хлопает его по плечу и, поднеся конец палочки к чужому горлу, шепчет на ухо. — Империо. Исин чувствует чужое горячее дыхание в шею, а потом, как дрожь от заклинания пробегает по его телу, распространяясь с головы до пят, и послушно прикрывает глаза, чтобы не видеть чужой довольной усмешки. — Ты можешь противиться этому, — продолжает шептать Юнги, чувствуя, как чужое тело то конвульсивно напрягается, то слабеет. — Через каких-то пять минут я всё равно получу над тобой полный контроль. — Почему я? — хрипит Исин, когда безвольно опускается на колени. — Потому что ты добрый, тихий и умный. А главное, потому что тебе все доверяют. Потому что никто никогда не подумает, что такое солнышко на самом деле послушный слуга Тёмного Лорда. Юнги улыбается. А через секунду на его месте остаётся лишь чёрное облачко дыма. Пожиратели безмолвно растворяются следом, не забыв одарить Исина презрительными ухмылками. И тогда Исин позволяет себе открыть глаза. В голове все мешается в какую-то кашу из событий, и мир перед глазами плывёт, как будто кто-то вдруг уменьшает резкость. А в затылке что-то навязчиво тянет. Исину уже приходилось бороться с империо, но в этот раз что-то идёт не так, потому он с остервенением трёт кольцо, до крови прокусывая губу, и молится всем известным Богам, чтобы Крис услышал его. Он чувствует, как Юнги безжалостно ломает заслон за заслоном в его голове, пробираясь всё ближе, постепенно захватывая разум. Исин знает, что не сможет долго сопротивляться, потому что Юнги сильнее, потому что Юнги обучил его всему, что могло бы помочь Исину против других пожирателей, но он умолчал о том, как ему спастись от него самого. — Крис, умоляю, ответь. Ты так нужен мне сейчас. — Исин, что случилось? — Слава Мерлину! Крис, слушай меня внимательно и не перебивай. Юнги добрался до меня. Он наложил империо. Я уже с трудом себя контролирую. Он приказал мне добыть медальон обращения любой ценой. Я не знаю, что это, но ты должен сделать всё, чтобы остановить меня. И если надо будет, пообещай, что ты… — Исин на секунду запинается, — что ты убьёшь меня. — О боже, Исин, — сглатывает Крис, чувствуя, как от сказанного холодеют пальцы. — Пообещай мне! Пообещай мне, что ты не позволишь мне отдать тёмному лорду то, что принесёт в мир войну, что повлечёт смерть тысяч невинных душ. Я не переживу этого. Прошу, пообещай! — Обещаю. — Прощай, Крис. Умоляю, спаси меня, если сможешь, а если нет, то убей. Но не позволь мне совершить самую страшную ошибку в жизни.  — Исин, — зовёт Крис. Но Исин чувствует резкую боль и почти тут же слышит голос Юнги в своей голове. — Ну что, сладкий, ты ведь будешь хорошим мальчиком? Исин вскидывает голову и тихо шепчет: — Буду.

***

Бэкхён не может пропустить колкость, когда застаёт хмурого Чонина около трибун. — Не смог удержаться и снова начал злословить? Как это на тебя похоже, — выплевывает он, одаривая своего одноклассника насмешливым взглядом. Чонин дёргается от чужого такого знакомого голоса и заметно мрачнеет, видя лениво привалившегося к стене Бэкхёна, который явно пришёл за тем, чтобы отыграться за утренний спектакль. Их неприязнь друг к другу постепенно переросла в какую-то совсем уж откровенную антипатию. Настолько ощутимую, что никто из учителей уж больше не хотел садить их вместе, потому что тогда напряжение, появляющееся между ними, распространялось на весь класс и мешало работе. Они ссорились везде, цеплялись друг к другу по малейшему поводу и не пропускали ни одного прокола. Непонятно было только что они стремились доказать друг другу, но каждый видел в глазах напротив вызов, который раззадоривал на борьбу. И даже Сехуну пришлось перекраивать своё расписание так, чтобы в одни дни больше времени уделять Чонину, а в другие Бэкхёну, чтобы избежать неловких пауз и злых, наполненных подавленной злостью взглядов. — А в тебе что, снова лев проснулся? — злится Чонин, смотря на Бэкхёна с неприязнью. — Так возвращайся обратно! — Видно, словесная перепалка была не в твою пользу, верно? Ты мне не по зубам, — передразнивает последнюю фразу Бэкхён. А Чонин чувствует, что заводится. Обычно он легко может усмирить в себе просыпающееся раздражение. Но произошедший разговор с Минсоком совершенно выбивает его из колеи. — Мне не по зубам, а вот мягкому Минсоку на зубок. Верно? Бэкхён усмехается нагло. И Чонин вспыхивает, словно спичка. Он вдруг хватает того за шкирку и, прошептав в лицо: — Доигрался Достаёт палочку. Взгляд Бэкхёна моментально темнеет. — Это дуэль? — почти шипит он, смотря на Чонина темнеющими глазами. — Да. Хотя я думал, ты честно не играешь, — рычит Кай, сжимая чужое плечо. — Только палочкой исподтишка и можешь, как последняя дрянь. Бэкхён напрягается и, высвободившись, отходит на пару шагов назад, вставая в нужную позу. Палочку из внутреннего кармана мантии он выхватывает так молниеносно, что кажется, будто он давно готовился к этому, и всё только искал повода, чтобы сорваться. Чонин хмыкает, вскидывая свою руку вверх. И довольно улыбается одними глазами, потому что и сам отмечает, что вот уже несколько дней с нетерпением ждал минуты, когда бы ему дали возможность уничтожить этого зазнавшегося паршивца. — На счёт три. — Один. Будь тут Сехун, он бы, закатив глаза, сказал, что они полные идиоты. Потому что на собственном опыте узнал, что нельзя устраивать дуэль в людном месте. Особенно там, где часто ходят учителя. — Два. Но эти двое сейчас так переполнены взаимной ненавистью, достигшей пика, что терпеть хотя бы до вечера у обоих нет ни малейшего желания. — Три! Но вместо столпа искр оба чувствуют, как болью сводит вытянутую руку. — Вы с ума сошли! — грозно говорит подбегающий профессор Хон, давая каждому по крепкому подзатыльнику. — Дуэль! Без правил! Посреди поля! А ну-ка оба марш в мой кабинет. — Он смотрит на учеников раздосадовано, как будто они подорвали его доверие и, покачав головой, кидает строже. — Теперь остаток вечера в качестве наказания будете чистить мои котлы. А если я ещё хоть раз увижу, что вы, молодые люди, собираетесь заниматься подобным, я выгоню вас из школы, понятно? Чонин поджимает губы, бросая на замершего в ожидании Бэкхёна взгляд, полный усталого смирения, и, словив такой же взгляд из-под чёлки в ответ, выдыхает покорно: — Понятно. — Ваши палочки, мальчики, — требует профессор, протягивая руку. И Бэкхён чувствует, как будто они оба становятся крайне беспомощными и беззащитными. — Отлично, — положив палочки в карман, повеселевшим голосом говорит профессор. — Удачного вечера.

***

Чонин уже полчаса орудует шпилькой, стараясь взломать замок. Этот назойливый скрежет металла о металл заставляет Бэкхёна каждый раз съеживаться, поджимая губы, пока он размышляет над тем, как же беспомощен маг без своей палочки. И как же это смешно, что без неё для мага даже на ключ закрытая дверь кажется непреодолимым препятствием. Бэкхён выдыхает протяжно, когда Чонин ломает очередную шпильку, и, устало положив голову на спинку дивана, прикрывает глаза. — Перестать, — тянет он, следя за безрезультатными попытками Чонина взломать дверь.– Она заперта. Чонин хмыкает, разворачиваясь полубоком. И, словив взгляд Бэкхёна, бросает: — Спасибо, мистер очевидность. А я-то и не заметил. Бён морщится от концентрации сарказма в чужом голосе и, поднявшись на ноги, направляется к устрашающе возвышающейся пирамиде котлов. — Что ж, чем раньше начнём, тем раньше закончим, — вслух выдыхает Бэкхён, закатывая рукава школьной рубашки. — Тем более, для магглов наверное это в порядке вещей, домывать за кем-то посуду. Думаю, ты легко справишься. Он чувствует взгляд повернувшегося Чонина лопатками. И по спине невольно пробегают мурашки. — Отсутствие палочки не остановит меня от дуэли, Бён, — выплёвывает Чонин, выпрямляясь. — Ещё пара таких выпадов и ни одна статья в магической конституции не помешает мне совершить убийство. — Планируешь провести пожизненный отпуск в Азкабане? — Знаешь, — Чонин прищуривается. — Это будет всяко разно лучше, чем позволить тебе продолжать унижать всех, кто не вознёс тебя до небес в своих глазах, — выплёвывает Чонин, смотря на Бэкхёна сверху вниз. — Унижать? — поражается Бэкхён, округляя глаза. — Да что ты вообще знаешь об унижениях! — выйдя из себя, кричит он. — Ты не знаешь, какого это, когда тебя, как безродную собаку травит твой собственный факультет, когда все смотрят на тебя искоса, когда отсаживаются, словно ты прокаженный, когда издеваются так мерзко низко, когда… — Бэкхён задыхается всем этим. И с него слетает показная маска наигранного бесстрастия, которую умело мастерил Сехун. Бэкхён срывается. Его горячительная натура, по природе не привыкшая к долгим периодам сдерживания эмоций, прорывается в одночасье и он вспыхивает, подначиваемый собственной душевной болью. — Разве ты когда-нибудь чувствовал, что тебе хочется удавиться, потому что не существует ни одного человека, который хотел бы помочь тебе. Когда ты один в этой чертовой вселенной! А когда замолкает, то с ужасом осознает, кому он только что рассказал самые болезненные воспоминания. Кому он открыл душу. Но когда он поднимает взгляд, он не видит в чужих глазах ни тени злорадства. Чонин смотрит на него так, как… … как будто прекрасно всё понимает — Сколько продолжались эти издевательства? — тихо спрашивает он. — Неделю, — говорит Бэкхён охрипшим голосом. — А теперь помножь свои чувства на целый год, — Чонин выдыхает и, прикрыв глаза, устало опускается на стул. А его голос, когда он начинает говорить, в этих холодных стенах звучит приглушённо. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я из обычной магглорожденной семьи. Я ведь первая грязнокровка на Слизерине за всю историю. Знаешь, как дорого мне это обошлось? Он делает небольшую паузу, позволяя Бэкхёну, затаив дыхание, присесть на диван. — Когда мне исполнилось одиннадцать, я жаждал магии не меньше, чем все остальные. Поступая в Хогвартс, я был чертовски взволнован и, попав в Слизерин, сразу же постарался стать отличным мальчишкой, частью факультета, в который меня определили. Мне всё шептали другие дети: мол, посмотрите, какой особенный, грязнокровка, а на Слизерине. А я не придавал значения этим словам. Откуда же мне было знать, что чистота крови здесь важнее всего. Я думал, что меня всё равно примут. Но этого не произошло… Ни через день, ни через месяц. Как только закрывалась дверь в гостиную, все стирали накладные улыбки, брошенные в мою сторону, и начиналась травля. О, ты не знаешь, что такое унижение, Бэкхён. Поверь мне, ты не знаешь. Детская травля, — вот, что такое твой застывший ад. Годичный бойкот, статус изгоя, — вот цена моему характеру и положению сейчас. Они не хотели, чтобы я был частью их факультета, они считали, что я… — … грязное пятно на белоснежной репутации, — шепчет Бэкхён, подходя ближе. Чонин удивлённо вскидывает одну бровь. — Знакомо, да? Мои одногодки шугали меня, как щенка, клали жаб в рюкзак, подливали зелья в сок, заколдовывали перья, бумагу, прятали учебники, разбрасывали невидимые кнопки по одеялу. Взрослые были прямолинейнее. Они в лицо говорили, что я отрепье, недостойное этой мантии. Они могли часами говорить мне гадости в лицо, доводя до слёз, шептать подробно о пытках, которые Салазар придумал для ничтожеств с такой грязной кровью, как у меня. Они делали это каждый чёртов день. И не было вокруг ни единого человечка, который бы хоть раз заступился за меня. Я в ночи писал письма родителям о хороших одноклассниках, о подарках и интересных уроках. Я врал им целый год. Писал о жизни, которой у меня никогда не было, просто потому что я не смел их подвести. И знаешь, у детей почти вышло вытравить меня с факультета. Ты говоришь, что та неделя была адской. У меня таким адским был весь первый год. После лета я уже не хотел возвращаться, но, встав себе на горло, собрался и поехал, пообещав, что не отступлюсь, раз начал. И тут вдруг появился Сехун. Он был всегда вообще-то, но весь первый год пытался прибрать к рукам власть. Подумать только, ему было одиннадцать, а он уже имел влияние над факультетом. Первый год он присматривался ко мне, искал что-то, и на втором курсе, прямо во время первого праздничного ужина он на глазах у всех протянул мне руку. Первый. Он не испугался, что за это его тоже причислят к изгоям. Прошло немного времени, и мы стали лучшими друзьями. И после всего этого ты думаешь, что Сехун мог бы променять меня? Я просто знаю, о чём говорю, Бэкхён. Бэкхён вздрагивает. Впервые, за их совместное проживание здесь Чонин называет его по имени. — Прости меня, — шепчет Бэкхён, поднимая раскаявшийся взгляд. — Я не знал. — Никто не знает, — хмыкает Чонин и смотрит в окно. А Бэкхён вдруг чувствует себя крайне паршиво. Как он мог кинуть Чонину в лицо «грязнокровка». Как он мог сказать ему это, не зная, насколько глубоки его шрамы. Не зная предыстории. — Мы последний курс. Многие мои сокурсники даже не помнят, что было на первом курсе. А младшие уже не знают этой истории. Я бы и тебе не стал рассказывать, но ты первый начал откровенничать. Чонин переводит взгляд и теперь смотрит Бэкхёну прямо в глаза. — Я ведь тоже перед тобой виноват, — продолжает он, хмыкая. — Не стоило вить из тебя верёвки, заставляя унижаться. Но кто же знал, что ты такой опасный игрок. На Гриффиндоре ты смотрелся не так внушительно. — На Гриффиндоре я был гриффиндорцем, — говорит Бэкхён и неожиданно грустно улыбается, меланхолично смотря в окно. — Там не от кого было защищаться. Там была одна большая и дружная семья. Точнее, так мне всегда казалось. Чонин хмыкает и вдруг, не успев себя остановить, мягко спрашивает интонацией Кенсу, которая въелась под кожу. — Ты скучаешь? Он ловит секундный взгляд Бэкхёна, пропитанный тёплой ностальгией перед тем, как тот, вздрогнув, как будто его поймали за чем-то зазорным, хмурится, натягивая маску бесстрастия. — Нет. Говорит он. И не Чонину убеждать его в том, насколько фальшиво звучит это «нет».

***

— Минсок, ты как? — аккуратно спрашивает Лухан. Но Минсок не отвечает. Сидит, смотря на падающие снежинки, и глубокая складка прорезает его лоб. Лухан неуверенно переминается с ноги на ногу на пороге, не решаясь подойти ближе. В пустующей комнате старост факультетов сейчас невероятно холодно, но Минсок сидит в одной рубашке. И Хань тяжело вздыхает, понимая, что тот ещё не до конца успокоился, если его тело продолжает выделять неконтролируемый жар. Он убеждается в этом, когда Минсок поворачивает голову, и в его ярко-алых глазах отражается глубокая-глубокая тоска. — Я раскрыл сущность перед Каем, — вдруг говорит он, опуская взгляд. Лицо Лухана бледнеет. — Что ты сделал? Минсок медленно отворачивает голову, выдыхая тяжело и с неохотой. — Он вывел меня из себя, и я не сдержался. Энергия переполнила меня. Слава богу, что я не обратился. — Надеюсь, ты загипнотизировал его? — спрашивает Лухан, присаживаясь ближе. Он всё ещё чувствует непреодолимый трепет перед чужой сущностью внутри, и, несмотря на то, что полностью уверен в своей безопасности, лёгкий страх заставляет его в последний миг одёрнуть руку от чужого напряженного плеча. Лухан помнит, что с вейлами бывает несладко. — Не подействовало. — Как это? Лухан удивленно приподнимает брови вверх и даже забывает о безопасной дистанции, передвигаясь ближе. Он знает, что гипноз Минсока невероятно сильный. Настолько, что он способен подчинить своей воле человека одним лишь звучанием своего голоса. И ему кажется невероятно странным, что на Чонина он мог не подействовать. — Я не знаю почему, но на нём не сработало, — выдыхает Минсок расстроено. — Наверное, я просто плохо сконцентрировался. Но Лухана это не убеждает. И поэтому ему очень хочется прямо сейчас сорваться с места и, перехватив Кая в коридоре, удостовериться, что тот действительно помнит о случившемся. Правда, с рождественской перепалки они так и не помирились. И поэтому откровенный разговор с Чонином придётся отложить на неопределенный срок. — Не думаю, что он кому-нибудь расскажет, — всё же говорит Лухан, чтобы приободрить. Вот только Минсок хмыкает и бесстрастно пожимает плечами. — Мне уже всё равно. После того, что мне сказал Тэн, осуждения других людей меня не смутят. Даже если все прознают о том, что я вейла. — Это он в сердцах сказал. Думаю, он сожалеет. — Сути сказанного это не меняет. Лухан, ты ведь не понимаешь, да? У меня нет семьи, — оборачиваясь, шепчет Минсок, сверкая алой радужкой. — От меня просто отказались, бросили, потому что я был испорченным, не таким, как обычные люди. А я даже не знал. Не удивительно, что Тэн до сих пор так и не обратился. Он обычный человек, в отличие от меня. — С какого возраста ты помнишь свою жизнь? — перебив, задумчиво спрашивает Лухан, вставая и подходя к окну. Что-то во всей этой истории с Тэном есть тёмное, недосказанное. Словно ему пытаются подсунуть пазлы из разных коллекций, выдавая их за одну. — Не знаю, какая разница? — Попробуй вспомнить, — резко развернувшись, требует Лухан, и в глазах у него мелькает догадка. — Скажи, какая у тебя была начальная школа? Минсок хмурится, закусывая губу — С кем ты дружил до того, как поступить в Хогвартс? Чем увлекался? Минсок прикрывает глаза, силясь вспомнить. Но видит перед глазами вместо воспоминаний лишь кристально белое полотно. И понимает, что ничего не помнит. Совершенно. — Я не помню, — с ужасом в голосе шепчет Минсок. — Я ничего не помню до Хогвартса! По лицу Лухана расползается улыбка победителя. — Значит, тебя заставили забыть — Да кому это нужно? — А вдруг. Слушай, давай достанем эликсир забытых воспоминаний? Он хранится у мистера Хона, я точно знаю. Лухан резко поднимается и, поправив мантию, быстрым шагом направляется к двери, а Минсок, испуганно соскочив со стола, вдруг шепчет: — А что, если там что-то серьезное? Вдруг мне действительно не надо это знать? На минуту в комнате воцаряется напряженная тишина. — Ты можешь не пить, — наконец, отвечает Лухан, делая шаг вперёд. — Но тогда ты никогда не узнаешь, что такого серьезного произошло в детстве, если тебя заставили это забыть.