casus belli

Чанёль не знает, почему именно это утро начинается не так, как обычно. Он просыпается в шесть, когда позднее зимнее солнце ещё даже не собирается вставать, и, лежа в кровати, невидящим взором уставляется в потолок. Потому что чувствует, как сердце в этой предрассветной тишине часто-часто стучит где-то в горле, а перед глазами всё ещё стоит чужой оскал из внезапно посетившего кошмара. Первого кошмара за очень долгое время. Он аккуратно ведёт затёкшими руками по шее, потому что всё ещё чувствует фантомное прикосновение скользкой змеи, которая во сне его душила. И наслаждалась тем, как Чанёль захлёбывался слюной, пока напротив сидящий Бэкхён просто меланхолично помешивал вином в бокале. И, наверное, Чанёля в кошмаре наличие змеи, которой на парлсинтанге Бэкхён транслировал свои желания, испугало не так сильно, как чужой неотрывно сканирующий взгляд: преисполненный торжеством и предвкушением. Чанёль растирает шею до красных пятен и, выдохнув, поворачивает тяжёлую голову в сторону соседней пустующей кровати. Кровати Бэкхёна. Чанёль разочарованно прикрывает глаза, потому что только сейчас понимает, что вот уже несколько дней бессознательно делает одно и то же каждое утро: поворачивает голову в сторону и надеется, что вместо аккуратно заправленного одеяла увидит чужую растрёпанную макушку и мелко вздрагивающие во сне ресницы. И с облегчением выдохнет, признав, что всё произошедшее между ними было кошмаром. Но этого не происходит. Чанёль каждый день видит, как всё больше и больше Бэкхён вливается в новый коллектив, и как всё ближе он приближается к сехуновой элите. От этого какой-то внутренний тревожный колокольчик подаёт в голове навязчивый звон, как будто о чём-то предупреждая. И если раньше от этого звона можно было просто отмахнуться, то сегодня он впервые трансформировался в кошмар, и это означало, что нужно начать что-то делать, пока не стало слишком поздно. Чанёль отбрасывает одеяло, собираясь встать с кровати, чтобы одеться, а потом погулять в тишине по спящему замку, и, наконец, подумать о том, что ему делать, когда вдруг слышит, как дверь в спальню мальчиков несильно скрепит, впуская в комнату тихого Кенсу. Чанёль хмурится, так и застывая в неудобной позе. Потому что одежда на прилежном Кенсу до неприличия мятая, пуговицы на скорую руку явно не все застёгнуты на верные дырки, и даже мантия как-то странно косится с одного плеча, как будто Кенсу даже не смотрел в зеркало, когда её надевал. Он сонно трёт глаза, сбрасывая прямо на пол свою тяжёлую сумку с учебниками, и не надо быть гением, чтобы догадаться: Кенсу сегодня здесь не ночевал. Более того, Чанёль понимает, что тот, кажется, вообще ещё не ложился. И тогда странно, почему настолько уставший человек выглядит так довольно. Потому что, несмотря на всю вымотанность, Кенсу улыбается уголками губ необычайно удовлетворённо и, наступая на задники дорогих туфель, сейчас, кажется, даже не думает, что мог их как-то испортить. — Где ты был? Скрестив руки на груди, строго выдыхает Чанёль. Кенсу испуганно оборачивается, явно пойманный врасплох. И в его глазах отражается до того неподдельный ужас, когда он громко сглатывает слюну и, чуть ссутулив плечи, замирает около двери, что кажется, будто Чанёль подошёл вплотную к чему-то очень тайному. Чанёль это чувствует. И какая-то холодная рука внутри вдруг сжимает сердце. Потому что Кенсу смотрит испуганно. И это совсем не тот взгляд, который бы Чанёлю хотелось видеть. Ведь он уже успел понять, к чему приводят серьёзные секреты между близкими людьми. И не сказать, что этот опыт был очень удачным. Как бы то ни было, Кенсу сейчас совсем не выглядит начальником положения. И между ними повисает неприятное молчание. — Кенсу? — взгляд Чанёля тяжелеет. — Что происходит? Тот, наконец, берёт себя в руки. Отмирает и, сумев даже выдавить улыбку, быстро подходит к шкафу с одеждой, через плечо бросая: — Я просто зачитался. И это звучит до того неубедительно, что не ведётся даже доверчивый Чанёль. — Зачитался? И что же ты читал? — хмыкает тот, прищуриваясь в темноте. — Документальные статьи к моему докладу на послезавтра, — невнятно выпаливает Кенсу, найдя чистую рубашку. И, развернувшись, мимо чужой кровати проносится в ванную. А Чанёль, подавшись вперёд, успевает уловить шлейф какого-то отдалённо знакомого парфюма, который впитался в чужие волосы и кожу, и, нахмурившись, ещё сильнее прищуривает глаза, потому что, когда Кенсу поворачивается другим боком, чтобы открыть дверь в ванную, он успевает разглядеть на чужой шее темнеющий след от укуса. Глаза у Чанёля распахиваются. И он трясёт головой, потому что метка на чужой шее кажется ему полнейшей дикостью, но какое-то странное напряжение в теле не спадает. Он прислушивается, как меняется напор воды, как потом Кенсу шлёпает босиком по плитке и даже как застёгивает молнию на боковой стороне мантии. А когда все звуки стихают, Чанёль напряженно впивается взглядом в дверь, потому что боится, что сейчас Кенсу выйдет и скажет, что, мол, их ждёт серьёзный разговор. Но когда дверь распахивается, и Кенсу возвращается обратно. Он уже выглядит так же, как всегда. Очки без единой пылинки, аккуратно причёсанные ещё чуть влажные волосы, и мантия без складок. И пахнет он, когда присаживается на кровать перед хмурым Чанёлем, только Кенсу, и ничем больше. Но Чанёль всё ещё не уверен, что может верить своим глазам, и он пробует снова, интересуясь: — Кенсу, скажи мне честно, где ты был? — Я же уже ответил, — устало начинает Кенсу, смотря на Чанёля снисходительно, как на маленького ребёнка. — Засиделся в библиотеке. Но только Чанёлю не очень верится. Слишком отчётливо ему врезался в память переполненный испугом взгляд, когда Кенсу понял, что его поймали за чем-то неправильным. Поэтому Чанёль, прищурившись, аккуратно касается пальцами чужой шеи, чуть поворачивая голову, чтобы разглядеть тот странный след, но натыкается взглядом на кристальное ни-че-го. Шея у Кенсу чистая, без каких-либо отметок и подозрительных следов. И Чанёль облегчённо опускает плечи, понимая, что, видимо, ему и правда показалось. Кенсу улыбается, тормоша чужие волосы у корней. А потом с лёгкой грустью в голосе спрашивает: — Уже не веришь даже мне? Чанёль пристыженно опускает глаза, выдыхая едва слышное: — Прости. Ему вдруг действительно совестно становится за то, что он позволил себе заподозрить Кенсу в чём-то тайном, наплевав на многолетнюю проверку дружбой. Но просто он ведь и Бэкхёна никогда ни в чём не подозревал. Раньше. Чанёль глубоко вздыхает, поворачиваясь к окну. В голову снова начинают лезть отрывки из кошмара, поэтому он тянет руку к шее скорее инстинктивно, но, заметив настороженный взгляд Кенсу, тут же одёргивает пальцы от горла, как от огня. Вот только Кенсу всё равно замечает. — Ты ведь не просто так в такую рань встал, да? — тихо начинает он, склоняя голову к плечу. — Давай поговорим об этом. Вдвоём, как раньше. Чанёль неохотно поворачивается обратно, заглядывая Кенсу в глаза. Он не из тех, кто любит откровенничать. Но в чужих омутах так много заботы и желания помочь, что Чанёль сдаётся. В конце концов, когда он единолично решил разобраться со своими чувствами к Бэкхёну, это закончилось полыхающей яростью в глазах напротив и горящей пощечиной, под ядовитое: «Не смей касаться меня.» — А твой сон? — поднимаясь, спрашивает Чанёль. Кенсу как-то странно потирает затылок, на секунду прикусывая губу. — Я успел поспать… в библиотеке, — говорит он, поворачиваясь спиной. Так, чтобы Чанёль при слабом свете люмуса не заметил покрасневших щёк. — Заснул, когда … закончил читать нужную главу. Чанёлю выдыхает короткое: — Ясно. И они вместе выходят из спальни.

***

Бэкхён просыпается разбитым. И понимает, что на тяжёлую голову едва ли может вспомнить, что же ему такое снилось. Такое холодное, склизкое, неприятное. И тёмное. Бэкхён приводит языком по губам, чувствуя во рту кислый привкус вина, и удивленно приподнимает брови, потому что не помнит, чтобы он вообще прикасался к алкоголю с того памятного дня. Первого дня на его новом факультете, когда он, смотря Чанёлю в глаза под бесконечно оттранслировавшееся «Бён Бэкхён, Бён Бэкхён, Бён Бэкхён» залпом осушил бокал. Но тогда вино было пьяняще-сладкое, как обещание. А этот вкус на губах вызывал лишь отвращение. Бэкхён падает обратно на холодную подушку, закрывая глаза. Он подумает о странных снах позже, если вспомнит, а сейчас ему хочется только выспаться, потому что вечерние откровенные разговоры с Чонином, оказываются, могут вымотать сильнее, чем оттирание мха от горшков. Он поворачивается набок, желая устроиться под негреющим одеялом удобнее, но внезапный слепящий свет от палочки заставляет его зажмуриться и гневно прошипеть: — Да какого Мерлина? Он вскидывает голову и вдруг видит привалившегося к косяку двери Кая, который стоит в одной полу-застёгнутой рубашке, перекинув мятую мантию через плечо. И выглядит до неприличия удовлетворённым, даже не желая прятать свою нахальную ухмылку куда-то в себя. Бэкхён вскидывает брови, потому что впервые видит педантичного Чонина в таком непотребном виде. И поэтому вопрос — Где это ты ночевал, после того, как мы разошлись? Невольно слетает с губ. Чонин ухмыляется хищно, бросая свою одежду на кровать. И, никого не смущаясь, прямо перед чужим носом начинает раздеваться, через плечо бросая: — Не говори мне, что ты настолько невинный, что ещё не догадался. Бэкхён заливается краской от того, что до него вдруг доходит, о чём так бесцеремонно намекает Чонин и, откинувшись обратно на кровать, понимает, что, видимо, заснуть у него больше не выйдет. — Мог бы соврать, что был в библиотеке, — выдыхает Бэкхён в потолок, чувствуя, как горят скулы. Как будто чонинов интимный секрет теперь распространился и на него. — Ты бы мне не поверил, — смеётся тот, натягивая спортивный свитер. Он копошится ещё минут пятнадцать, в почти кромешной мгле ища спортивные принадлежности для игры, а Бэкхёну очень хочется спросить, какой дурак станет выходить на поле в такой предрассветный мороз. Но Чонин уже выпрямляется и, кинув Бэкхёну на кровать игровые перчатки, говорит: — Пошли. И это звучит даже не как просьба или предложение, а как приказ. Бэкхён закатывает глаза, прекрасно зная, что Кай этого не увидит, и демонстративно накрывается одеялом, хмыкая оттуда: — Прости, но у меня уже есть более приятные планы на это утро. Чонин усмехается, бросая как бы невзначай: — Жаль, а ведь у Сехуна для тебя был припасён настоящий сюрприз, — и, подождав, пока это произведёт нужный эффект на вмиг проснувшегося Бэкхёна, продолжает. — Там, на поле. Теперь ты идёшь? Бэкхён, тяжело вздохнув, сонно слезает с кровати и чертовски медленно натягивает спортивный свитер, не совсем понимая, к чему весь этот сыр-бор ранним утром, и почему нельзя поговорить о каких-то сюрпризах чуть позже. — Может, всё-таки пойдём потом? — замерев с перчатками в руках, спрашивает Бэкхён. — Разве ты не хочешь спать? — Я выпил выжимку из корня мандрагоры, — отмахивается тот, смотря на свои часы. — Если верить чужим словам, мне должно хватить на двенадцать часов. — Быстродействующий эликсир бодрости? — поражается Бэкхён, замирая рядом с дверью. — Разве это не изобретение Кенсу? Чонин отворачивается, прикусывая язык, а потом, поправив чёлку и легонько подтолкнув Бэкхёна в спину, отвечает: — Как-то ты слишком много задаёшь сегодня вопросов. И Бэкхён понимает, что что-то ему недоговаривают.

***

Когда Чонин приводит его на поле, Бэкхён удивленно замирает, очарованный открывшимся видом. Рассвет только-только занимается, освещая трибуны нежно жёлтым светом, и морозная корочка, за ночь покрывшая траву, приятно хрустит под подошвами ботинок, превращая всё поле в сказочную поляну. Но ещё утренний холод забирается под тёплую форму и вымораживает изнутри так, что, чтобы согреться, Бэкхёну приходится обхватить себя руками. Поэтому, когда он слышит откуда-то сверху неожиданно громкое в этой тишине: — Бэкхён, лови. То не успевает сориентироваться и, наверное, чисто на автомате выбрасывает руку вперёд, когда видит мелькнувший снитч. Но пальцы только касаются крылышек, а ловят в кулак холодный воздух. — Эх, за месяц растерял всю сноровку, — цокая, бросает подлетевший Сехун, спрыгивая с метлы. — И как с такой реакцией ты собираешься принести нам победу? Бэкхён удивленно поворачивается к Сехуну лицом и непонимающе изгибает бровь дугой, когда натыкается на чужую беззлобную ухмылку, а потом оборачивается на Чонина, который, опёршись на свою метлу, только расплывается в какой-то заговорческой улыбке, и теряется окончательно, когда ему в руки без лишних слов дают свёрнутый пергамент. — Что это? — забирая из рук Сехуна предложенную бумажку, спрашивает Бэкхён, чувствуя, как от холода и нетерпения рождается дрожь на кончиках пальцев. — Мой подарок. Бэкхён нерешительно разворачивает листок, потому что привык, что подарки у Сехуна бывают довольно специфичны, и на миг у него спирает дыхание. Потому что он видит перед собой состав игроков на финальную игру «Слизерин-Гриффиндор» И его имя значится в позиции ловца. — Ты изменил состав? — поднимая светящиеся от счастья глаза, шепчет Бэкхён, не в состоянии до конца поверить в то, что это действительно происходит. — Для меня? Сехун вдруг улыбается. Не ядовито, не вымученно и не показушно. Он улыбается искренне, и Бэкхён видит, как рассветное солнце согревает айсберги в чужих глазах — Для тебя, — просто выдыхает Сехун. А Бэкхён вдруг делает совершенно неожиданную для них всех вещь. Он подаётся вперёд и обнимает Сехуна за пояс очень крепко, чувствуя, как в первую секунду чужое горячее-горячее после игры тело чуть ли не болезненно напрягается, не привыкшее к подобным контактам. А потом Сехун вдруг расслабляется, позволяя Бэхкёну прошептать куда-то в ворс мягкого свитера, пахнущего морозом: — Спасибо. И в этом «спасибо» слышится так много искренней благодарности, что Сехун закрывает уже было распахнувшийся для язвительного ответа рот и, мягко улыбнувшись, говорит, кладя руку на чужое плечо: — Пожалуйста. И через какое-то время, отодвинув Бэкхёна на расстояние вытянутой руки, продолжает, заглядывая в чужие глаза. — Но мне надо, чтобы до финальной игры никто, кроме нас троих не узнал о моём решении, ладно? Бэкхён непонимающе хмурится, крепче к груди прижимая драгоценный листок. — Ты хочешь, чтобы я скрыл свой новый статус в команде? — тревожно спрашивает Бэкхён, закусывая губу. — Потому что ты можешь передумать, если я напортачу? В глазах у Бэкхёна на долю секунды мелькает страх. Но Сехун отрицательно мотает головой, улыбаясь успокаивающе мягко. — Нет, не из-за этого. Я просто хочу сделать для Гриффиндора сюрприз, понимаешь? — говорит Сехун и вдруг хищно ухмыляется. — Хочу разбить их в пух и прах, когда они не будут к этому готовы. Бэкхён медленно кивает, загипнотизировано смотря в чужие глаза, и всё-таки спрашивает о том, что его тревожит: — А что, если я не выиграю? Он смотрит на снитч, крепко зажатый в чужой руке, и прикусывает губу, вдруг задаваясь вопросом: «Не многовато ли я беру на себя ответственности, желая после такого длительного перерыва играть ловцом за кубок года?» А потом чувствует руку Сехуна на своём плече и, вздрогнув, поднимает растерянный взгляд. — Ты выиграешь, я знаю, — убежденно говорит Сехун. — Поверь мне, Бэк, во всём Хогвартсе не найдётся лучшего тренера, чем Чонин, лучшего капитана, чем я, и лучшего ловца, чем ты. Мы просто обязаны победить.

***

Первые пару минут Кенсу кажется, что Чанёль так и не начнёт говорить. Потому что тишина между ними после утреннего происшествия повисает плотной вуалью, и слова как-то неприятно застревают в горле, хотя вроде бы и не должны. И пусть Кенсу уверен, что убедил Чанёля в своей непричастности к хогвартским тайнам почти на сто процентов, он всё же чувствует, как в чужой голове после сегодняшнего инцидента поселяется червячок сомнения. Который в этой тишине точит и точит Чанёля, заставляя усомниться в искренности Кенсу. Ведь, ну не могут же люди бояться того, что их спалят за чтением книг. Поэтому Чанёль не начинает откровенного разговора, а лишь бросает на До эти короткие, изучающий взгляды, от прямоты которых что-то внутри обычно спокойного Кенсу тревожно сжимается. Он ведь плохо умеет достойно врать. И ещё хуже он умеет противостоять этому испытующему взгляду Чанёля, требующему выложить карты на стол. Поэтому он закусывает губу, чуть отворачивая голову в сторону окна, и в этой неприятной тишине надеется, что Чанёль не станет копать слишком глубоко, чтобы не воскресить в памяти ещё несколько моментов, когда Кенсу так же безбожно палился. Вот только Чанёль сейчас думает совсем не о нём. Он, бездумно делая огромные шаги по мраморной плитке, снова и снова прокручивает в голове слова Кенсу насчёт Бэкхёна. На самом деле, он думает о них постоянно: пока чистит зубы мятной пастой, переписывает конспекты в библиотеке, полирует древко метлы и даже когда пытается обыграть Шикки в очередной шахматной партии. Прав ли Кенсу в том, что Бэкхён не поменялся из-за фамилии? Потому что то, что Чанёль видит сейчас, существенно отличается от того, к чему он привык. Потому что этот Бэкхён совсем не похож на того, которого он знал. И Чанёль всё больше и больше боится, что всё, что между ними было, их взгляды, их чувства, их разговоры о важном — такая же фальшь, как чужая накидка, цвет глаз и фамилия. Что того Бэкхёна, которого он любил и любит ВООБЩЕ никогда по-настоящему не существовало, потому что весь тот собирательный образ, оказывается, был притворством. И как Чанёль может быть уверен в том, что и сам Бэкхён в этом образе не был пустой оболочкой для чего-то незнакомого. Чанёль прикусывает губу и, выдохнув тяжелый воздух, всё же начинает чуть хрипловатым после долгого молчания голосом. — Я рано встал, потому что мне приснился кошмар. Он делает паузу, чувствуя, как вздрагивает рядом идущий Кенсу, поворачивая голову в сторону его лица. — Мне снились змеи, подземелье, холод и… Бэкхён. Незнакомый мне Бэкхён, у которого не было ничего общего с тем, кого я любил. И… — Чанёль всё ещё не поворачивает головы в сторону Кенсу, смотря куда-то вперёд расфокусированным взглядом и говоря все слова так, как будто они даются ему через силу. — Я просто решил, что ты прав. Надо сделать что-то, потому что меня беспокоит то, что происходит. — То есть ты, наконец, созрел, чтобы выслушать меня? — Кенсу беззлобно усмехается, но в глазах его отражается одна лишь горечь. Нет, Кенсу не считает, что эти разговоры больше не имеют смысла. Но он по-прежнему видит некую отрешенность в чужих глазах, эту едва различимую поволоку задумчивости. И понимает, что по-настоящему Чанёль ещё не осознал, что произошло, потому что ещё не вышел из своей специфической фазы невосприимчивости, которая порой случалась с ним в минуты особого потрясения, но ещё никогда не была настолько затяжной. Чанёлю, как очень горячительной натуре, было привито это странное свойство, о котором знал, пожалуй, только Кенсу. Это странное состояние, в которое он входил по воле своего организма, чтобы в минуты сильных переживаний не перегореть где-то внутри, и остаться цельным. Это впервые на памяти Кенсу случилось с ним тогда, когда на пятом курсе какая-то миниатюрная брюнетка из Шармбатона отказалась идти с ним на бал, бросив ему в лицо вместе с разорванным приглашением и презрительный взгляд. Она что-то сказала тогда про излишнюю долговязость и непропорциональность. И пусть эти слова на тот момент были правдой и особо Чанёля никогда не цепляли, в этот раз они задели его намного глубже, чем Кенсу вообще мог предположить. Он целую неделю ходил, как амёба, провожая эту бесспорно популярную среди сверстников девочку глазами, полными равнодушия, и как бы Кенсу не старался уговорить его пригласить кого-нибудь другого, только отмахивался, говоря, что ему не надобно никакой пары. Бэкхён, к слову, тогда тоже вёл себя очень странно. Шарахался от всех девчонок, как от огня, а при виде той красивой брюнетки, разбившей Чанёлю сердце, так вообще бледнел и поспешно ретировался куда-то, прикрывшись мантией. К слову, на бал Бэкхён тоже не пошёл. И они втроём, как последние неудачники, единственные из факультета просидели весь вечер в гостиной. Чанёль из-за разбитого сердца. Бэкхён из-за странной, до сих пор необъяснимой причины. А Кенсу из-за Чонина. Потому что тогда они уже встречались и должны были этим вечером сбежать в пустующие по случаю празднества «Три Метлы», если бы их планы не сломало разбитое сердце Чанёля и странный мандраж Бэкхёна. Кенсу вздыхает, останавливая Чанёля за руку. — Я хочу тебе сказать, что ошибся, — закусив губу, нерешительно начинает Кенсу. — Бэк поменялся, Чанёль. Но это произошло не после того, как он открыл фамилию, а после того, как он перевёлся в змеиное гнездо. Оно его разрушает. Я пробовал Бэкхёна вернуть, но… моего влияния больше недостаточно. Он бы только тебя послушал, Чанёль. Только тебя. Чанёль делает шаг вперёд, тревожно интересуясь шёпотом: — Но как я могу верить в то, что ему действительно это надо? Что всё то время, которое он провёл на Гриффиндоре, не было частью притворства? Кенсу, вдруг всё, что он мне говорил, было фальшью? — Чанёль, — Кенсу кладёт руку поверх чужого плеча и чуть сжимает. — Он ведь только с тобой и был самим собой, разве ты не понимаешь? Он не притворялся кем-то другим только при тебе. Только при тебе он чувствовал себя в безопасности настолько, что добровольно шёл на контакт, хотя до этого шарахался от людей, боясь, что они узнают, кто он такой. Он открылся тебе, всей душой доверился, и так сильно привязался, что твой холодный взгляд разбил его на осколки. Чанёль, разве ты так и не понял, что в своих чувствах он был с тобой всегда предельно честен. — И не смог мне за семь лет сказать про фамилию?! — взрывается Чанёль, сверкая глазами. — Не нашёл времени, чтобы признаться, что он чёртов наследник величайшей династии? — Он испугался! — в отчаянии возражает Кенсу, смотря на Чанёля так, как будто ему больно от того, что тот не понимает этой простой истины. — Он тебя потерять боялся, понимаешь? Он испугался за твою реакцию. И был прав. Посмотри, как ты реагируешь на эту новость! — Я реагирую на ложь, Кенсу, — оскалившись, возражает Чанёль. — Скажи мне, как ещё я должен реагировать, если всегда считал, что знаю Бэкхёна полностью, от макушки до пяток, но пару недель назад вдруг выяснилось, что, по сути, я не знаю о нём ни черта! Как я могу доверять ему, если я даже не представляю, какие ещё секреты он скрывает так же умело, как свою фамилию! Я не меньше тебя страдаю, Кенсу, ведь я же не бесчувственный. И мне невыносимо больно от осознания того, что я совсем не знаю человека, которого люблю. Кенсу замолкает, потрясенно захлопнув рот. Он ведь никогда толком не рассматривал ситуацию с точки зрения Чанёля. Он всегда сочувствовал только Бэкхёну, потому что считал, что больше всего события подкосили именно его, но он никогда не интересовался, что же в тот миг почувствовал Чанёль. Он считал, что после той ссоры Пак единолично закрылся в себе, наплевав на всё, что происходит вокруг, что он сам оттолкнул Бэкхёна от себя, показав тем самым, что его чувства больше не те, что были раньше. Но… тогда, когда они стояли у камина. Почему же Кенсу не обратил внимания на то, что, хотя все уже давно называли Бэкхёна по фамилии, Чанёль единственный продолжал звать его по имени так же тепло, как раньше. Почему он единственный попытался его остановить, почему он единственный потянул к нему руку в ответ. Он верил. Единственный, кто сомневался, но всё ещё верил. Потому что после того разговора один на один даже Кенсу почти перестал верить в то, что Бэкхёна ещё можно вернуть. Только Чанёль верил ему настолько, что даже запретил ставить замену на ловца, утверждая, что это место в команде принадлежит Бэкхёну. И они продули, потому что Бэкхён не пришёл. Кенсу понимает, что при этой ссоре впервые всё вообще пошло совсем не так. Это не Чанёль вспыхнул, а Бэкхён закрылся в себе, как бывало обычно. В этот раз они поменялись местами. И самое страшное было в том, что каждый из них совершенно не умел справляться с методами другого. Потому что когда Чанёль вспыхивал, он отходил быстро, перегорал и успокаивался, а когда вспыхнул Бэкхён, это пламя начало выжигать его изнутри. Потому что когда Бэкхён замыкался в себе, это шло только на пользу, спустя пару дней он, выйдя из состояния задумчивости, чувствовал себя обновленным, а когда замкнулся Чанёль, то он просто заблудился в себе и вот уже несколько недель всё никак не мог пробудиться, чтобы осознать весь масштаб катастрофы. Кенсу открывает рот, чтобы сказать что-нибудь утешительное, но Чанёль прерывает его лёгким взмахом руки. — Честность — это залог счастливых отношений, Кенсу, — продолжает он, когда они возобновляют движение. — Как можно построить что бы то ни было на лжи? Это ведь чертовски нетвёрдая почва. Один толчок и всё рушится. До фундамента. Так, что потом и не соберёшь, придется строить заново. Посмотри на нашу дружбу, Кенсу. Она крепкая потому, что нет в её фундаменте ни кирпичика, в котором бы была ложь. Ты всегда был честен со мной так же, как и я с тобой. Поэтому она практически нерушима, понимаешь? Кенсу сглатывает отчего-то очень горькую слюну. И ему впервые становится так трудно кивнуть головой в ответ. Потому что Чанёль ему действительно безоговорочно верит и никогда не врёт. А Кенсу… Ему паршиво делается на душе от того, что Чанёль идёт и откровенничает с ним, считая, что у До за душой ни одного секрета нет. А самая главная тайна сейчас стоит и нагло ухмыляется, явно поджидая их. Кенсу чувствует, как сковывает пальцы на руках, когда он вдруг ловит ухмылку Чонина, привалившегося к статуе, и думает, что вот только его в этом разговоре о честности не хватало. — Не спится? — выгибая бровь, спрашивает Чонин. Чанёль, оборвав свою речь, напрягается, замирая в паре метрах от слизеринца, и невооружённым глазом становится видно, как моментально портится его аура. — Вы, однако, ранние пташки, — продолжает тот и ухмыляется, переводя довольный взгляд с опущенной в пол головы Кенсу на грозно сведённые брови Чанёля.– Только, помнится, раньше вас было трое. Решили сократить расходы и теперь ходите дуэтом? И как, нравится? — с издёвкой бросает Чонин, рассматривая гриффиндорцев из-под полуопущенных ресниц. Чанёль, вопреки опасениям Кенсу, на этот крючок не ведётся. Только скрещивает руки на груди, да взгляда своего волчьего не сводит с чужого лица. — Лучше скажи, ради какой очередной низости слизеринская ласка отправила тебя сюда? — сухо спрашивает Пак и мельком видит, как в преддверии первого урока ученики ещё сонными кучками подтягиваются к ним, заинтриговано востря уши. Потому что все в Хогвартсе уже знают: если друг против друга встаёт гриффиндорское трио и слизеринская элита — жди чего-то интересненького. — Я не могу прийти, потому что сам этого хочу? — наигранно удивленно спрашивает он, смотря Чанёлю в глаза. — Я краем уха услышал, что вы говорили о честности. И знаешь, мне вдруг так смешно стало, когда я понял, как же лицемерно звучат твои слова, Пак. — Чонин делает паузу, с кривой улыбкой наблюдая за тем, как у Чанёля от злости прищуриваются глаза. — Ты просишь людей быть честными с тобой, потому что мнишь себя благодетелью, а на деле оказываешься в разы более жесток, чем Сехун. И это не он рушит судьбы людей, а ты. Чонин замолкает, вдруг смотря на Чанёля так яростно, что тот на секунду теряется. Потому что он не помнит, чтобы видел у Чонина в глазах когда-нибудь такой странный огонь. Огонь ревности и доведённого до грани бессилия. Никогда ещё он не видел на дне чужих зрачков такую невыразимую усталость непонятно от чего. Он оборачивается через плечо, желая в глазах Кенсу найти поддержку, но только удивленно замирает, видя, как мелко потряхивает До от каждого слова. Потому что он единственный здесь понимает, за что Чонин злится на Чанёля. Он злится за то, что они уже столько лет продолжают скрываться, храня свои отношения в тайне. И его окончательно выводит из себя то, что видеться им приходится по ночам, как разбойникам, что врать они вынуждены всем подряд. И засыпать в разных комнатах, и вещи надевать быстро-быстро, а прощальные поцелуи дарить у самого выхода. Холодные, чуть горьковатые на рассвете поцелуи. И улыбаться друг другу в предрассветных сумерках мягко-мягко, пока дыханием ловить тихое и осторожное «люблю» с чужих губ, чтобы днём снова стоять друг против друга и даже не сметь заговорить. Он выматывается. Особенно теперь, когда накал между Слизерином и Гриффиндором достиг своего апогея. Чонин сегодня взрывается не потому, что устал терпеть, а потому что считает, что терпеть больше невозможно. Что Чанёль не изменится, если не сказать ему в лицо то, что о нём думают, и что у Кенсу недостаёт сил, чтобы заставить Чанёля меняться. И если их недостаточно у Кенсу, то их явно хватит у Чонина. А если нет, то он точно уберёт Чанёля с дороги и плевать, какие планы при себе держит Сехун, если Чонину уже невыносимо каждый день разыгрывать одну и ту же чертову комедию. — Всё сказал? — спрашивает Чанёль опасным полушёпотом, делая шаг ближе и сильнее сжимая руки в карманах. Вот только Чонин не пугается. А от этой интонации вспыхивает ещё яростнее, продолжая: — Если не веришь мне, то просто оглянись вокруг, Пак, и посмотри, что ты сделал с людьми вокруг себя! Многих ли ты осчастливил своей дружбой? Ты вынудил Бэкхёна уйти с факультета, позволил своей команде позорнейше продуть, подвёл декана, когда разругался со Слизерином и сделал так, что весь твой факультет вместе с тобой озлобился, перестав общаться с другими. Ты погибель Гриффиндора, а не эталон. Я пришёл сюда не по поручению Сехуна, потому что ему откровенно в кайф, что ты сам роешь себе яму. Я пришёл сюда, потому что у меня больше нет желания терпеть твои невидимые цепи, которыми ты насильно связываешь себя с другими. Чонин замолкает, переводя дыхание, и слышит, как вокруг по толпе начинают ползти шепотки сомнений. А Чанёль, замерев на месте, чувствует, как кровь на секунду стынет в жилах, потому что видит, что всё больше и больше учеников вдруг начинают смотреть на него с недоверием и плохо скрытым опасением. Чанёлю сейчас совсем не нужны о себе нелестные слухи. Поэтому он прокашливается и, сделав выпад вперёд, говорит как можно спокойнее. — Я не считаю, что в твоих словах есть хоть какая-то крупица истины, Ким Кай. Если ты пришёл сюда с целью замарать моё имя, то ты зря стараешься. Я знаю, как люди относятся ко мне, и всё, что ты пытаешься приписать мне сейчас — лишь твои нелепые попытки отыграться за ту неудачную ссору в первый школьный день. Так что если ты пришёл сюда, чтобы развести меня на драку, то можешь отбросить в сторону свои предлоги и просто сказать, что тебе хочется снова помахать кулаками из-за пустяка. Чанёль делает шаг назад и выпрямляется, незаметно поправляя палочку во внутреннем кармане. Он надеется, что сейчас Чонин струсит и, как-нибудь выкрутившись, пойдёт на первую пару, оставив его в покое. Вот только Чонин как-то предвкушающе хищно усмехается уголком губы, неторопливо засучивая рукава рубашки, и глаза его на секунду будто бы отливают в красный. Кенсу тяжело сглатывает, судорожно прикидывая, как же быстрее прекратить затянувшееся безумство. Потому что он прекрасно понимает, что если ничего не сделает, они точно разорвут друг друга в клочья, переполнившись взаимной неприязнью. — О нет, Пак, в этот раз я буду драться за своё. И, поверь мне, я буду гораздо менее милосерден. Ну что, посмотрим, так ли ты хорош в бою, чистокровная шавка. Он презрительно окидывает Чанёля взглядом сверху вниз. И тот, разозлившись, делает неожиданный выпад вперёд, перехватывая слизеринца за мантию и, прежде чем тот успевает дёрнуться, одним ударом корпуса прижимает к стене. — Послушай сюда, Ким Кай, — почти шипит Чанель, хватая того за воротник рубашки. Чонин резко вскидывает голову, смотря на Пака злобным волчонком, и на этом моменте Чанёлю в нос неожиданно бьёт странно знакомый запах вкусного парфюма. До того схожий с тем, что Чанёль успел унюхать перед тем, как Кенсу опрометью бросился в душ, что брови у него ползут вверх, и рука с занесённым кулаком нерешительно замирает в воздухе. Потому что какой-то странный, мутный пазл начинает собираться в неясную картинку. Кенсу. Страх. Парфюм. Ярость Чонина. Ночь. Метка. Тайны. «Я буду драться за своё.» Чанёль на секунду теряется, немного ослабив хватку на чужом воротнике, чтобы попытаться вглядеться в переполненные ревностью глаза. Но Чонин не ждёт, пока Чанёль начнёт складывать кусочки один к одному. Он, воспользовавшись чужой короткой заминкой, вдруг резко сбивает его с ног ударом в живот и, подхватив, теперь уже сам прижимает к стене. — А теперь ты послушай, Пак Чанёль, — Чонин опасно щурит глаза, переходя на едва слышный шепот. — Я терпел тебя с твоими чёртовыми предрассудками несколько лет, мирился с тем, что твои устои разрушали мою жизнь. Я ждал, терпеливо ждал, когда же ты, наконец, сообразишь что к чему, но, видимо, я зря надеялся. Я не открою тебе шокирующую правду только потому, что пообещал молчать. Но вот отделать тебя мне в этот раз никто не помешает. И если ты думаешь, что в этой войне я играю против тебя, потому что играю за Сехуна, то ты глубоко ошибаешься. Чанёль замирает, чувствуя, как холодок пробегает по позвонкам, потому что ярость, вспыхнувшая в чужих глазах, обездвиживает настолько сильно, что он просто не может пошевелить ни одной конечностью. Так, как будто его насильно подчиняют своей воле и не дают шанса извернуться. Чанёль ещё никогда не был под гипнозом, но почему-то ему кажется, что тот выглядит именно так. Чонин усмехается предвкушающе и, замахнувшись, собирается ударить со всей силы, но вдруг вздрагивает, когда слышит сзади перепуганное: — Чонин, стой! Коридор погружается в звенящую тишину. А у замершего с поднятой рукой Кая в глазах мелькает откровенный ужас. И только тут до Кенсу запоздало доходит, что он только что сделал. Он назвал его не Каем, Он назвал его Чонином. Именем, запрещенным для всех, кто не является близким другом или частью элиты. Он назвал его так, как привык. В минуту паники потеряв контроль. И если раньше у слизеринцев были лишь догадки, то теперь наиболее сообразительные легко сопоставят два и два и у них, возможно, начнутся проблемы. Он чувствует, как тело сковывает озноб, и видит, как судорожно вертятся у Чонина в мозгу шестерёнки, чтобы придумать, как бы их спасти. Как бы ему спасти Кенсу от ненужных сплетен. И либо отчаяние, повисшее в воздухе, становится настолько заметным, либо за чужими спинами тихо стоящему Сехуну просто надоедает ждать, но он вдруг делает шаг вперёд, отодвинув растерявшегося Чонина в сторону, и, смерив Кенсу каким-то странным взглядом, бросает: — Неплохие, однако, приёмы ты стал использовать, чтобы ввести толпу в шок, — начинает он спокойно и тихо, привлекая к себе внимание слушателей. — Но знаешь, не все методы, что действуют — бывают хороши. Тебя ведь люди не так понять могут. Особенно те, у кого, как у Пак Чанёля, вместе с умением строить логические цепи совсем отсутствует способность изворачиваться. Они ведь могут подумать, что ты Чонина по имени назвал случайно, а не с расчётом на то, что так привлечёшь чужое внимание, предотвратив драку. Кенсу сначала непонимающе хмурится, не совсем понимая, зачем Сехун пытается выгородить его при всех, пока до него вдруг не доходит, что тот оказывает что-то наподобие дружеской солидарности. Потому что Сехун смотрит в глаза как-то располагающе. И Кенсу вспоминает те несколько по-настоящему здоровских дней, которые они провели бок о бок на зимних каникулах. — Неплохо ты людей читаешь, О Сехун, — убирая волнение глубоко в себя, спокойно отвечает Кенсу, кладя ладонь Чанёлю на предплечье, чтобы отвести подальше от Чонина. — Я и правда всего лишь схитрил, чтобы не принести Гриффиндору очередных неприятностей. Кенсу думает, что Сехун не такая уж и гадина, если прийти способен на помощь тому, кому не обязан, но тут же забирает свои слова назад, потому что в одно мгновение у слизеринца из глаз полностью исчезает эта секундная доброта. И он говорит, концентрируя яд на кончике языка. — Тогда, может, перейдёшь на Слизерин? Один из вашей компании уже сделал этот выбор. И могу тебя заверить, он не жалеет. Сехун не секунду замолкает, поворачиваясь лицом к Паку. — Я уверен, он рад, что променял ваш вшивый факультет с подставным лидером на что-то по-настоящему значимое. — Что ты хочешь этим сказать? — помрачнев, бросает Чанёль, сбрасывая с себя руку Кенсу и делая целенаправленный шаг к слизеринскому принцу. — Хочу сказать, что теперь Бён Бэкхён находится в надежных руках. Теперь он такой послушный. Сехун усмехается самодовольно и мельком бросает взгляд на часы. Он попросил Бэкхёна сбегать за обновленной экипировкой двадцать минут назад, а значит тот вот-вот должен подойти на кульминацию его спектакля. Атмосфера вокруг особенно накаляется, когда Чанёль подходит к Сехуну настолько близко, что между ними едва может поместиться самый худой карлик. И, хотя все сейчас ждут удара, его не происходит. Чанёль просто замирает и о чём-то думает пару особенно долгих секунд, а потом наклоняется и спрашивает достаточно громко, заглядывая в чужие глаза: — Послушный? — выдавливает из себя Чанёль, пока его глаза метают молнии. — Как твоя очередная игрушка? Пак говорит, рассчитывая этим вопросом Сехуна смутить. Но тот неожиданно ухмыляется. А потом замечает побледневшее лицо только что прибежавшего Бэкхёна, и Сехун готов поклясться, он видит, как у того от волнения покалывает пальцы. Он специально ждёт, пока Бэк поймает его взгляд, попадёт в знакомое зависимое положение и против воли успокоится. А потом отвечает, не сводя с Бэкхёна взгляда. — Что ты сделаешь, если я отвечу «да», — наклонившись к чужому уху, в этой повисшей тишине достаточно громко говорит Сехун, скалясь. И ждёт. Как гадюка. Только непонятно: он ждёт, пока можно будет задушить или ужалить. А ещё он видит, как этим ответом простреливает Бэкхёна насквозь. Только, Сехун знает, он сегодня здесь не самый главный паршивец. — Тогда я скажу: «Наслаждайся», — выплёвывает Чанёль и, смерив Сехуна взглядом, полным ненависти, уходит прочь, замечая, как ученики перед ним расступаются, боясь его грозной ауры. Чанёль Бэкхёна не видит. И не знает, что тот в эту секунду снова разбивается на части. Пак тормозит за ближайшим углом и, ударив кулаком по стене со всей силы, жмурит глаза, потому что впервые абсолютно не знает, что ему делать, потому что не понимает, что он чувствует. Но он прекрасно видит, что Сехун теперь играет с ним открыто, и что он ясно даёт понять, на что он делает ставки, и кого первым он будет прогибать под себя. Он ничего ему не говорит, но в его глазах мигает таблица с кричащей надписью, которой не заметит только слепец: «Я сломлю тебя, доведя Бэкхёна до грани.» И сделать вид, что Бэкхён для него теперь не так уж и важен, чтобы его спасти, ведь не самая плохая идея?

***

Бэкхён поджимает губы и, резко развернувшись, быстрым шагом уходит прочь. Ему не хочется никого видеть и ничего слышать, потому что внутри вдруг становится так липко и противно, как будто он давится грязной слизью. «Игрушка Пак Чанёля, игрушка отца, игрушка О Сехуна. Всегда предмет чужого спора и никогда личность.» Бэкхён болезненно хмыкает, ускоряя шаг. Он не видит куда идёт, но прекрасно знает, что ноги ведут его на северную башню, где никогда не бывает учеников и где всегда можно найти утешение в одиночестве, когда на душе так паршиво, что хочется волком взвыть или спрыгнуть. И плевать, что у него урок защиты от тёмных сил через пятнадцать минут. Он не хочет сегодня целую пару сидеть вместе с гриффиндорцами и терпеть чужие взгляды в затылок, от которых начинает раскалываться голова. Бэкхён теперь слизеринец. Или, может, всего лишь слизеринская игрушка? Хотя какая к чёрту разница. Он крепко-крепко жмурится и всё-таки тормозит, потому что в глазах вдруг начинает щипать. Хотя и не должно. И от этого становится вдвойне обидно. Потому что Бэкхён ведь понимает, что Сехун ему никто, что Сехун никогда ему ничего не обещал кроме покровительства, и что тот сразу сказал, что придётся несладко. Вот только Бэкхён, позабыв про холодный расчёт, всё равно как дурак ему доверился, ради того, чтобы потом ему, глядя в глаза, сказали, что он просто игрушка. Чтобы так публично поставили на место, показав, что, как бы он ни выделялся, он никогда не займёт ту же ступеньку в социальной иерархии, что слизеринский принц. Ресницы Бэкхёна вздрагивают и противные слёзы против воли щиплют глаза. Он ведь теперь должен быть сильным и бесчувственным, так почему же ему по-прежнему бывает так больно?  — Тебе когда-нибудь говорили, что слёзы тебе не идут. Бэкхён испуганно разворачивается, пойманный врасплох, и тут же меняется в лице, стреляя гневным взглядом в замершего в конце пустого коридора Сехуна. Ему хочется его придушить. Потому что как может он смотреть на Бэкхёна так бесстрастно, когда ещё утром улыбался ему искреннее, а сейчас только что всему Хогвартсу сказал, что тот для него не больше продажной вещи. — Ты такой предатель, — с яростным презрением бросает Бэкхён, смотря зло и колко. — Проваливай, а то я за себя не ручаюсь. И Сехуну в этот момент он кажется наиболее уязвимым. С этой его напускной злостью и угрозами. А заведи руку в волосы, да потрепли немного, приговаривая успокаивающие слова, и он ластиться начнёт, как прежде. Потому что уже не различает: где искренняя забота, а где умелое притворство. — Бэкхён. — Убирайся! — ощетинившись, кричит Бэкхён, вытирая слёзы. Он бы меньше всего хотел, чтобы из всех учеников именно Сехун застал его в таком разбитом и жалком состоянии. — Ты считаешь, что я прощу тебе это? Я думал, ты способен испытывать к людям что-то больше, чем желание их использовать. Сегодня утром я, глядя на тебя, подумал, что ты взял меня на Слизерин не только ради единоличных целей. Я же доверился тебе! — А вот это было лишнее, — спокойно говорит Сехун, поправляя мантию. — Да пошёл ты. — Бэкхён, успокойся, — Сехун выпрямляется и делает шаг вперёд. Коридор, разделяющий их, узкий, но не очень длинный. И главное, почти нелюдимый. Один их тех, какие используют ученики ради незаконных дуэлей. — Не подходи ко мне, — выхватывая палочку, угрожает Бэкхён. — Или, клянусь, я не пожалею на тебя непростительного. Но Сехун мягко беззлобно усмехается и делает ещё пару больших шагов вперёд, а потом ещё и ещё. Он видит, как трясётся рука Бэхёна, как тот всхлипывает, но старается выглядеть воинственно. И понимает, что не та закалка у Бэкхёна. Что ранить его до сих пор можно слишком легко, и что он всё так же верит в людей, хотя не стоило. Когда их начинает разделять расстояние в метр, Бэкхён вытягивает трясущуюся руку максимально и замирает в ожидании. Он больше не кричит, но слёзы всё также стекают у него по щекам, обжигая. И смотрит он прямо в глаза с такой обидой, что сердце должно сжиматься. — Ещё шаг и я размажу тебя Авадой по соседней стене, — почти шипит Бэкхён, сжимая зубы вместе. — Я так не думаю, — мягко шепчет Сехун, склоняя голову к плечу. — Ты не выстрелишь. Не в меня. И делает шаг вперёд, чувствуя, как палочка упирается ему между ключицами. — Я ведь… — Тш, — прикладывая палец к чужим губам, перебивает Сехун, а потом бережно перехватывает руку Бэкхёна, заставляя покорно опустить палочку. Бёну сейчас очень хочется размахнуться и ударить Сехуна в грудь, чтобы тот отошёл и не приближался. Но сил неожиданно остаётся только на лёгкий толчок, от которого Сехун добродушно смеётся, чуть ли не с нежностью стирая слезу с чужих ресниц. И Бэкхён, обмякнув, опускает голову, истощившись вспышкой злости. — Я обидел тебя? — ставя руки на подоконник по обе стороны от Бэкхёна, спрашивает Сехун, дыханием тревожа чёлку. — Эй, смотри на меня, когда я спрашиваю. Бэкхён вскидывает голову, чуть нос к носу не сталкиваясь с Сехуном. И когда он успел привыкнуть к тому, что расстояние между ними дошло до такого интимного? — Ты меня унизил, — выплёвывает Бэкхён, смотря зло и колко. — Ты сравнил меня с игрушкой. — Ты заблуждаешься, — заправляя чужую чёлку за ухо, мягко говорит Сехун, ненавязчиво касаясь чужой скулы. Бэкхён не сразу осознаёт, что находится в капкане чужих рук и тела. И что разделяет их не больше десяти сантиметров и разница в росте. Не такая большая, как с Чанёлем, и потому настолько смущающая. Он испуганно дёргается назад, чуть не падая на широкий подоконник в верхнем крыле. Сехун быстро хватает его за форменную жилетку и, притянув обратно, оказывается ещё ближе. Так, что Бэкхён впервые видит, как ледники в чужих глазах таят. Таят, превращаясь в глубокое тёмно-серое волнующее море. Бэкхён ещё никогда не видел у Сехуна таких глаз. Таких жаждущих и обещающих. А потом Сехун улыбается и на пару секунд прикрывает глаза, опуская голову на чужое плечо. И Бэкхёну бы воспользоваться случаем и удрать, но он настолько в шоке, что не может сдвинуться с места. — Скажи мне, Бэк, — снова открывая светло-серые спокойные глаза, говорит Сехун. — Разве это я сказал про игрушку? Бэкхён открывает рот, чтобы выдать гневное «да», а потом его как из ушата обливают, потому что… — Пак, — не своим голосом шепчет Бэкхён, съеживаясь. — Мерлинова борода, это ведь он сравнил меня с игрушкой! — с яростью шипит Бэкхён, чувствуя, как всё тело наливается жаром. Он уже было открывает рот, чтобы разразиться гневной тирадой, а потом вдруг успокаивается и замолкает. И только глаза его остаются всё такими же возбужденными, когда он вскидывает их на Сехуна и, предвкушающе улыбнувшись, говорит: — А хотя он прав. — Что? Сехун непонимающе хмурится, сверху нависая над вдруг успокоившимся Бэкхёном, который с какой-то опасной сладостью в голосе шепчет, заглядывая Сехуну в самую душу потемневшими глазами: — Я согласен быть твоей игрушкой, Сехун. И видит, как против воли дёргается от этих слов слизеринский принц. И тут грань, которая никогда никому не была открыта, вдруг поворачивается на свет, и Бэкхён на секунду, всего на секунду успевает рассмотреть Сехуна изнутри. И понять, что он, наверное, первый, кто смог проникнуть глубже того фасада, который открыт для людей. Судя по ознобу, пробежавшему по телу Сехуна, это понимает не один Бэкхён. — Ты игрок, Сехун, — смотря в душу, начинает Бэкхён, запрыгнув на подоконник и ткнув Сехуна пальцем в грудь. — Профессиональный игрок. Каждый день ты встаёшь и начинаешь разыгрывать маленькие шахматные партии, всегда делая так, чтобы результат очков шёл тебе в рейтинг, а вылетевшие фигуры не занимали места. Ты играешь в эту игру каждый день. И есть некоторые люди, которые иногда пытаются побороться с тобой. Те, кто тоже умеют играть. Сехун замирает, и тело его сводит от ужаса. Потому что Бэкхён сейчас стоит, и читает его, как книгу, с листа. А он ничего не может поделать. Всё, что он может, так это только смотреть в эти тёмные, насмехающиеся глаза. — Есть Кенсу, но он любитель. Он не играет с тобой на одной арене, но он может столкнуться с тобой и попытаться отстоять то, что его. Есть Крис, но он новичок. Он стал играть, когда занял место старосты, и ему пришлось познать мастерство манипуляций. И есть Лухан. Тот, кто ведёт такие же масштабные игры, как ты, распуская сети по Хогвартсу. Но дело в том, что Лухан играет не за себя. Он играет за тебя. И поэтому не является соперником. — Бэкхён, — чувствуя, как пересохло в горле, хрипит Сехун. — Я не закончил, — приложив палец к чужим губам, как бы передразнивая, продолжает Бэкхён. — А ещё есть люди, которые не играют, но принимают в игре участие. Это Чонин. И он чёрная ладья. Та, что срезает на пути всех твоих недругов. Это Тэн и он пешка, которой ты пожертвуешь, если придётся. А ещё есть Пак Чанёль и он король. Но не на твоей доске. Сехун поджимает губы и, наклонившись, спрашивает с прищура: — Чего ты от меня хочешь, Бэкхён? Чужие губы расплываются в дьявольской улыбке. — Я хочу играть, Сехун. На твоей доске. — Он поднимает взгляд, чтобы увидеть, как глаза Сехуна довольно загораются опасной искрой. — И я хочу быть твоим чёрным ферзём. — Чего ради? — наклонившись, в губы спрашивает Сехун, самодовольно усмехаясь.

***

— Чтобы поставить мат белому королю. Сехун еле сдерживает победоносную улыбку, когда Бэкхён, спрыгнув с подоконника, неспешным шагом направляется на урок. Но стоит только чужой спине скрыться за поворотом, как Сехун тут же прикусывает губу, мечтательно прикрывая глаза, и ему вдруг кажется, что он оказывается на вершине Олимпа, до того окрылённо он себя чувствует. Потому что лучшее, что могло случиться — случилось. Бэкхён самостоятельно встал на путь отмщению Пак Чанёлю. И если раньше Сехун просчитывал, как бы сделать так, чтобы Бэкхён перестал использовать тёмную магию направо и налево, мстя любому, кто косо на него посмотрит. То теперь ему оставалось только научить Бэкхёна правильно мстить одному единственному человеку. Мстить как слизеринец. Холодно и ядовито. Так, чтобы задевало глубоко и долго ещё жалило. Благо, Бэкхён был крайне способным учеником. И Сехун уже предвкушал, как он научит его рецептам сладкой мести, и как изведёт Пака чужими руками, которым тот не сможет сопротивляться. Потому что, как бы Сехун ни был невосприимчив на чувства, он ясно увидел сегодня в глазах Чанёля за безликой яростью огромную душевную боль. И это казалось ему вершиной изощренного удовольствия — уничтожить Чанёля руками человека, которого он любит и которому не посмеет воспротивиться. Потому что признание Бэкхёна в том, что он хочет стать его ферзём, означало только: «я хочу стать твоей правой рукой во всех грязных делах» Сехун улыбается в себя мечтательной улыбкой, в одиночестве идя по коридору. Он знает, что немного, как и Бэкхён, опоздал на первую пару, но также он прекрасно осведомлён о том, что профессор Чон в нём души не чает, и вряд ли выдаст что-то большее, чем простое замечание. Он так глубоко погружается в планирование дальнейшей операции, что чуть не теряет равновесие от неожиданности, когда на него со спины налетает Чонин, обнимая за шею. — Скажи мне, как я должен отблагодарить тебя за то, что ты снова спас нас от раскрытия? — лепечет он, сверкая глазами. А Сехун невольно улыбается в ответ, несильно отталкивая повиснувшего Чонина от себя. Вообще он не поощряет панибратских отношений. Но Чонин ему так близок, что на него не распространяется кодекс поведения, негласно созданный О Сехуном. — Лучшее, что ты можешь сделать, так это не создавать больше таких компрометирующих ситуаций, чтобы мне не пришлось массово стирать всем память, — говорит Сехун, а потом, не выдержав, начинает смеяться, потому что ошарашенное лицо Чонина в этот момент выглядит неимоверно комично. — Постой. Ты сделал что? — Я пошутил, — усмехается Сехун, сворачивая в более узкий коридор, чтобы срезать путь. — Но если ты действительно так сильно боишься за здоровье учеников, то будет просто отлично, если вы, наконец, научитесь на публике держать себя в руках. Чонин тушуется, виновато опуская глаза. Ему и правда совестно за то, что именно Сехуну каждый раз приходится заминать все слухи, чтобы они не просочились в общее пользование, но что он может поделать, если чувства не такая простая вещь, которую можно снять и убрать в шкаф. И потому совсем не удивительно, что они палятся, если из-за этой вражды могут позволить себе встречаться раз-два в неделю, находясь в одной школе. — Мы просто так устали скрываться, — выдохнув, признается Чонин, теребя чёлку. — Знал бы ты, как это изматывает, когда ты видишь человека, которого любишь, в зоне досягаемости, но не можешь даже улыбнуться, потому что у вас негласный статус врагов. Сехун закатывает глаза, поправляя лямку сумки. — Слава Салазару, что он избавил меня от этой участи. — Разве ты никогда никого не любил? Сехун скашивает на Чонина нечитаемый взгляд и, хмыкнув, отвечает: — Не любил. Потому что знаю, что она из себя представляет. Любовь — это сильнодействующий яд, который отравляет. Любовь — это всегда сладкая ложь, которая на время дурманит, а потом приносит только боль. И, главное. — Сехун резко тормозит, отчего полы его длинной мантии с зелёной подкладкой прочерчивают дорожку по мраморному полу. — Любовь — это слабость. Самая большая слабость, которая делает из гениев глупцов, а из профессиональных игроков — полных дилетантов. И, если ты не веришь мне, то просто посмотри на то, что твоя великая любовь сделала с Бэкхёном, и тебе никогда больше не захочется пробовать. Сехун замолкает и, передёрнув плечом, как ни в чём не бывало устремляется дальше, а Чонин, засунув руки в карманы мантии, замолкает, сраженный чужим откровенным монологом. И только думает о том, на чём же тогда держатся болезненные отношения между Сехуном и Луханом, если один из них готов душу свою продать за жизнь другого, а другой готов торговаться на чужую душу в защиту своей. Появившийся в поле зрения Сехуна Бэкхён, к слову, совсем не облегчает ситуации.

***

Когда они заходят в класс, то выясняется, что отчего-то именно сегодня профессор Чон не в духе. Он сначала вымещает свою злость на Чонине, снимая из-за него целых двадцать баллов с факультета и, сказав, что не хочет его сегодня даже видеть, садит за последнюю парту к спящему Тао. Сехун, выпрямившись, ждёт своей части наказания, но профессор, явно выдохшийся, только бросает: — На первую парту, и чтобы я видел, как ты старательно пишешь каждое слово. И отворачивается к доске, где вычерчивает сложную формулу того, как применять маскирующие заклинания в бою и выходить победителем из любой ситуации. — Разумнее было тогда уж всё прогулять, а не приходить посреди пары, — шёпотом бросает Бэкхён, не поднимая взгляда от конспекта, когда Сехун присаживается рядом. — Смотрю, тебе тоже влетело, если строишь из себя примерного пай-мальчика, — усмехнувшись уголком губы, так же тихо бросает Сехун, доставая из сумки перья. Бэкхён бросает на него быстрый взгляд и, хмыкнув, добавляет: — Я так-то всегда сидел на первой парте. — Дай-ка подумать, из-за Кенсу? Сехун хмыкает и явно ждёт ответа. Вопрос с подвохом, Бэкхён чувствует. Потому что это вопрос о прошлом. — Ну мне же надо было у кого-то списывать, — изогнув уголок губы, врёт Бэкхён, утыкаясь взглядом обратно в конспект. Он не хочет говорить с Сехуном о Кенсу, потому что уже знает, что Сехун в состоянии отравить всё, к чему прикасается. А Бэкхёну очень хочется сберечь счастливые моменты из прошлого в своей памяти в неизменном виде. Он хочет помнить смешинки в глазах Кенсу и, как бы ни было тяжело это признать, он хочет помнить переполненный теплотой и заботой взгляд Чанёля. Хочет помнить все их приключения и разговоры о важном. Хочет помнить, как они в гостиной смеялись до слёз, потому что кто-то из них обязательно путал практические заклинания в домашке, и Чанёль начинал додумывать рецепты, мешая ингредиенты в одну кашу. Хочет помнить, каким непревзойдённым магом из-за отменной памяти Чанёль всегда был. Лучшим в Хогвартсе. А вот зелеварение терпеть не мог. Бэкхён против воли улыбается кончиками губ, вспомнив, как тот отрастил себе собачьи уши и хвост, когда перепутал два ингредиента. И потом ещё целую неделю его колдографии с умилительно смешной растерянной мордашкой и бесконтрольно виляющим хвостом расходились по Хогвартсу, как горячие пирожки. (у Бэкхёна, кстати, где-то завалялась ещё одна, хотя Чанёль честно клялся им, что нашёл и сжег их все.) А потом вдруг хмурится, замечая, что выпал из урока, оставив посередине страницы жирную кляксу, упавшую с пера. Скосив взгляд, Бэкхён понимает, что Сехун исписал уже две страницы своим красивым, буковка к буковке почерком, а у него в тетради ничего, кроме огромной чёрной точки. Поэтому он лёгонько толкает Сехуна коленом под столом, и, подождав, пока тот оторвёт взгляд от конспектов, просит: — Дай списать. Сехун усмехается, взглянув в чужую пустую тетрадь, потому что понимает, что профессор Чон не одобрит. Он всегда проверяет тетради учеников, сидящих на первой парте. И Бэкхёну наказания не избежать, если он не спишет всё прямо сейчас. — Ты же понимаешь, что я что-нибудь попрошу взамен? — прервавшись, сладко шепчет Сехун. Бэкхён хмыкает, передвигая к себе чужую тетрадь. Он уже понял, что Сехун всегда просчитывает несколько шагов наперёд, а ещё, что тот никогда не делает ничего просто так. И, он знает, скорее всего Сехун захочет задать ему личный вопрос. Потому что Бэкхён тоже не лыком шит. И, несмотря на то, что Сехун каждый день пытается понять, что же он за человек, у него до сих пор на руках нет точной биографии, которую обычно он составляет влёт. Бэкхёна трудно узнать досконально, если он не откроется сам. — Оставишь желание на потом? — Посмотрим, — Сехун ухмыляется. — Но я точно не заставлю тебя долго мучиться в неведении. Бэкхён закатывает глаза и, абстрагировавшись, начинает размашистым, ему совсем несвойственным почерком переписывать конспект, изредка бросая взгляды на часы. И вот когда до конца урока остаётся десять минут, а Бэкхён с удовлетворением ставит точку, изнеможённо откидываясь назад. Профессор Чон вдруг отряхивает руки и вместо своей коронной фразы «первые парты тетрадки на стол», говорит: — До Кенсу, кажется, вас просили как раз без десяти двенадцать зайти к декану Гриффиндора, чтобы получить значок старосты. Бэкхён дергается на стуле, поворачивая голову назад. Он понимает, что сам отказался от этой должности, но при этих словах всё равно внутри рождается какое-то необъяснимое чувство тоски. Кенсу встаёт из-за стола с неохотой и, посмотрев на Бэкхёна взглядом, полным извинений, выходит из класса. А профессор Чон продолжает: — Это был очень важный урок. Я знаю, что пока маскирующие заклинания вам не понадобятся, поскольку ни один из вас не может управлять двумя заклинаниями одновременно. Ведь для этого нужно уметь больше, чем просто пользоваться палочкой. Но я хочу проверить, сможете ли вы одержать победу в бою простой защитой, не используя заклинания атаки. Итак, Пак Чанёль, — просмотрев списки классов, громко говорит профессор. — Прошу вас, выйдите к доске. Чанёль поднимается с места и, в полной тишине пройдя нужное расстояние, становится около профессора. И стоит его ногам коснуться одного их красных квадратов, как пол под ним начинает расширяться, раздвигая столы и стулья в разные стороны. Ученики восторженно вздыхают, начиная разглядывать появившуюся сцену для дуэли. А Чанёль лишь едва заметно поправляет мантию, молниеносно вытаскивая оттуда палочку. Так, как привык. Потому что, Бэкхён помнит, раньше Чанёля часто вызывали к доске для проведения показательных дуэлей. — Благодарю, мистер Пак. А теперь, ученики, скажите, есть ли в этом классе доброволец, который хочет сразиться с Чанёлем? Чтобы подогреть ваш интерес, я предлагаю ученику, выигравшему в этой битве, бутылёк с сывороткой правды, одолженной мистером Хоном. Он замолкает, поднимая взгляд от списков, и странно хмурится, потому что видит, как ученики, вопреки его просьбе, лишь ниже склоняются к партам, не желая выходить. Ведь каждый из них знает, на что способен Чанёль, который с легкостью в пух и прах размазал лучшего мага Слизерина, О Сехуна, по стенке в прошлом году. И теперь никто из них не хочет драться с непобедимым Чанёлем даже за бутулёк сыворотки правды. Сехун толкает Бэкхёна локтем под рёбра и, предвкушающе улыбнувшись, не просит, а требует: — Подними руку. Бэкхён хмурится, нагибаясь ниже и, сверкнув глазами, отвечает. — Я ещё не настолько отчаялся, чтобы выйти на дуэль с Паком. Что-что, а это будет мой гарантированный проигрыш. Никто никогда не выигрывал его в магических дуэлях. И я не хочу опозориться, как ты, — шипит Бэкхён, сверкая потемневшими глазами. Сехун хмыкает, почувствовав невидимый удар под рёбра и для себя отмечает, что с Бэкхёном нельзя расслабляться. И, может, он его недооценил? Но он хочет расквитаться с Паком и сделает для этого всё, даже если придётся играть не очень честно. — Нет, Бэкхён, — наклонившись ближе, продолжает Сехун. — Ты пойдёшь. И не только потому, что это будет моим желанием, но и потому, что ты только что сам попросился стать моим ферзём, чтобы уничтожить белого короля. И если ты не можешь просто сразить Пака на дуэли, то как в этой сложной психологической игре ты собираешься поставить ему мат? Я не вижу причин для твоего отказа, только если ты не… — Сехун вдруг меняется в лице. — Только если ты вдруг не испугался за него, потому что, несмотря ни на что, продолжаешь что-то испытывать. Сехун смотрит испытающе в самую душу. А Бэкхён не отводит взгляд, хотя это единственное, что ему хочется. Спрятаться. Защитить себя и свои чувства. Не дать залезть Сехуну глубже, чем можно. Потому что он уже повыдёргивал в Бэкхёне какие-то проводки. И тот частично перестал узнавать сам себя. Бэкхён не берётся на слабо. Но сейчас он, поджав губы, всё же неохотно поднимается из-за стола, уловив одобрительный взгляд Сехуна, от которого вдруг становится тошно. Он не уверен, что хочет делать это. Да, он злится на Чанёля очень сильно, но ведь это не повод драться с ним при двух классах, прочерчивая официальную линию вражды. Он знает, что способен сейчас кинуть ему в лицо кучу неприятных слов, но способен ли он будет поднять на него палочку? Поругаться с человеком и выстрелить в него это две совершенно разные вещи. Сехун ломает его. Ломает и лепит заново. Бэкхён этого не видит, но чувствует. Он старается прогнуться, изогнуться и не даться в капкан чужого взора. Но всё же он здесь единственный проигравший. Потому что он говорит вроде бы и по своей воле: — Я доброволец. А чувствует, как во рту разливается горечь. Если прикрыть глаза и позволить себе плыть по течению, станет ли лучше? Палочка впервые так неприятно лежит в пальцах, когда Бэкхён её достаёт, медленно направляясь к противоположному углу. Он не отрывает взгляда от своих похолодевших пальцев, пока идёт. И со стороны это, должно быть, выглядит, как будто он пытается припомнить самые опасные заклинания, но на деле Бэкхён просто пытается не развалиться на части. Он знает, что в этой битве у него почти нет шансов, разве что он не перейдёт на тёмную магию, с которой вряд ли Чанёль знает, как бороться. И всё же Бэкхёна сейчас волнует совсем не эта возможная победа. По-хорошему, надо бы развернуться и громко отказаться Но ведь он уже здесь и не должен выглядеть, как будто струсил. Будь тут Кенсу, он бы всё это остановил. Потому что увидел бы, насколько близко Сехун подвёл Бэкхёна к опасной грани. Ведь тот и так держится на волоске, всё хорошее в нём сохраняется лишь благодаря маленькой искре любви к Чанёлю. И, Бэкхён знает, если бы Пак сейчас подошёл и обнял его крепко-крепко, как бывало раньше, то, может, она вспыхнула бы так ярко, что уже никакому Сехуну не удалось бы её затушить. Но Чанёль не сдвигается с места. И смотрит так, как будто ему всё равно, что его самый любимый человек на свете сейчас попытается нацелиться ему прямо в грудь. У Бэкхёна человечности из-за тёмной, высасывающей магии осталось очень мало. Его держат здесь по большей части тёплые чувства к Чанёлю, потому что эти цепи как никогда прочны. А Сехун заставляет его их разрушать. Кенсу бы не дал Бэкхёну сделать последний шаг в бездну. Но сейчас его нет. И Бэкхён, до боли в пальцах сжав палочку, вскидывает голову. Чанёль, который до этого не подавал никакого интереса, сейчас на секунду чуть дёргается, когда Бэкхён поднимает на него полный внезапного предвкушения взгляд и, вытянув руку, встаёт в позу. Чанёль вспоминает, что уже видел эти знакомо незнакомые глаза. Сегодня. В кошмаре. И пальцы на его руке холодеют. — Ладно, мальчики, ещё раз объясню правила. Мистер Бён сегодня будет вести сплошное нападение, а мистер Пак должен, не используя ничего кроме защитных заклинаний, суметь отразить любую атаку. Бой ведётся до того момента, пока последняя песчинка не упадёт в этих часах. Ну что ж, начнём. Он переворачивает часы. Чанёль напрягается, чуть сузив глаза для большей концентрации. Но Бэкхён не двигается. Язык прирастает к нёбу. А вытянутая рука немеет. И он, почувствовав прожигающий взгляд Сехуна на своём виске, поджимает губы. Ему очень хочется, чтобы прямо в эту секунду сюда влетел Кенсу и, бросив какое-нибудь заклинание, прервал дуэль. Или вбежавший профессор Хон вдруг сказал бы, что Бэкхён до сих пор наказан из-за вчерашней сорванной дуэли. Но в этот раз его никто не станет останавливать. И ему хочется опустить палочку и сказать — Я не могу. Но дело в том, что он может. Он открывает рот и говорит что-то совсем простое. Чанёль даже вздёргивает бровь, когда одним взмахом отводит заклинание от себя. В глазах Чанёля нет насмешки, что проскальзывает у половины учеников, нет и страха. Проблема в том, что сейчас там ничего нет. И это Бэкхёна бесит. Он щурит глаза и залпом выбрасывает сразу несколько заклинаний. Которые идут легко, потому что стоит только один раз выстрелить, и всё, какой-то внутренний барьер разрушается, и Бэкхёна заполняет обида, перепутанная со злостью. Потому что ему хочется, чтобы Чанёль реагировал, очень хочется, чтобы в его глазах отражалось хоть что-то. И теперь совсем неважно: любовь это будет или ненависть. Ведь всем давно известно, что ненависть — лишь обратная сторона любви. И если Бэкхён больше не может заслужить чужой любви, он выслужит ненависть. Бэкхён расходится, припоминает все самые сложные заклинания, которые они проходили с первого по седьмой курс, но Чанёль отбивает всё с идеальной грацией. И даже ни разу не дёргается в сторону. Смотрит не в глаза, а куда-то мимо. И, кажется, больше концентрируется на голосе, чтобы предугадать, что Бэкхён скажет. По классу начинают ползти шепотки, а взгляд Сехуна становится всё более выразительным. Бэкхён понимает, чего от него все ждут, и, на секунду зажмурившись, шипит что-то едва слышное на парлсинтанге. Глаза Чанёля неверующе округляются, когда он, растерявшись, отбивает заклинание не так умело. И смотрит удивленно, как будто и не думал, что чёрная магия — это всерьёз. Но Бэкхён хмыкает надломленно уголком губы и, одёрнув рукав рубашки до самых кистей, чтобы профессор Чон не заметил темнеющих вен, почти шипит, выбрасывая одно заклинание за другим. Проблема в том, что Чанёль, оказывается, обучен отбивать и такие заклинания. Бэкхёна заполняет отчаяние. Когда в магических часах последняя песчинка падает на горсть песка, профессор взмахивает рукой, прекращая дуэль. И, подойдя к Чанёлю, пожимает ему руку со словами: — Я горжусь, что у меня есть такой ученик. А потом, достав пузырёк сыворотки правды, кладёт его в чужую ладонь. Бэкхён смотрит на всё это потемневшими глазами, чувствуя, как внутри разливается что-то странно незнакомое. Он ведь ещё ни разу никому не проиграл с тех пор, как начал пользоваться тёмной магией. Учебник Салазара был для него не столько книжечкой сладкой мести, сколько гарантией вечного успеха и первенства. И вот теперь Чанёль оказался сильнее. Обошёл его, используя обычную защиту, обыграл, невольно подорвав репутацию беспроигрышного лидера. Бэкхён не был уверен в своих силах, но он безоговорочно доверял тёмной магии. А она его подвела. Чанёль, на удивление, впервые не упивается победой. Наоборот, выглядит довольно устало, и когда мельком бросает взгляд на Бэкхёна, тому кажется, как будто он бы много что отдал за то, чтобы дуэли этой между ними вообще никогда не было. А потом он отвешивает легкий поклон, забирая склянку из рук профессора, и, развернувшись, собирается спуститься к своему месту. Вот только Бэкхён не позволяет. Он не знает, как это происходит, но внутри него вдруг что-то клинит, когда раздосадованная неудовлетворённость полосует душу внутри. Какого черта Чанёлю до сих пор плевать? Он взмахивает палочкой и, оскалившись, бросает что-то в чужую спину. А потом, когда класс погружается в неестественную тишину, испуганно прикладывает пальцы к губам, не понимая, что на него нашло. И ему бы смахнуть всё это на Сехуна, но вот только в этот раз тот совершенно не при чём. Бэкхён настолько в шоке от самого себя, что даже не убирает палочку, когда Чанёль, обернувшись, медленно, как в кино, кончиками пальцев касается опалённой полоски кожи на скуле. А потом по его лицу будто бы проходит невидимая трещина, раскалывая маску безразличия. Тот толстый слой шпаклёвки, уберегающий Чанёля от своих же чувств. И Бэкхён видит, как оживают чужие глаза после стольких недель наигранного спокойствия. И как стремительно холодно-карее озеро сменяется чем-то опасным. И Бэкхёна затягивает в эти живые глаза, как в омут. Такие яркие, горящие праведным гневом. Лицо оживает тоже, сначала Бэкхён видит, как сводятся чужие челюсти, а потом замечает желваки. И прежде, чем Бэкхён успевает осмотреть его всего, тот уже срывается с места. И, впечатав Бэкхёна в стену, от еле сдерживаемого гнева шипит так, что рядом стоящий ученики в ужасе отшатываются. — Это ты у змей научился этому поганому трюку? Стрелять в спину! А у Бэкхёна дух против воли спирает от того, что лицо Чанёля впервые за пару недель находится настолько близко. Он видит в чужих глазах бушующее море чувств, где огонь уничтожает жизни и раскалённая лава сжигает леса. Он чувствует чужой запах знакомого парфюма и это тепло, исходящее от сильного тела. Чувствует чужую хватку крепких пальцев у себя на воротнике. И если бы он бы всё тем же Бэкхёном. Он уверен, у него бы от чувств обессилили ноги. Но этот Бэкхён ликует. Потому что ему удалось наконец-то сорвать это паршивую маску наигранного безразличия. Болезненно отодрать её, оголив чужие искрящиеся чувства, как проводки. И Бэкхёна наслаждается чужой ненавистью. Впитывает её в себя полностью, не сумев сдержать довольного оскала. А Чанёль отшатывается. Потому что видит в чужих глазах лишь омут. Беспросветный омут и это ликование. У его Бэкхёна никогда не было таких глаз. Вязких, как смола. Жаждущих. Торжествующих. — Пак, Бён, живо к директору! Кричит профессор, выбегая к ним. — И ещё. Минус 50 баллов со Слизерина за нарушение правил дуэли. Что это за новости, Бён Бэкхён, — округляя глаза, поражается профессор. — Вы что-то меня удивляете. Раньше у вас ни одного проступка в графе не стояло, а теперь? Бэкхён лишь хмыкает, склоняя голову к плечу. Не то, чтобы теперь ему есть дело до того, что о нём подумают учителя, когда из-за тёмной магии он теперь способен сразить даже их. — Мистер Бён, мне очень не нравится ваше поведение в последнее время. Поэтому отныне вы будете стоять у меня на учете. — Как вам будет угодно, — выплёвывает Бэкхён и, оторвавшись от стены, отряхивает мантию, а потом, вскинув голову, гордой походкой выходит из кабинета, заставляя всех расступиться. Чанёль поворачивается, чтобы пойти следом, и тут чувствует, как подгибаются ноги. Все чувства накатывают на него в одночасье, как безудержные волны. И Чанёль захлёбывается ими и почти тонет. Он чувствует, как перед глазами то темнеет, то светлеет, и с трудом находит в себе силы выйти из класса. И только там позволяет себе, беспомощно привалившись к ближайшей стене, устало прикрыть глаза, мечтая раствориться в холодном камне. — Что, заклинание сильно потрепало? Слышит он чужой такой знакомый голос и, медленно открыв глаза, понимает, что Бэкхён никуда не ушел. Тот стоит посередине коридора, прямо напротив Чанёля. И, кажется, упивается чужой слабостью. — Почему бы тебе не пойти к директору в одиночку? — всё, что получается выдавить из себя. Чанёль буквально чувствует, как его ведёт. Стены расплываются. Голова раскалывается на кусочки и собирается вновь, как на заевшей пластинке. И перед глазами, даже закрытыми, всё ещё этот довольный взгляд Бэкхёна и ухмылка, которая жёстче любой пощечины. — О, класс. А ты, оказывается, ещё можешь говорить со мной не как с безликой фотокарточкой. Что же ты так долго молчал? — Бэкхён… — чуть ли не шепотом начинает Чанёль, открывая глаза. Его имя этим голосом звучит так знакомо, что Бэкхён против воли делает шаг назад, на минуту теряя самообладание. А потом смотрит в чужие глаза. В них больше нет ни тени былого безразличия. Глаза у Чанёля такие же, какие были до того ужасного вечера. Живые и … {вообще-то самые любимые} … такие, от которых Бэкхёна что-то болезненно царапает в желудке. Но он напоказ хмыкает и тут же отворачивается, потому что вот такой Чанёль слишком сильно возрождает прошлое в памяти. Собериссссь, Бэкккхён. Не сссмей вссспоминать. Бэкхён хмурится и трясёт головой. А потом поднимает голову и в его взгляде не остаётся ничего, кроме холодного бесстрастия. — Я думаю. Нам надо поговорить, — устало продолжает Чанёль, растирая виски. — Ты думаешь? — чуть ли не выплёвывает Бэкхён, закатывая глаза. Чанёль морщится от концентрации пренебрежения в чужом голосе, а потом так резко отрывается от стены, что Бэкхён против воли делает ещё один большой шаг назад, лопатками упираясь в мраморную колонну. — Нам не о чем говорить, — кидает он и, развернувшись, собирается пойти в сторону кабинета директора, но Чанёль рукой блокирует выход, за плечи разворачивая Бэкхёна к себе лицом. — Нет, есть о чём, — и голос его звучит на удивление очень спокойно. Бэкхён скрещивает руки на груди и, нахмурившись, вскидывает на Чанёля выжидающий взгляд из-под чёлки. — То, что случилось — это ошибка. — Серьёзно? — Да. Было бы лучше, если бы мы… — Мы? — Бэкхён усмехается так сильно, что у Чанёля остальные слова застревают в горле. — Послушай внимательно, Пак. Больше нет никаких мы. Если ты до сих пор считаешь, что я тот же самый Бэкхён, о которого ты с легкостью вытер ноги, публично сделав из меня гриффиндорский коврик у входа, то я буду вынужден тебя шокировать. Я поменялся! Полностью. И нечего тебе искать во мне того, что было, — Бэкхён делает наступательные шаги, с каждой строкой всё сильнее повышая голос. — Потому что когда я отчаянно пытался зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы поверить в то, что я действительно часть Гриффиндора, что я действительно на своём месте, я цеплялся лишь за пустоту. Потому что когда я в тебе так отчаянно нуждался, ты, чёрт возьми, бросил меня одного! Ответь мне, где были эти такие важные МЫ, когда меня унижал собственный факультет! Чанёль проглатывает так и не сказанные слова и смотрит на Бэкхёна широко распахнутыми глазами. А Бэкхён вдруг резко замирает посреди коридора и, разведя руки в стороны, продолжает так же яростно. — А теперь оглянись, Пак, и посмотри вокруг, — кричит он, вскидывая тёмные глаза. — Ты видишь, какого положения я добился сейчас?! И знаешь, кому я этим обязан? Себе. А ты сейчас смеешь мне говорить о том, что мы… — Бэкхён захлёбывается и, резко взяв себя в руки, говорит бесстрастным голосом. — Всё кончено, Пак. Ты опоздал. Ты опоздал, потому что никогда не знал, каким я был на самом деле. Посмотри, Вот он Я. Чистокровный слизеринец и змея по крови. В моем роду был сам Салазар. Я его наследник! А потом Бэкхён делает пару стремительных шагов к Чанёлю и, встав на цыпочки, шепчет в чужое лицо: — Скажи мне, ты всё ещё испытываешь хоть что-нибудь ко мне? Вот к такому мне? Но Чанёль лишь беспомощно смотрит, переводя взгляд с одного на другое. Всё в этом Бэкхёне — чужое. Какое-то незнакомое. И всё равно есть что-то родное, тёплое. Чанёль знает, что есть. Просто оно глубоко-глубоко, за этой обозлённой маской. А Бэкхён трактует этот взгляд по-другому. — Вот видишь, — шепчет он, горько улыбнувшись. — Тебе от меня всегда нужна была лишь оболочка. Красивая штукатурка. Как у игрушки, верно? Чанёль сглатывает, понимая, что Бэкхён слышал. Всю утреннюю ссору слышал и трактовал по-своему. Так, как должен был трактовать Сехун. И теперь, наверное, злится на Чанёля ещё сильнее. — Ты никогда не заглядывал глубже, — перейдя на шёпот, сквозь зубы цедит Бэкхён. — Оболочку ты полюбил, а теперь оболочку возненавидишь. Бэкхён хмыкает и, развернувшись на каблуках, делает первый шаг в сторону подземелий. К директору идти он, конечно же, не собирается. А Чанёль так и стоит в коридоре до тех пор, пока не звенит звонок. И только когда младшекурсники с Когтеврана начинают шушукаться в углу, показывая на него пальцем. Он отмирает и, чувствуя себя выжатым до капли, делает шаг в сторону столовой. Он только теперь начинает ощущать, как же сильно ноет его подпалённая скула. И всё равно боль, которую он испытывает от вмиг оголенных и искромсанных чужим монологом чувств, вытесняет любую другую.