casus belli

— Чанёль, на тебе лица нет, что-то случилось? — аккуратно спрашивает Кенсу, накладывая себе добавку. Чанёль размазывает пюре по тарелке уже добрых пятнадцать минут. Пюре тянется желтым картофельным следом по белому полотну фарфора и еда кажется еще отвратительнее, чем была до этого. — Всё прекрасно, — выдавливает из себя Чанёль и, вздохнув, тянется за салфеткой. Верится в это мало, но Кенсу предпочитает молчать, когда Чанёль не хочет рассказывать о чем-то очень своем и очень личном. Расспросами делу не помочь. Кенсу приглядывается к чужому лицу, пытаясь понять, в каком именно настроении находится Чанёль и тихо охает, когда замечает тонкую полоску обгоревшей кожи на скуле. — Мерлинова борода, а это что такое? У Кенсу даже слегка дрожит голос. Сколько ни учись в Хогвартсе, а привыкнуть к ранениям, ожогам и синякам так и не получается. — Неудачный урок. М… Кенсу щурится, но молчит. Это дело Чанёля. Настоящий друг именно так и должен поступить: молча принять неправду, чтобы не сделать еще хуже. — Дай-ка я залечу. Кенсу вытаскивает палочку и, бережно взяв Чанёля за подбородок, желает повернуть его голову. Чанёль так резко дергается, что руке становится почти больно и пальцы загребают воздух. Кенсу теряется от внезапной агрессии и ярости в чужих глазах. — Не трогай, — вдруг оскалившись, почти шипит Чанёль, убирая его руку. Кенсу, быть может, и теряется, но, чуть отстранившись, палочку не убирает. — Но тогда ведь шрам останется, Чанёль. Это будет… не очень. Кенсу снова пытается дотянуться через стол. Вот только Чанёль вдруг резко стукает ножом о гладкое дерево. Так громко, что на него оборачивается половина факультета. И смотрит на Кенсу из-под чёлки так, что тот путается в своих предположениях. — А может я хочу, чтобы он остался? — вкрадчиво говорит он, смотря одногруппнику прямо в глаза. Некоторые гриффиндорцы начинают перешёптываться. А те, кто были на дуэли — непонимающе хмурятся. Чанёль тем временем встаёт и, пожелав всем приятного аппетита, выходит из зала, провожаемый дюжиной пар глаз. — Что это с ним? — спрашивает Кенсу, аккуратно убирая палочку и мельком бросая взгляд на нетронутое пюре. — С утра был абсолютно нормальным. — Ну если бы в меня стрельнули из-за спины после окончания дуэли. Я бы тоже был не в духе, — как бы между делом говорит Шикки, уплетая за обе щеки макароны. — Дуэли? — Профессор Ким решил провести показательную дуэль между Слизерином и Гриффиндором, чтобы показать, как полезны бывают защитные заклинания. — И, как и следовало ожидать, Слизерин проиграл, но не смирился, — выплёвывает Ханьол, с остервенением нарезая курицу. — Бросить заклинание после окончания дуэли, да ещё и в спину. Поверить не могу, что за эту выходку Слизерину сняли только пятьдесят баллов. Его вообще должны были бы расформировать! — Ну Сехун никогда не смирится с проигрышем, — хмыкнув, говорит Кенсу и, чуть расслабившись, подносит кусок мяса ко рту. — Вообще-то Чанёль дрался с Бэкхёном. — вставляет Сухо, когда наливает себе сок. А Кенсу так и замирает, не донеся вилку до рта. И до него в один миг доходит, что случилось с Чанёлем. — Ясно… — тянет Кенсу. А после, почти вскочив из-за стола, направляется за Чанёлем под удивленные взгляды однокурсников. — Когда-нибудь я привыкну, что у нас вечно творится какая-то неразбериха, — кидает Чунмен и, выпив стакан сока, провожает спину Кенсу внимательным взглядом.

***

— Чанёль. Кенсу вряд ли бы вообще нашёл Чанёля, если бы не одолженная Чонином карта Мародеров. Она все-таки здорово облегчает жизнь. — Эй. Чанёль сидит в самой дальней секции библиотеки. И, раскрыв перед собой книгу, кажется, даже не знает её названия. Кенсу видит, как безразлично Пак переворачивает страницы, не задерживаясь взглядом на буквах. Остается только качать головой. — Поговорить хочешь? Чанёль хмурится и, вскинув расстроенный взгляд из-под чёлки, с горькой усмешкой отвечает: — Да ты уже поди всё знаешь. Кенсу склоняет голову к плечу и, мягко улыбнувшись уголками губ, засовывает руки в карманы мантии. — Ну уж ты преувеличил. Я же не легемент. Мысли читать не умею. — И не надо, — Чанёль облизывает пересохшие губы и отворачивает голову в сторону. — У меня такая каша, что мне бы самому разобраться. — Неудачный разговор? Чанёль хмыкает и болезненно кривит губу в усмешке. Вот только ничего не говорит. Да Кенсу и по его молчанию понимает, насколько всё пошло не так. — А маска-то твоя слетела, — присаживаясь напротив, подмечает Кенсу. Только сейчас видя, что взгляд, который вскидывает Чанёль, как и раньше от и до наполнен чувствами. — Без тебя знаю, — огрызается Пак. И в этой реакции кроется так много чужой внезапной беззащитности, что Кенсу становится Чанёля очень-очень жаль. — Я ведь предупреждал, — тихо говорит Кенсу, кладя свою руку поверх чужого плеча. — Помню, — хмуро бросает Пак. — А я надеялся, что хоть раз в жизни ты ошибёшься. — Всё так плохо? — Я идиот. — Похвально, что ты сам до этого дошёл. — Я Бэкхёна потерял. И, кажется, навсегда. — Думаешь? — Он ненавидит меня, Кенсу, — поднимая голову, с отчаянием говорит Чанёль. — За то, что я с ним сделал. Поверить не могу, что он принял мою попытку разобраться в себе за безразличие. Мою попытку защитить его от своей же ярости, которая, я знаю, легко бы переполнила меня, если бы я не замкнулся, он принял за что-то другое. Я ведь просто хотел его от себя защитить, понимаешь? Не хотел на нём сорваться, поэтому решил подождать, пока утихнет и… — А ты не заметил, что пока разбирался с бушующим в тебе морем чувств, Бэкхён захлёбывался волной желчи извне? Его же просто зверски травили, Чанёль. На твоих глазах травили. Разве ты не… Кенсу прерывается на полуслове, когда Чанёль вскидывает взгляд, от и до наполненный такой безнадёгой, что сердце в груди невольно сжимается, потому что До буквально чувствует волны угрызений совести. И понимает: Чанёль не замечал. И не потому, что не хотел, а потому что тогда слишком сильно ушёл в себя. Так глубоко, что не услышал, когда его отчаянно звали на помощь, когда за него, как за спасательный круг, хотели уцепиться. Вот только Чанёль в тот момент был якорем. И вместе с его уничтожающим молчанием Бэкхён пошёл на дно. Чанёль успокоился уже после праздников, но по-настоящему пробудился только сейчас. Тогда, когда подкормленная чужими ядовитыми словами неприязнь Бэкхёна достигла поистине великих масштабов. — Мерлин, и что же мне теперь делать, если он даже не хочет меня слушать? — Он злится, Чанёль, — тяжело выдохнув, после короткой паузы отвечает Кенсу. — И в этом, знаешь, нет ничего удивительного. Ты говоришь, что не замечал травли, но тогда, в гостиной, после ужасной шутки Ли и Кима с кроватью Бэкхёна, когда ты пришёл и добил его тем, что назвал «фальшивкой», неужели ты забыл взгляд его вмиг угаснувших глаз? В которых резко потух весь огонь, который когда-либо в нём горел. Ты хоть понимаешь, что именно так запустил необратимый процесс? Кенсу замолкает, всматриваясь Чанёлю в глаза, и только тяжело вздыхает, когда видит там болезненно-запоздалое раскаяние. — Если бы у меня была возможность вернуться в тот вечер и хорошенько самому себе врезать, я бы не пожалел сколько угодно галлионов, лишь бы её заполучить. Кенсу хмыкает и отворачивается. Он знает цену предательства, вот только она измеряется совсем не в золотых слитках. И будь Пак Чанёль хоть трижды наследник богатейшей династии, от своих собственных ошибок ему не откупиться блестящими монетами. И ненависть чужую на любовь обратно не перекупить. — Если ты перестанешь вестись на поводу у своих сиюминутных чувств, как мальчишка, — начинает Кенсу, привлекая к себе чужое внимание, — и станешь действовать, предварительно просчитав последствия, то ты даже после всего этого сможешь Бэкхёна вернуть. Потому что сейчас он злится, но ярость же не вечна, он остынет и тогда… — Он не простит меня, — сокрушенно покачав головой, шепотом перебивает Чанёль, разглядывая строчки в книге так, как будто в них заложены ответы на все его вопросы. Он помнит. Слишком отчётливо помнит горящие ненавистью и обидой глаза. Он помнит чужое отчаяние, чужое торжество и ярость. — А ты уверен, что до сих пор любишь его? — прикусив губу, аккуратно спрашивает Кенсу. — Ну в смысле, так ли тебе надо его возвращать? Чанёль вскидывает брови, поражаясь тому, что Кенсу задаёт такие примитивные вопросы. Как можно вообще думать о том, что Бэкхён Чанёлю не нужен? — Конечно мне надо, потому что я люблю его. Но Кенсу не успокаивается. — А за что? — тихо спрашивает он. И Чанёль как рыба, только и может, что ловить воздух. Потому что он не знает, за что его любит. Любят же не за что-то, а вопреки. — Чанёль, он ведь поменялся, ты заметил? — аккуратно продолжает Кенсу. — Ты уверен, что любишь и этого Бэкхёна, а не только тот солнечный образ из прошлого? — Но ведь я могу попытаться вернуть то, что было и … — Нет, Чанёль. Так не пойдёт. Если ты будешь любить в нём только одну его грань, то твоя любовь не переживёт даже этого лета. Ты должен полюбить его всего. Полностью принять. Только тогда ты сможешь его вернуть. Но предупреждаю, тебе будет больно. Очень-очень больно. — Но Кенсу… — Твои предрассудки, — тыкая пальцем в чужой лоб, строго говорит Кенсу, перебивая Чанёля на полуслове. — Они мешают тебе жить. Если сможешь избавиться от них, то сможешь вернуть Бэкхёна. Если, конечно, сильно постараешься. Только помни, что он злится. И он сделает всё, чтобы заставить тебя страдать. Чанёль заметно мрачнеет, тяжело опуская голову на скрещенные ладони. И не надо быть легементом, чтобы понять, о чём он думает. Вот только Кенсу совсем не нужно, чтобы сейчас, вместо того, чтобы собраться в кучу и всё вернуть, Чанёль начал выедать себя изнутри. Поэтому он приободряюще кладёт руку на чужое плечо и чуть сжимает, привлекая внимание. А когда Чанёль вскидывает на него безутешные глаза, то тихо шепчет, мягко улыбнувшись. — Знаешь, что у меня для тебя есть? Говорит Кенсу, доставая из кармана бархатную коробочку. — Открой. Чанёль непонимающе хмурится и, взяв шкатулку, лишь опустошенно выдыхает, опуская плечи вниз, когда, открыв, видит переливающийся значок старосты со своими инициалами. — Но разве ты не… — Я отказался, — пожав плечами, бросает Кенсу. — Гриффиндору сейчас очень тяжело, Чанёль. После того, как наше трио распалось, после всей этой историей с переходом и так по-дурацки проигранным матчем гриффиондорцы совсем поникли. Им нужен тот, в кого они верят. Им нужен эталон Гриффиндора. Им нужен не я, им нужен ты, Чанёль. Тот, кто возродит в них веру в себя и факультет. Но Чанёль лишь отрицательно мотает головой, резко захлопывая коробочку. — Я этого значка недостоин, — просто отвечает он, собираясь встать. А Кенсу удивленно поднимает брови. Он ведь до сих пор отчётливо помнит, как в самый первый день в Хогвартсе, когда им было по одиннадцать, Чанёль сказал, когда они уже легли по кроватям: «Придёт время, и я обязательно стану старостой.» Прошло семь лет, и не было ни года, когда бы Чанёль не пытался добиться этого значка. Он смог заслужить всеобщее признание на факультете, но его излишняя горячность вызывала у совета старост сомнения. У Чанёля было очень много великолепных качеств. Он был непревзойдённым лидером, борцом за справедливость, эталоном чести, коллективистом, он был очень добр и дружелюбен, вот только не со всеми. И именно это одно качество омрачало все остальные: с детства навязанная родителями предвзятость. Предвзятость ко всему. Как будто он, в одиннадцать лет придя в школу, уже задолго до этого знал, кто будет его другом, а кто станет врагом, каких учителей он будет почитать, а от каких кривить губу, кем станет восхищаться, а кого презирать. Но самая сильная предвзятость проявилась у него по отношению к Слизерину. И постоянные ссоры, часто переходящие в драки, в которых Чанёль фигурировал как негласный заводила, не давали старостам поставить его во главу факультета. Они опасались его горячности и боялись, что, получив власть, он просто не сможет с ней совладать, оставаясь непредвзятым. Ведь он всегда срывался, стоило какому-нибудь слизеринцу пустить в чужую спину едкий смешок. И что бы Кенсу не предпринимал, для того, чтобы суметь уничтожить эту предвзятость, он всегда оставался ни с чем. Но сейчас он был твёрдо уверен, что сделать Пака главой факультета есть единственно правильное решение. — Послушай, Кенсу. — Чанёль вырывает того из своих мыслей, закусывая губу. — Скажи мне, только честно. Кай прав? Кенсу так и обмирает на месте. — О чём это ты? — О том, что я гораздо более жесток, чем Сехун, — шепчет Чанёль, смотря прямо в глаза. И у Кенсу холодеют пальцы, потому что он думал, что Чанёль размышлял совсем о другом. — Я жесток, потому что мои цепи давят больнее, чем его взгляд. Кенсу против воли опускает глаза. — Это же именно из-за них мне Бэкхён не признался, верно? — с досадой и запоздалым раскаянием хмыкает Чанёль. — Он просто испугался рассказать мне, потому что я слишком сильно на него давил, — Чанёль горько усмехается. — Удивительно, что эти слова мне сказал не ты, а Кай. И тогда получается, что мои предрассудки для людей вокруг всегда были лишь половиной беды, верно? Главная проблема была в цепях и моём контроле. И теперь ты думаешь, что отдать значок старосты мне — это хорошая идея? Чанёль резко поднимается на ноги, порывистым жестом отодвигая от себя бархатную коробочку, и чувствует, как из-за отвращения к самому себе что-то болезненно царапает внутренности. Что-то вроде заслуженной обиды, когда, наконец, понимаешь, что в чём-то всю жизнь был неправ. Он отдаёт коробочку обратно Кенсу, но тот на полпути кладёт свою руку поверх Чанёля и, крепко сжав, заставляет посмотреть на себя. — Послушай меня, Чанёль, — серьезно начинает Кенсу, сжимая чужую руку сильнее. — Да, я знаю, что морально ты иногда слишком сильно давишь на людей, но так же я знаю помимо этого недостатка прекрасное количество твоих достоинств, о которых ты забываешь, потому что прямо сейчас ты разочарован в себе. Я знаю, что тебе больно, потому что тебе за один раз все сразу дали посмотреть на свои недостатки, и ты забыл всё хорошее. Это неправильно. Чанёль, мне больно видеть тебя таким разбитым. Ты ошибся, да, но ты же это понял и признал. Если будешь просто сидеть, корить себя и ничего не делать, ты ситуацию не исправишь. Бэкхён злится, но он же не… — Он в меня выстрелил, Кенсу, — перебивает Чанёль, смотря в глаза отчаянно. — Он в меня выстрелил, и у него даже рука не дрогнула, понимаешь? Пальцы у Кенсу на секунду холодеют. Он едва заметно вздрагивает, когда понимает, насколько всё уже зашло далеко, и насколько ещё может зайти, если Сехун не остановится. А потом, взяв себя в руки, продолжает, списав минутную заминку на выразительную паузу. — Ты можешь всё исправить, Чанёль, если захочешь. Только ты. Но если ты уже решил сдаться, то просто по дороге в гостиную загляни к директору и верни ему значок. Думаю, он легко найдет другую кандидатуру на этот важный пост. В любом случае, запомни, что собрание старост через полчаса. Выбор за тобой. Кенсу хлопает его по плечу и, встав, уходит.

***

Когда Чанёль входит в кабинет старост, то, оказывается, почти все уже находятся в сборе. Недостаёт только Сухо (именно того, кого Чанёль больше всех хотел бы сейчас видеть) и, кажется, Исина. И Чанёлю становится как-то тревожно на душе, потому что ощущать на себе сканирующие взгляды ещё недавно почти врагов, довольно трудно. Он чувствует оценивающий взгляд уставшего Минсока, ничего не выражающий взгляд Криса и хитрый прищур Лухана. И теперь ему хочется просто сбежать. — Добро пожаловать, Пак Чанёль, — оторвавшись от бумаг, бросает Лухан с едва заметным смешком. — Я думал, что наши ряды пополнит Кенсу. — Не рад мне? — замерев в проходе, холодно бросает Чанёль. Он знает, что должен вести себя дружелюбно. Но как сделать это, когда ты попадаешь к тем, с кем ещё вчера не общался или вообще точил зуб. Как можно мило улыбаться им, если знать, что за пределами этих стен те же люди строят против тебя хитроумные козни. Чанёлю надо вести себя миролюбиво, но он вместо этого воинственно замирает в проходе, пальцами ощупывая кончик палочки, и каждую секунду ждёт внезапного нападения. Особенно от правой руки О Сехуна. Но Лухан неожиданно улыбается и, пожав плечами, бросает: — Да нет, просто только что проиграл Ифаню пять галлеонов. Крис довольно хмыкает, расслабленно откидываясь в кресло. — Ты не поверишь, Пак, но сейчас именно я больше всех здесь рад тебя видеть. Чанёль немного теряется. Потому что он всегда думал, что они настроены против него враждебно. Но… в голосе Криса совершенно нет презрения или неприязни, и даже нет того лёгкого холодка, который обычно появляется, если он чем-то не очень доволен, но пытается скрыть. Они просто поспорили. Ничего кроме. Слова Кенсу о том, что не все слизеринцы на свете настроены против него враждебно, вдруг всплывают в голове навязчивой мантрой, но Чанёль не ведётся, путь даже и не чувствует во взгляде Лухана вообще ничего предостерегающего. Но он, впрочем, и не из Слизерина. — Тебе придётся немного влиться, так что первую неделю грузить не будем, — просто говорит староста школы, подходя ближе и раскладывая список на столе подле Чанёля. Он наклоняется чуть ниже, чтобы показать Чанёлю его график дежурств, и тот отмечает, что от старосты школы очень вкусно и ненавязчиво пахнет лавандой. Лавандой. Чанёль бы никогда не подумал. Он даже подвисает немного, почти прослушав всю вводную речь, потому что понимает, что Лухан впервые стоит к нему так близко и не излучает этой своей змеиной, явно сехуновой, ауры. — Вот так по сокращенке работать будешь, понятно? Но со следующей пахать начнёшь, как все. Должность старосты — это прежде всего именно работа, так что будь готов к высокой загруженности. Чанёль кивает, всё ещё находясь в какой-то прострации. А потом выходит, прижимая выданные списки к груди. И уже было собирается пойти в свою гостиную, как его окликает следом вышедший из кабинета Крис. Чанёль тормозит и оборачивается, дожидаясь, пока староста подойдёт достаточно близко, чтобы увидеть, как улыбка с чужого лица пропадает. Чанёль невольно напрягается. Он, в принципе, ждал чего-то подобного. — Это тебя Кенсу надоумил принять значок, верно? — без предисловий начинает Крис, прищуриваясь Пак только едва заметно со смешком кивает, прекрасно понимая, к чему тот ведёт, и, не став ждать, пока Крис продолжит, говорит сам, чтобы избежать неприятного продолжения разговора: — Ты ведь считаешь, что я не гожусь на эту должность, да? Крис только хмыкает, доставая из кармана золотой, но немного потёртый галлеон, явно не тот, что он выиграл у Лухана, и, кажется, собирается поговорить совсем о другом. — Я на тебя от балды поставил, Пак, а ты принёс мне богатство. Но вообще ты прав, я бы сам никогда тебя старостой не выбрал, но у Кенсу, как я знаю, чутьё отменное. Так что поживём — увидим, может ты меня ещё приятно удивишь, — он едва заметно улыбается уголками губ, крутя между пальцев золотую монетку, и, кажется, думает о чём-то своём, взвешивая все за и против, а потом, решившись, наконец объявляет: — Сделай так, чтобы я не жалел потом о том, что подписал бумаги, дающие тебе право носить значок. Чанёль кивает и разворачивается, чтобы уйти, но Крис неожиданно просит его подождать. Вот только когда Пак оборачивается, тот смотрит не на него, а не эту маленькую монетку, зажатую между пальцами. — Думаю, сейчас я поступлю не совсем правильно, но… вот, держи, — он быстро протягивает Чанёлю золотой галлион, оглядываясь по сторонам. — Это, так сказать, небольшой подарок от меня в честь получения новой должности. Староста Гриффиндора только хмыкает, рассматривая затёртую монетку. У него таких галлеонов на счету в банке несметное количество. Столько, что, даже если он начнёт раздавать их направо и налево каждый день, то через десять лет едва ли обеднеет хоть немного. — Зачем он мне? — Чанёль подносит монетку ближе, чтобы рассмотреть, но ничего необычного в ней не находит. — Он же самый обычный. — Он зачарован, — шепчет Крис, а у Чанёля заинтересованно округляются глаза. — Слышал же, наверное, что у старост всегда есть способ связываться друг с другом, если возникнут проблемы. Каждый из нас в самом начале получает свой зачарованный галлеон, привязанный к владельцу. И, если возникают проблемы, просто сжимает его в кулаке, тогда у всех остальных галлеоны теплеют и загораются жёлтым. Так мы понимаем, что кто-то из нас в опасности. Чанёль склоняет голову к плечу, проводя пальцем по резному боку. На вид обычная монета. А на деле… Он слышал о подобном, но никогда не воспринимал всерьез. Думал, что это чьи-то выдумки. Хотя его всегда удивляла эта способность старост приходить друг другу на помощь в самый нужный момент. А они, оказывается, просто быстро сжимали в карманах своих мантий эту маленькую монетку, прося о подмоге. Будет здорово носить и у себя такую же, и при этом знать, что ты никогда, даже в самой страшной ситуации, не останешься один. — Так это мой? — отрывая взгляд от монетки, спрашивает Чанёль. Вот только Крис отрицательно мотает головой. — Нет. Чанёль непонимающе хмурится. А староста Слизерина, чуть понизив голос, отвечает: — Это Бэкхёна. Чанёль чувствует, как на секунду дрожь сковывает пальцы. — Обычно мы уничтожаем неиспользующиеся галлеоны. Галлеоны тех, кто больше не является старостой, но Бэкхён от значка отказался значительно недавно, и до сегодняшнего дня всё равно числился старостой. С приходом тебя мне приказали уничтожить этот галлеон, но… я этого делать не буду. — Но разве галлеон не бесполезен, если он находится не у владельца? — спрашивает Чанёль, ощупывая резную поверхность. И вспоминает, что да, он видел, как Бэкхён клал его в мантию после каждой стирки, и даже помнит, как пару раз запускал руку в карман, но так и не решался воспользоваться. Потому что всегда считал, что разберётся с проблемами сам, без чужой помощи. — Этот галлеон до сих пор привязан к владельцу. Он… в любом случае загорится жёлтым, если Бэкхён будет в опасности. Только мы об этом не узнаем. — Узнаю только я… — тихо шепчет Чанёль, понимая, что у него в руках сейчас лежит гарантия чужой безопасности. — Я надеюсь, ты никому не расскажешь о том, что я его тебе отдал? Это против правил, но… я наблюдаю за Бэкхёном. И мне не шибко нравится, по какой дорожке он пошёл. Боюсь, как бы он не нарвался на серьезные проблемы. Чанёль сглатывает горькую слюну. Слушать о том, что с собой делает Бэкхён из уст Кенсу больно, а из уст Криса — просто невыносимо. — Что касается непосредственно твоей должности, то я хочу, чтобы ты запомнил следующее: нам плевать, насколько сильно факультеты грызутся между собой, в нашей компании из шести человек всегда должен быть порядок и все должны соблюдать согласие. Я знаю, что ты иногда не шибко ладишь с другими факультетами. Но теперь ты староста. И ты должен понимать, что больше у тебя нет права грызться с учениками других курсов. Чанёль прикусывает язык. И до него доходит, чего добивался Кенсу. Он хотел, чтобы Чанёль не начал ответное нападение. Кенсу его заблокировал. Схитрив, он не оставил Чанёлю шанса начать вести ответную борьбу. Кенсу поставил его в очень трудное положение, чтобы радикально снести построенный с детства барьер. — Тебе понятно? — Да, — выдыхает Чанёль. И Крис заметно расслабляется. — Послушай, Чанёль, — более мягко начинает Ифань. — Я знаю, что у тебя с Сехуном не заладилось, но… вы же уже не мальчишки, так может хватит играть в бесполезную войнушку, ломая чужие судьбы?

***

Бэкхён меланхолично болтает соком в бокале. Туда-обратно, туда-обратно. Оранжевые волны тоски бьются о стекло и заканчивают своё существование на липкой салфетке. Бэкхён терпеть не может тыквенный сок, но просто вылить его не поднимается рука. С самого обеда он пребывает в некой прострации. После того монолога с Чанёлем, на которого он выплеснул волны своих чувств. Туда-обратно, туда-обратно. Должно было стать легче, но не стало. Бэкхён вздыхает и отставляет бокал подальше, а потом слышит, как открывается большая дверь, впуская в зал опоздавших старост и… … Чанёля. Бён прищуривается, когда слышит перешёптывания с ближних мест и сам удивленно приподнимает брови, когда замечает на его груди в закатных лучах блеснувший значок старосты. — Этого просто не может быть, — нахмурившись, озвучивает его мысли Сехун, откладывая приборы. — Они не могли дать этот чёртов значок Пак Чанёлю. У Сехуна был план, грандиозный, бесподобный план. Но Пак стал старостой. А значит, он станет избегать конфликтов. Это всё портит. Сехун стреляет взглядом в Кенсу, который прямо встречает его полный холодной ярости взгляд. И едва заметно салютирует бокалом. А Бэкхён-то был прав. Кенсу тоже неплохой игрок. И играет он за белого короля. А это значит, что чёрная ладья Сехуна в опасности. Она может метнуться на другое поле. Надо сделать так, чтобы они вообще перестали пересекаться. И, кажется, у Сехуна есть идея, как это устроить.

***

— Ты просишь меня проследить за Бэкхёном. Сехун, ты издеваешься? Чонин недовольно откидывается на гобелен позади себя, скрещивая руки на груди. У него на вечер были планы, но когда вообще это Сехуна интересовало. — Мне показалось, что в ваших отношениях тронулся лёд. Ты стал называть его по имени и перестал отсаживаться на другой край стола. Я даже видел, как вы о чём-то спокойно говорили после пар, — подмечает Сехун с лёгкой полуулыбкой. Чонин закатывает глаза. Сехун удивительно наблюдателен только тогда, когда ему это приносит хоть какую-то пользу. — Но это ещё не значит, что мы стали друзья не разлей вода. Просто скажи, что я должен делать? — Бэкхён стал слишком часто использовать тёмную магию и, тем самым, привлекать к себе внимание учителей. Мне нужно, чтобы ты его ограничивал. — То есть записался в няньки? На что тебе это? Тебя ведь, если честно, не слишком волнует, что он с собой делает, лишь бы действовало. — Ты прав, — признаётся Сехун. — Но это тревожит Лухана. Тот боится, что неконтролируемое использование магии может привести к тому, что она полностью захватит Бэкхёна. — Почему же ты тогда просто не прикажешь ему прекратить? — выгнув бровь, спрашивает Чонин, лениво отталкиваясь от гобелена. — Ты же знаешь, что кроме тебя он сейчас мало кого слушает. Я для него не авторитет. — Мне не выгодно, если он сейчас перестанет ей пользоваться. Но мне нужно, чтобы Лухан думал, будто я контролирую этот процесс. — Играешь на два фронта? Знаешь ли ты, Се, что когда-нибудь твоя ложь тебя погубит. — Лухан не узнает, — отмахивается Сехун. — Ты говоришь это каждый раз. — И всегда остаюсь прав. Может быть, думает Чонин, в самом деле останешься прав. Но это только и означает, что рано или поздно ты наконец-то совершишь ошибку. И тогда будет слишком поздно что-то исправлять.

***

Этот противный голос может принадлежать только одному человеку на потоке, и Чанёль не сомневается в том, кто именно его обладатель, когда поднимает голову навстречу чужим словам. — Ну что, может, нам стоит поздравить вас с повышением, мистер Пак? Вытравили Бёна с факультета и единолично заняли его место? Как это, однако, по-гриффиндорски, — ухмыляется парень, бедром облокотившись о чужую парту. Чанёль сжимает под партой кулаки, острым взглядом скользя по лицу Тао. Но молчит, потому что буквально чувствует, как его прожигает взгляд в углу сидящего Криса. А Тао продолжает развлекаться под одобрительные перешёптывания слизеринцев, явно наслаждаясь кислыми лицами гриффиндорцев, которые с угасающей надеждой смотрят на впервые бездействующего Чанёля. Чанёль кожей ощущает это удивление, недоверие и собственное желание как следует разделаться с обидчиком, но сидит на месте, потому что иначе все, что делает Кёнсу, все желание хоть что-то исправить — все это пропадет зря. Тао не достоин этого. Чанёль может это пережить. — Что, титул, это не слишком приятно, да? Теперь и не потявкать на других, потому что школьный кодекс и всё такое. Равенство и уважение. Уважаешь меня, Пак, да? Чанёль сжимает губы вместе, чувствуя, как от напряжения под партой белеют пальцы. Не будь этого дурацкого значка на груди, он давно бы уже разбил ему нос. Но теперь у Чанёля нет таких прав. Смешно, но, став старостой, Чанёль получил больше ограничений, нежели привилегий. Если это всегда так трудно, то он нисколько не завидует тем, кто все года нес на себе бремя правления. Староста — гордо, возвышенно, привилегированно. Только почему для Чанёля это настолько унизительно? Тао не стоит того, чтобы все это потерять, но собственная затронутая гордость вопит в Чанёле намного сильнее, чем доводы здравого рассудка. Агрессия, злость, ярость, все это застилает глаза когда Тао несдержанно изливает на Чанёля поток желчи и издевательств. — Ты просто тряпка, Пак Чанёль, которую наконец-то положили перед входом в гостиную и разрешили пользоваться по назначению, — шепчет Тао уже в чужое лицо, наслаждаясь темнеющей яростью, зреющей на дне глаз. Тао всегда добивается своего. И поэтому сейчас Чанёль резко встаёт, заставляя Тао отшатнуться от неожиданности. И чувствует, как его невольно ведёт от накатившей злости, которую только подталкивает вперед одобрительный гул гриффиндорцев за спиной. Он игнорирует теперь уже прожигающий взгляд Криса и открывает рот, готовый начать ответное нападение, как вдруг ловит на себе ленивый взгляд Бэкхёна, сидящего прямо за чужой спиной на передней парте, и скучающе положившего голову на скрещенные руки. И в его глазах вдруг мелькает: «Ты даже этого не способен сделать, Пак, серьезно? Просто промолчать, когда надо?» И Чанёль замирает. Он никогда не понимал, почему, если все обычно были против драк, то раньше никто не пытался его остановить, кроме Кенсу и Бэкхёна. Лишь они всегда старались объяснить ему, что никакая спонтанная драка не стоит месячного наказания. Только они. И Сухо, но ему редко когда хватало на это времени. И больше никто. Никто из факультета. Только сейчас до него вдруг доходит, что всё это время ученики просто лицемерно ждали драки. И теперь, обернувшись, он видит у всех в глазах предвкушение. Грязно-липкое предвкушение хорошей драки. Они поддерживают его злость, но не поддерживают его рациональность. Во всех глазах лицемерие. И только у Бэкхёна откровенно правдивая насмешка. Чанёль в один миг сдувается, как воздушный шарик. Опускается на стул почти обессиленно, чувствуя, как будто его полили отменными помоями. Интересно, его факультет воспринимает его как эталон, или же всё-таки, как бесплатное шоу? И, сказав только: — Через две минуты начнётся урок, Цзытао. Приготовь, пожалуйста, своё место к работе. Чанёль открывает учебник.В голосе у него усталое спокойствие. Взгляд его становится безразличным, дыхание выравнивается и только по чуть сильнее сжатым пальцам, сминающим уголки страниц, можно понять, как тяжело Чанёлю дается такой самоконтроль. Тао так и обмирает. Как и половина слизеринцев, не готовых к такому повороту, и только Крис расслабленно откидывается на спинку стула. Теперь Чанёль понимает, что у старост немного другое восприятие конфликтов. Потому что Ифань единственный со Слизерина рад, что драки не произошло. Ведь быть старостой, это как проверка на психику. Чанёль ломается. И, кажется, иногда не выдерживает. Этот кошмар длится чуть меньше недели, а Чанёлю кажется, что вечность. Нельзя ни с кем серьезно ссориться, нужно всегда проявлять уважение, много часов работать, много часов взаимодействовать с другими. Быть старостой утомительно, и совсем не весело. Именно об этом он думает до конца дня, больше даже не вслушиваясь в слова, которые говорят ему другие люди. Много обязанностей, много забот и много дел забирают у него всю энергию. Но это оказывается удобно, потому что, погрузившись в работу, у него совсем не остаётся времени на самоуничижение. Он работает с теми, с кем поставят. Исполняет то, что скажут, и старается совсем не перечить. Ему выдают его галлион. И становится немного легче. Просто от осознания того, что, если вдруг случится что-то серьезное, его не бросят разгребать это в одиночку. Но вечерами, когда Чанёль приходит в гостиную Гриффиндора уставший, он не может отпустить от себя мысли о том, на что именно теперь подписался. Будет просто ужасной трусостью отдать этот значок обратно. Но, черт возьми, как у Бэкхёна ещё оставались силы после такого адского дня смеяться вместе, обнявшись на вот этом самом кресле, и совсем не выглядеть уставшим? — Чанёль, расслабься. Никто из них не хочет принести тебе зла. Ты устаёшь и выдыхаешься, потому что считаешь это не работой, а каторгой. Если бы нашёл среди старост новых друзей, стало бы легче. Ты же теперь с ними в одной команде. Попробуй ближе сойтись сначала с Минсоком и Исином. Они очень дружелюбны. А Криса и Лухана возьмёшь на потом, если трудно, — голос Кёнсу пробивается к Чанёлю сквозь вязкую стену усталости и пассивной агрессии. От эмоционального напряжения болит и сводит все тело. Чанёль только тяжело выдыхает, откидываясь назад и упирается затылком в спинку кресла, внезапно ощущая теплый запах бэкхёнова парфюма и ванили, и хрипит в ответ: — Я справлюсь. Бэкхён справлялся. И Чанёль тоже должен хотя бы попытаться.

***

— Слушай, тебе придется выйти на поле. Сколько можно разваливаться, Чанёль? — Кёнсу смотрит так, что становится понятно без лишних слов, что за любое возражение можно получить по макушке. Чанёлю откровенно не хочется выходить на поле. И пускай это просто тренировка, но его команда, его проигравшая команда, находится в таком отвратительном положении, что невозможно не испытывать тошноту, смотря на них. Чанёль избегал этой тренировки с последнего матча. Потому что самый позорнейший в истории Гриффиндора проигрыш подкосил всех. Чанёля, как капитана команды, в особенности. Он чувствует, что Гриффиндору — в этом вот состоянии — не удастся улучить положение дел. — Вы должны бороться, но как вам бороться, если ты сидишь тут и пускаешь сопли? Я не могу вечно няньчить твои чувства, Пак Чанёль! Я часть этого факультета! Я хочу, чтобы вы боролись за победу! Вы не можете сдаться, только не перед финальным матчем! — Кёнсу почти кричит и уже по этому становится понятно, насколько тяжело дается ситуация с квиддичем для других. Команда переживает. Но как же переживают остальные ребята, не участвующие в игре, а вынужденные наблюдать их провал с трибун? Быть старостой — значит думать о всех. Еще один полезный урок. Но Чанёлю не хочется. Не хочется смотреть в разочарованные лица, не хочется смотреть, насколько именно несобрана команда. Им нужно наверстывать упущенное, заново искать свой стиль игры и снова верить в себя. Да только как, если все в итоге приводит к тому, что Слизерин, да и все другие факультеты, лучше? Как, если чувства всегда важнее любого долга? — Если надо, я буду пытать тебя запрещенными заклинаниями. Видит Бог, я не хотел, но мой лучший друг ведет себя как… как… — Кёнсу не может найти слов и Чанёль его хорошо понимает. Он поднимает взгляд, смотря на разгневанное лицо и все-таки заставляет себя подняться со скамейки. Как ни крути, а Кёнсу прав. Либо они собираются, либо к чертям распускают команду и их факультет выбывает из соревнований. Тогда Слизерин получает кубок года даже без борьбы. Это унизительно, но у них других вариантов нет. Либо сражайся, либо ты проиграл. — Ладно-ладно, не ори только. Не могу поверить, что ты вообще поднял голос… — Чанёль тихо бурчит под нос, — Я… нет, мы сделаем все возможное, Кёнсу. Я заставлю их собраться. — Чтобы собрались они, должен собраться ты сам. Ты теперь для всех один большой пример. Нравится тебе это или нет, но отныне и до самого выпуска ты — тот самый эталон Гриффиндора, представляющий свой факультет, — тон голоса заметно снижается, но Кёнсу все еще недоволен и это заметно. — Я понял, ты это в десятый раз повторяешь. Я — пример, эталон, староста, называй, как хочешь, окей. Я и без тебя понимаю, насколько мы погрязли в дерьме, и насколько я повинен в том, что мы вообще в него попали. Но сейчас я пытаюсь хоть что-то исправить, понимаешь? Хоть что-нибудь. Так что не дави на мое чувство вины, Кёнсу. Я идиот, но не на столько, насколько ты думаешь. Чанёль, прихватив метлу, направляется в сторону выхода. И это даже хорошо, что он не слышит за шумом ветра, как Кёнсу бурчит ему в спину: — Нет, ты именно такой непроходимый тупица, как я и предполагаю. А ветер в самом деле сильный. Погода почему-то резко портится и сизое от туч небо наводит на Чанёля тоску. Нужно собраться, а чтобы собраться нужно солнце. Раньше у них вместо солнца был… Раз нет солнца, значит они соберутся и без него. — Надо тренироваться. У нас скоро следующий матч, — ребята сидят, развалившись на траве и что-то тихо между собой обсуждают. Взгляды, которыми награждают Чанёля, варьируются от «какой в этом смысл?» до «просто оставь нас в покое». Удивительная расхлябанность. Именно это заставляет Чанёля тяжело вздохнуть, привлекая к себе все внимание. — Я понимаю. Вы думаете, что мы больше ни на что не способны, раз проиграли однажды. Но это только означает, что мы больше не можем стоять на месте. Наша тактика устарела. Команды знают наши слабые места. Нам нужен новый план, новые схемы, новые решения. Мы все еще лучшая команда Хогвартса, путь нас и обошли. Но обошли только однажды и к тому же с ними… — Чанёль осекается, но продолжает весьма пылко, — Да, это обидно и больно. Но мы должны. Понимаете? На нас смотрит весь факультет, причем не только наш. Пуффендуй, Когтевран… Да тот же Слизерин. Все они ждут нашей следующей ошибки и мы не можем ее допустить. Это наш шанс показать, насколько мы хороши на самом деле. Как же вы не понимаете? Но они понимают. Чанёль видит, как в глазах других потихоньку начинает разгораться огонек азарта и веры. Веры в самих себя. Чанёль не верит, но разве нужна эта вера для вдохновляющих на подвиги речей? Нет. Достаточно просто говорить убедительно, чтобы другие откликнулись на твои слова. В самом Чанёле ни грамма уверенности в том, что все в итоге получится для них… хорошо. Возможно, они просто будут проигрывать раз за разом, но Кёнсу так болеет за свою команду, что приходится разложить большой, уже немного запылившийся макет поля и уверить себя в том, что они на многое ещё способны, ведь таких как Кёнсу почти целый факультет. И вот их совсем никак нельзя подвести. Команда обсуждает новую стратегию, понимая, как же давно не менялась тактика игры. Раньше весь упор в их плане был сделан на ловца и загонщиков. Охотники играли столько, сколько могли, пока загонщики, в лице Пака и Ли, грамотно охраняли их от безумных бладжеров, и, когда хоть немного уходили в отрыв по баллам, давали Бэкхёну знак, чтобы тот пулей мчался за снитчем, который не выпускал из виду с самого начала игры. Эта тактика была удобной. И она работала. Потому что Бэкхён всегда заканчивал игру вовремя. Так, как надо было его команде. Но теперь. Чанёль осматривает свою команду из-под ниспадающей челки, когда отмечает основные позиции. Им нужен новый ловец. Потому что Бэкхён не вернётся. Чанёль напрасно в прошлый раз его до последнего ждал. — Шикки, подойди сюда, — просит Чанёль, когда достаёт коробку с мячами. — Ты ведь тренировался с Бэкхёном, верно? При упоминании имени предателя команда немного ощетинивается, поджимая губы. Им теперь привычнее называть его Бён да обходить стороной в коридорах. Шикки неуверенно кивает, переминаясь с ноги на ногу. — Он ведь хотел сделать из тебя ловца себе на замену, так? Значит ты играешь по его методике, правильно? Теперь уже вся команда не сводит с Шикки внимательного взгляда. А Чанёль сидит перед ним на корточках, вглядываясь в испуганные глаза, и понимает, что так легко, как он планировал, дело не пойдёт. — Может и хотел, да только я никогда не смогу так летать, как он, — наконец шепчет Ким, закусив губу. — Никто не сможет. — Я не прошу тебя летать так, как он, — загнав чувства глубоко в себя, отвечает Чанёль, открывая коробку. — Мне надо, чтобы ты играл так, как я скажу. Мы поменяем стратегию, убрав акцент с ловца. И всё, что тебе надо будет сделать, так это поймать снитч вперёд О Сехуна, хорошо? Это несложно. Слизеринский принц уже давно потерял прежнюю юркость, когда вытянулся в росте. Он проиграл Чондэ, он проиграет и тебе. Ты понял меня? Шикки заглядывает Чанёлю в глаза и медленно кивает. — Тогда отныне ты наш новый ловец, — Чанёль хлопает сорванца по плечу, выдавливая улыбку, и, поднявшись, первый направляется на поле. А в груди, при взгляде на снитч, зажатый в чужих коротеньких пальцев, — тянет нестерпимо. Сничт идеально смотрится только в одних руках. И это, к сожалению, не дрожащие руки Шикки. Они достаточно быстро приходят в себя, начинают обдумывать и искать новые выходы, и когда метлы наконец-то поднимают игроков в воздух и начинается тренировка, Чанёль видит в глаза собственной команды непоколебимую веру. Ту, которая была раньше. Их было так просто… разжечь. Это удивительно. Но, возможно, они просто были не так сильно сломаны? — Пак, осторожно, бладжер! — бешеный синий мяч прилетает четко в скулу и Чанёля откидывает на метле на несколько метров. Он чудом успевает схватиться за древко. Злость заволакивает сознание, желание защитить себя врубает рефлексы на полную. И все это внезапно накладывается на нарисованный тонкой палочкой на песке план, на маленькие точки игроков и на самого Чанёля. Скулу ужасно саднит, и скорее всего жесткая поверхность мяча содрала приличный кусок кожи, но все это не важно. — Ли, какого чёрта ты отбиваешь мяч в сторону поля! Я разве не учил тебя, как надо бить?! На что тебе бита в руке, если ты не можешь нормально замахнуться? Ещё раз вмажешь мне, и я засуну этот мяч тебе в глотку! Азарт. Жажда воздуха. Злые потоки ветра. Чанёль еще покажет… Он вытащит этот факультет за шкирку, если будет нужно. Он своими руками заставит всех снова поверить в Гриффиндор! Он, черт возьми, староста и капитан. И пускай рассудительность не всегда его сильная сторона, но эмоции — вот чем Пак Чанёль может взять любого. Эмоциями. Злость двигает его вперед. Злость на промахивающегося Ли, на несобранную команду, на сдавшийся факультет, на сбежавшего Бэкхёна и на себя, который позволил всему этому случиться. И это оказывается лучшей тренировкой за все время существования этого состава команды. И Чанёлю впервые кажется, что… —  Это было не так уж и плохо, — тянет Кёнсу, спускаясь с трибун, — ты был очень агрессивен, но… Знаешь, мне кажется, что именно так вы и сможете выиграть. И я совсем в вас не сомневаюсь. Теперь — нет. Приведи их к победе, Чанёль. Приведи нас к победе. Я верю в тебя.

***

Бэкхён взглядом впивается в окно, прищуривая тёмные глаза. И смотрит. Просто стоит и смотрит. Переживая внутри какие-то странные, непонятные чувства, приглушенные внешним фальшивым спокойствием. Бэкхёну всё чаще кажется, что он что-то упускает из виду, живет свою жизнь не сам. У него есть чувства, и они бурлят глубоко внутри, но их глушит вязкое инородное спокойствие, которое, словно тяжелая вода, погружает его всё глубже и глубже. Ему хочется смеяться, но смех царапает горло, улыбаться, но улыбка сводит скулы, хочется взбеситься, чтобы вырваться в конце концов из этих невидимых тисков, но спокойствие, словно якорь, придавливает его ко дну. Единственная яркая эмоция, которую он переживает, это вспышка кайфа, рождающаяся после применения тёмной магии. Она, словно бальзам, даёт ему почувствовать то, что он всё ещё жив, всё ещё что-то ощущает. Это состояние накатывает на него волнами. В какие-то дни ему кажется, что он абсолютно в порядке, и тогда смех не царапает горло, а улыбка не сводит скулы, и ярость рождает внутри огонь, а потом в нём что-то клинит, как будто его ставят на автопилот, и он чувствует всё то же самое, но под удушающей толщей спокойствия. И тогда единственное, что способно дать ему глотнуть эмоциий — магия. Тёмная, будто живая. Бэкхён вздрагивает, когда мимо окна проносится красная мантия. Кажется, это Шикки гоняется за снитчем. Бэкхёну становится смешно. Очень хочется рассмеяться от того, как быстро всему на свете находят замену. Когда-то Чанёль говорил ему, что его заменить невозможно. Это была ужасно приятная ложь. Вот только это спокойствие снова сдавливает лёгкие. Вместо смеха получается тяжелый вздох. Бэкхён прикрывает глаза и, вслепую нашарив палочку, выхватывает её из кармана мантии, холодными пальцами цепляясь в древко почти до боли. Всё, что угодно, только не снова эта тишина. Он нацеливает палочку на стекло и, прошипев что-то малоразличимое, прикрывает глаза. Стекло трескается и осколками сыпется вниз. Холодный ветер с улицы забирается под лёгкую мантию, но слизеринец не замечает. Бэкхён вздыхает облегченно, чувствуя, как по телу пробегает приятная уже привычная дрожь. Вены на руках вспыхивают концентрированными чернилами, и, если открыть глаза, Бэкхён знает, там радужка по цвету сейчас сольется со зрачком. Он дышит чуть сбито ещё пару секунд, переживая остатки наслаждения, а потом ежится от пробирающего холода извне. — Пытаешься просчитать их новую тактику, сломав окно? — раздаётся сзади. Бэкхён оборачивается через плечо, пойманный врасплох, и видит, как склоняет голову к плечу Чонин. Бэкхён не знает, как долго тот там стоит. Но ему хочется понадеяться, что тот не видел бёнова спектакля. — Разве ты сейчас не должен быть на очередном свидании? — спрашивает Бэкхён, выпрямляясь. Ему очень хочется, чтобы Кай ушёл и оставил его в покое. Но тот явно здесь не за этим, потому и делает неуверенный шаг вперёд, осматривая Бэкхёна изучающим взглядом. — Планы поменялись, — пожимает плечами Чонин подходя ещё ближе. Он и сам был бы рад снова встретиться с Кенсу, да только дурацкий наказ Сехуна проследить за Бэкхёном мешает все его планы. Он становится рядом и быстро скользит вглядом по просвечивающим сквозь белую ткань рубашки потемневшим венам. Бэкхён каким-то образом замечает его взгляд и тут же со смешком одергивает рукава мантии до самых запястий. — Не боишься, что эта темнота в один прекрасный момент не сойдет и руки навсегда останутся такими? — А тебе дело есть до моих рук? - выгнув бровь, ядовито осведомляется Бэкхён, передёргивая плечами от холода. — Нет, если честно, но злоупотребление тёмной магией приведёт тебя только к одному исходу, ты знаешь. — Если бы мне было, что терять, я бы перестал, но обманывать себя глупо. То, что мне было дорого — я уже потерял, а то, что я приобрёл, мне не шибко-то и нужно. Поэтому какая разница, сколько тёмной магии я использую перед тем, как сам себя разрушу, если единственное, чем сейчас мне хочется обладать — это власть. Чонин замирает. Он никогда не интересовался у Бэкхёна насчёт мотивов его поведения. А тут он впервые начинает говорить откровенно. И, кажется, это информация не для ушей Сехуна. — Какую конкретно власть ты хочешь? — аккуратно спрашивает Чонин, поворачивая голову в сторону Бэкхёна. И вздрагивает. У Бэкхёна не глаза, а беспросветный омут. И внутри него опасная, до дрожи пугающая, ненасытная пустота. Он усмехается уголком губы и отвечает просто: — Всю.

***

Макушка Лухана упирается Сехуну в подбородок и тот только мягко ведет пальцами по растрепанным волосам. Сехун не помнит, когда они в последний раз лежали вот так вот вместе, словно вся нежность и желание чувств стали для него настолько чуждыми, что даже банальное проявление собственных эмоций, объятия и поцелуи, оказались забытыми. Если не вдумываться, то рядом с Луханом хорошо. Настолько, что забыть о происходящем почти реально. В комнате у Сехуна пусто и никого кроме них. Раньше, на несколько курсов младше, они с Луханом никогда бы не пришли сюда, но сейчас, когда все знают истинное положение дел и уверены в том, что Лухан — правая рука Сехуна, это не кажется таким… странным. Слизерин и Когтевран. Только подумать… Впрочем, ничуть не хуже чем Слизерин и Гриффиндор. Сехун выдыхает чуть резче, когда вспоминает о Бэкхёне и Лухан начинает встревоженно возиться, стараясь заглянуть в чужое лицо. На самом деле они просто лежат, вот так вот обнимаясь, потому что сначала у них были какие-то серьезные разговоры, потом что-то про Чанёля, потом еще что-то… а потом Лухан просто обнимал, и приходило спокойствие. Оказывается, есть проблемы намного страшнее факультетской войны. — Что-то случилось? Ты напрягся, — голос Лухана звучит взволнованно, и Сехун чуть приподнимается, заставляя и Ханя подняться следом. Их взгляды встречаются, — Сехун? А вот сейчас, Сехун замечает метаморфозу, вместо уютного и мягкого Лухана на него смотрит староста чужого факультета. Сильный, несгибаемый, своевольный. Удивительно. Сехун заглушает свой порыв коснуться чужих волос, чтобы поправить неровную и непослушную челку, и просто чуть покачивает головой. Это выглядит как слабость. Но мысли, которые получалось отодвигать на дальний план сознания все-таки начинают выползать наружу как гадкие змеи. Но Сехун ведь и сам змея. Змея, которую скоро заклеймят. Он почти забыл об этом, позволил себе увлечься Бэкхёном, позволил своему плану действовать, а сейчас вот, сидя рядом с Луханом мысленно отматывает дни календаря. Совсем скоро ему придется уехать, чтобы получить свою метку Пожирателя Смерти. И Лухан должен об этом знать. Сехун может сколько угодно рассказывать Чонину о том, что ему выгодно держать рядом и Ханя, и Бэкхёна, но жизнь показывает, что только с одним человеком Сехун может разговаривать о том, что происходит внутри семьи. Может быть, все дело в застарелой, покрывшейся пылью привычке. Лухан рядом и Лухан понимает. Это приятно и удобно. Может быть… — Я тебя пригласил сегодня не для того, чтобы обсуждать Пака, — Сехун упирается ладонью в мягкое полотно кровати, принимая расслабленную позу и смотрит на напрягшегося парня. В общем-то, последние пол часа они не то, что никого не обсуждали, они просто молча лежали и слушали дыхание друг друга. — А зачем тогда? — Лухан звучит так подозрительно и недоверчиво, что Сехуну хочется рассмеяться. Это его нотки в ханевском голосе. Его наука. — Я знаю, ты не простишь мне, если я не расскажу, — Сехуну становится весело. Сейчас все вдруг кажется кристально прозрачным и простым, все так ясно, что, черт возьми, как же он раньше не додумался просто побыть с Луханом чуть больше пяти минут? — Через три дня я уезжаю домой. Он видит, как Лухан собирается, видит, как на кукольном лице внезапно появляются недовольные морщинки и как Хань распрямляет плечи — так он всегда готовится к атаке. Так всегда было: надо казаться больше, чтобы противник тебя испугался. Сехун слишком хорошо понимает то, что находится в голове у Лухана. Весь процесс его мысли. Хань борется не с ним, не с Сехуном. Хань борется с собственным страхом и моралью. Ему нужно просто задать вопрос, но боязнь услышать ответ не дает ему это сделать. Вот такой Лухан знаком Сехуну намного больше железного старосты Когтеврана. — Мне даруют метку. В этот раз точно, — он спасает Лухана от необходимости пересилить себя. Говорит об этом просто, словно ничего серьезного не произойдет. В прошлый раз это была драма. Сейчас… что-то, напоминающее комедию? Сехун знает, что это ощущение легкости и простоты дает чужое присутствие и что стоит только Лухану уйти, все снова станет непередаваемо сложно, и именно поэтому сейчас старается вывалить на него как можно больше. Потому что в другой ситуации, видимо, не сможет также прямолинейно и безэмоционально. — Все уже решено, так что не важно, что именно ты скажешь. Я все знаю. И мы… я все решил. Так нужно, Лухан. И ты тоже это знаешь, просто не хочешь принять. Это мое предназначение. Лухан молчит несколько секунд. Но потом все-таки начинает говорить и слова его падают в воздух, так и оставаясь в нем почти осязаемыми. — А я думал, что твое предназначение быть принцем Слизерина и сделать великое будущее… А не попасть в Азкабан и остаться там до конца своей жизни. Тепло меняется на холод. На ледяное отчуждение в чужих глазах. Все правильно, Лухан никогда не сможет окончательно осознать и смириться с этим. Никогда не сможет понять. Сехун знает этот взгляд, он видел его множество раз. Именно с этого взгляда люди начинают разрушаться, разрушать эмоции и тонкие связи между ними и другими людьми. — Не думаю, что это изменит меня достаточно для того, чтобы попасть в тюрьму. — Это изменит тебя, Сехун. Все изменит. — Но это не изменит тебя, Лухан. А ты не дашь измениться мне, — Сехун тянется ладонью к чужому лицу, чтобы поддеть пальцами за подбородок и заставить посмотреть себе в глаза, но ладонь внезапно встречает сопротивление. Лухан откидывает ее своей рукой, отказываясь от прикосновения, и Сехун удивляется. Хань резко поднимается с кровати, порывисто шагает вперед, словно от чего-то убегает. От кого-то убегает. Сехун не успевает среагировать. И Лухан попросту оставляет его одного сейчас, кинув на прощание одну единственную фразу: — И когда же ты уже наконец-то поймешь, что люди вокруг — не твои пешки? От спокойствия остается пустота…