casus belli

Лухан приходит к нему на рассвете, растрепанный и совсем на себя не похожий. Причина этого появления для Сехуна остается загадкой, но… Сехун вопросов не задает — перед ним мальчишка из детства со взглядом горящим, нежный и настолько желанный, что покалывает кончики пальцев. Его не хочется сломать отказом. Никогда не хотелось. Ведь он — мальчишка, каждой своей чертой знакомый. Сехун может воспроизвести чужое лицо с закрытыми глазами, по памяти и не прогадать ни на одну родинку. Руки прекрасно помнят и мягкость нежной кожи, и плавные линии стройного тела. — Сехун, — Хань забирается к нему под одеяло словно это и его собственность тоже, упирается носом в грудь и тихо зовет по имени. Это напоминает о тех годах, когда им еще не приходилось бороться с другими людьми и их ненавистью. Тогда Лухан был намного мягче, Сехун бы сказал — непорочнее. Тогда сам Сехун был намного… Сехун крепко жмурится и касается губами лба, оставляя целомудренный поцелуй и при этом чувствуя улыбку Лухана на каком-то особенном уровне — от нее точно исходит согревающее тепло внутренним светом. Темная макушка прячется, подпирает острый подбородок и в таком положении Лухан кажется еще меньше. Именно это заставляет Сехуна повторить за когтевранцем — улыбнуться. С ним слишком просто забыть. Проходит совсем немного времени, прежде чем становится неудобно лежать (на самом деле хочется просто заглянуть в чужое лицо, чтобы проверить, что за всё это время, за все их горестные моменты порознь — оно не изменилось ни на йоту). Сехун начинает ворочаться, нависает сверху и мягкие волосы щекочут чужие щеки. — Зачем ты пришел? — тихо спрашивает он, всматриваясь в поразительную глубину чужих глаз. Лухан только взглядом сверкает, оставляя этот вопрос без ответа. Каждый ведь и без слов прекрасно знает, за чем именно. Удержаться и не поцеловать — сложно; Сехун позволяет себе маленькую вольность и чуть прикусывает кончик чужого носа, срывая с губ недовольное фырканье. — Не надо. Наверное, никто бы не поверил, увидь О Сехуна таким: с мягким взглядом внезапно потеплевших глаз и улыбкой, от которой у Лухана на сердце расцветают лилии. Никто и не должен. Этот взгляд существует только для одного Лухана. Волосы цвета воронова крыла удивительно красиво контрастируют с белой подушкой и Сехун благодарит бога, что он один единственный может наблюдать эту картину; спальня, в которой никого кроме них двоих и разгорающийся рассвет сквозь маленькие бойницы — благословение, пришедшее к грешнику? — А как надо? Обычно Сехун не позволяет Лухану появляться рядом с собой по утрам. Ведь для него утро — не просто начало нового дня, а каждый раз провальная попытка начала новой жизни. И в каждой из этих жизней он хочет начать её без Лухана. Лишь бы больше не причинять ему боль. И пусть Лухан самый умный на своём факультете. Сехун то знает, какой тот на самом деле дурак, который никогда не уйдёт от него сам, даже если жизнь окажется под угрозой. Тот Сехун, который любил его — в двух годах до; в пятнадцать несмышленных лет, в поцелуях в ключицы и вредных, собственнических укусах. Но разве же сейчас — в эти несчастные семнадцать — он любит меньше? Он просто хочет хотя бы немного — еще чуть-чуть — пожить в том прошлом. В прошлом, которое Лухан воспроизводит сейчас так отзывчиво и призывно. — Если ты будешь кусаться, то это однажды заметят и я не смогу придумать убедительную отговорку. В конце концов, в Хогвартсе все еще нет пылесосов, чтобы я мог экспериментировать и ставить себе засосы ими. — Тебе и не нужно давать никаких объяснений, — Сехун склоняется ниже, почти касаясь кончиком своего носа кончика чужого, — если кто-то спросит, просто скажи, что ты мой? Лухан только смеется в ответ, только пульс у него ускоряется. Сехун, возможно, и сам не до конца понимает, какую важную вещь только что ему сказал. Целовать эту улыбку, ловить губами этот смех, Сехуну нравится до невозможности. Он прижимается губами к чужим, теплым и влажным. Лухан раскрывается в ответ: мягкий, ласковый и податливый. Всегда только ему одному раскрытый. Сквозь полуприкрытые веки Сехун видит легкий румянец на бледной коже и трепещущие ресницы. Ладони сами находят тонкую талию. Сехун чувствует, как Хань приподнимается, выгибает спину, позволяя себя обнять. Тепло, правильно, уютно — он про себя подбирает синонимы, надеясь попасть в самую точку, но то и дело отвлекается, потому что тело под ним горячее и очень желанное. Сбитое от поцелуя дыхание тревожит Сехуна, потому что Лухан, сам того не понимая, провоцирует целовать его настойчивее и глубже; припухшие от поцелуев губы блестят капельками слюны и Сехун, интереса ради, чуть сжимает нижнюю зубами. Лухан вспыхивает недобрым взглядом, словно отругать собираясь, но вместо ругани он путается пальцами в светлых сехуновых волосах. Сехун помнит, что когда они занимались подобным в первый раз, им было ужасно неловко и стеснительно; у Лухана щеки полыхали ярко-красным, он то и дело отводил взгляд и ладони тряслись так, словно они кого-то вот-вот убьют, никак иначе. Но теперь все совсем по-другому — Лухан теперь смотрит только глаза в глаза, иной раз сам направляет, как делает это сейчас. Пальцы Сехуна поддевают резинку пижамных штанов. На самом деле, ему безумно хочется растянуть этот момент в вечность, потому что, он знает, счастье в его жизни так быстротечно, но Лухан, верткий, словно уж, помогает расправиться с одеждой намного быстрее. И если даже Сехуну однажды захочется чего-то ужасно ленивого и неторопливого, Лухан все непременно испортит (с ним просто невозможно быть терпеливым). Сехун подхватывает ладонью чужую лодыжку, помогая пристроить ногу на собственном плече и целует выступающую косточку. Если сжать пальцы чуть сильнее, то на следующий день у Лухана проступят едва заметные синяки, по форме напоминающие ладонь. Сехуну нравится, когда Хань, не брыкаясь, позволяет изучать свое тело — Сехун оставляет нежный поцелуй под коленом, по внутренней стороне бедра, чуть выше. Ему приятно знать, что больше никому нет доступа к этим местам. — Мне щекотно, — Сехун видит улыбающийся взгляд, кончик розового язычка, скользящего по губам, и понимает, что попал в руки дьявола. Нужно только несколько движений, чтобы у Ханя вместо задорного огонька появилось настоящее адское пламя. Сехун ведет ладонью по молочной коже, касается пальцами пухлых губ. Большой задерживается чуть дольше, чем необходимо для простого прикосновения, а потом Лухан ловит руку Сехуна и обхватывает губами указательный палец. Сехун касается пальцами ханевых губ, а тот обхватывает их, мягко посасывая, и во взгляде полыхают искры — языком обводит первую фалангу, вторую, втягивает чуть сильнее. На самом деле, Лухан нетерпеливый. И вся его когтевранская расчётливость в чужой постели всегда сдаёт под напором какого-то безумного внутреннего огня. От каждого прикосновения разлетаются импульсы. Пальцы становятся достаточно влажными для того, чтобы Сехун мог разработать ими Ханя. Чувствительные точки располагаются по всему телу и Сехун прекрасно знает, в какой момент нужно прикусить зубами сосок, а когда надавить сильнее, заставляя принять в себя сначала один палец, потом и второй. Знать чужое тело, как своё, очень сложно. Но у Сехуна было достаточно времени на практику. Лухан очень ярко реагирует на каждое прикосновение и это одна из тех вещей, которые Сехуна заводят еще сильнее — попросту нельзя быть настолько идеальным, чтобы полностью хотелось раствориться в этом ощущении близости. Лухан подталкивает его, заставляет действовать, и в одной этой жажде поступков Сехун находит намного больше, чем мог бы. Он пылко сцеловывает с чужих губ сначала стоны неудовольствия, а затем тихий скулёж — где-то среди поцелуев теряется «как долго ты будешь меня дразнить?», и Сехун перестает сдерживаться. Желание защищать, оберегать и быть ласковым с ним меняется на желание сделать его своим; Хань под Сехуном кажется беззащитным и хрупким, но именно поэтому Сехун так отчаянно цепляется за каждую возможность быть ближе. Лухан узкий и обхватывает очень тесно, когда Сехун наконец-то решается войти. Перед глазами пляшут искры. Лухан, в горячечном пылу разметавшись на простынях, тихо стонет его имя. Узкие ладони на плечах оставляют огненные отпечатки, Хань царапает ногтями спину, оставляя после себя ощущение боли и счастья. Он сейчас под руками такой хрупкий, что в голове простреливает резким «во что бы ни стало я должен его защитить.» — Сехун… Что-то очень громко хлопает, словно незакрытая форточка от сквозняка встречается с оконной рамой. Сехун открывает глаза так резко, что темнота из комнаты холодом лезет внутрь, ослепляя. Он приподнимается на кровати, ощущая дрожь в пальцах, и будто бы даже слышит, как в полумраке комнаты пульсирует собственное сердце в районе горла. Немного отросшие волосы спадают вперед, прикрывая глаза и Сехун грубо загребает пряди ладонями, пытаясь справиться с этим странным чувством. Фраза «я должен его защитить» оседает на языке сухостью и царапает горло. Сехун и не замечает, что произносит её вслух. На губах замирает страшная, ледяная усмешка, но на кончиках пальцев все еще остывает теплом фантомное ощущение прикосновений. И только удушающе спокойный голос рассудка шепчет в той темноте, куда он однажды упадет, больше не имеющий шанса на спасение: «что прошло — к тому не возвращайся». Падение начинается.