невесомая нежность

— Эй, Чонин, ну ты же не спишь уже, — невысокий паренек в длинной белой футболке с взъерошенными темно каштановыми волосами, стоял посреди большой, но очень уютной комнатки и сминал в руках мягкую подушку. -Чонин! Выруби эту визжащую шарманку! И вот уже в парня, раскинувшегося на постели в форме звезды, по пояс прикрытого тонким одеялом, летит та самая подушка, некогда находившаяся в руках второго паренька. — Кёнсу! Ха-ха, ну зачем ты так, — парень в кровати заливается громким смехом, и на коленках двигаясь к краю кровати, хватает второго за руку и неожиданно для другого тянет с силой на себя, позволяя упасть на свое распластавшееся тело. -Черт, Чонин. Да, хватит уже! — Кёнсу пытается выбраться из цепких объятий своего парня, но в одночасье понимает, что в этих руках очень даже тепло и уютно, поэтому лишь зарывается носом в ключицы парня. — Почему именно это нужно было поставить на будильник? — Ну, До. Мне же так нравится слушать твой голос, ты ведь сам отказался будить меня по утрам песнями, — Чонин еще крепче обнимает своего разворчавшегося совенка, заставляя вжаться в свое тело, до хруста костей, чтобы чувствовать его каждой клеточкой организма.- Знаешь, а мне так даже больше нравится, Кёнсу в 2-д! И в будильнике поешь и тут говоришь! — парень еще больше заливается смехом и уже обнимает всеми руками и ногами, не желая отпускать. — Бессмысленный спор. Все, давай вставать, я там чайничек вскипятил, — Кёнсу начинает брыкаться, пытаясь выбраться из оков своего мучителя, хотя получается это с трудом, но после долгих пререканий и чониновского нытья о «недостатке утренней нежности» «мучитель» позволяет Кёнсу выбраться и поднять свою тушку, обнимая со спины парня и волочась за ним в ванную. Их утро почти всегда было таким. Каждое раз Чонин валялся в постели, до последнего наслаждаясь пением, доносящимся из динамика своего мобильного. Для него было необходимостью слушать как можно чаще низковатый, но такой прекрасный голос Кенсу, а песню «Boyfriend» в его исполнении Чонин просто обожал, поэтому нашел ей одно из самых почетных применений — мелодия на будильник, никогда не надоедает. — Ким Чонин — 22 года. Студент 4-го курса сеульского университета культуры и искусств. Амбициозный, с отличными навыками делового общения и огромным потенциалом. Всегда проявляет инициативу и ответственно подходит к любому занятию. Коммуникабелен и достаточно серьезен, в случаях, когда это необходимо. — Хах, что? Чонин, ты читал свою характеристику? Ха-ха-ха, до слез! — Кёнсу сгибается пополам от смеха, размахивая листочками в пустоту. — Нет, правда. Это ты там серьезный? Ты ведь хуже ребенка, за тобой глаз, да глаз нужен, чтобы не проглядеть каких неприятностей еще успеешь натворить. Лидер по натуре? Ха, да ты даже вчера не мог молоко в магазине выбрать, из-за чего позвонил мне, с вопросом: «какое же лучше взять». — К-ё-ё-нсу-у, не нарывайся! Чего ты прикопался к моей характеристике? — из ниоткуда подлетевший Чонин, успевает обхватить своего хёна поперек талии, чтобы второй рукой выхватить несчастные листочки. — И ничего я не ребенок, подумаешь, не знал какое молоко лучше взять, но это ведь ты у нас всезнающая мамочка, конечно, я тебе позвонил. Вот сейчас о тебе характеристику составлю! — Чонин разворачивает Кёнсу к себе лицом, глядя в глаза напротив. — О, я с радостью, соглашусь выслушать твое мнение о моей скромной личности. — До Кёнсу — 23 года. Студент сеульского университета культуры и искусства. Образованный, с ахрененным голосом и талантом к готовке. — Да, ладно, не льсти, — Кёнсу расплывается в кошачьей улыбке от приятностей. — С виду скромный и стеснительный, но живущий в своем «тихом омуте» с чертятками и грязненькими мыслишками на самом деле. А также обладатель кубка «мастер по убеждению в своей правоте». А еще этот парень ужасно много ворчит по поводу и без. А еще, он мелкий и поэтому, его приятно обнимать, но зато потом, вот ни капли неприятно, когда он обнимает твою шею своим фирменным захватом, а когда злится, выпучивает свои глазенки, так, что они вот- вот из орбит вылетят. — Вот теперь ты нарываешься, — прожигая взглядом, Кёнсу приближается к Чонину. — И вообще-то я тебя люблю, хотя и не могу понять почему. И писать характеристику трудновато, но пока, я говорил это, мне кажется, я понял, что люблю каждую мелочь в твоей дьявольской сущности, — Чонин подносит свою ладонь к лицу Кёнсу, дотрагиваясь, совсем легонько. — И, кажется, я понял, что моя жизнь состоит в том, чтобы каждый день я мог заново в тебя влюбляться, с каждым днем все сильней и сильней. — Эх, Чонин. Я уже давно понял, что без памяти влюблен в твои глаза шоколадного цвета и меня даже не раздражают эти слащавые разговоры. Глаза в глаза, а после, долгие объятья с не менее долгими и чувственными поцелуями, после которых, губы невыносимо болят. Больше не нужно никаких слов и не нужно никаких характеристик, для того, чтобы эти двое в который раз убедились, что они, что их любовь — это единение двух одиноких душ, которые нашли свое счастье друг в друге, которые точно знают, что не смогут оторваться друг от друга, несмотря ни на что. *настоящее время* — Эй, Чонин, ты же не спишь уже, — невысокий паренек в длинной белой футболке, с взъерошенными каштановыми волосами, стоял посреди большой, но очень уютной комнатки и сминал в руках мягкую подушку. — Чонин! Вставай. Будильник звонит, не слышишь что ли? Выключай уже эту пиликалку. И вот уже в парня, свернувшегося клубочком на постели, летит та самая подушка, некогда находившаяся в руках второго паренька. — Ай, ну зачем ты так. Все, все, сейчас встану! О, нет, давай без щекотки, — Чонин начал отползать в другой конец кровати, чувствуя приближение парня, который вот- вот накинется на него с щекоткой, как он это делает всегда, в случаях неподъемности Чонина с теплой и уютной постельки.- Бекхён, нет, только не щекочи! — Ну уж нет, ты не будешь в наш выходной спать до обеда. Кому говорю, поднимай свой зад, — парень все же кидается на Чонина щекоча его бока, после чего отголоски звонкого смеха эхом разносятся по всем уголкам квартиры. Кёнсу, неподвижно стоит в дверном проеме и наблюдает за разворачивающейся перед ним картиной. Он совершенно не чувствует ни вкуса соленых слез, которые ручьями стекают по щекам, ни того как сильно он сжимает кулаки, как его ногти с силой впиваются в ладони, оставляя после себя покрасневшие отметины из которых уже начинает медленно сочиться алая кровь. Он чувствует лишь пустоту, медленно, но верно заполнявшую его нутро. — На его месте должен быть я! Всегда на его месте был я! — стараясь произносить каждое слово как можно четче, громче, время от времени срываясь на крик, Кёнсу повторяет одни и те же слова. Но ком из горечи, соленых слез, ненависти и гнева застревает где-то в глотке, поэтому он кидает лишь отрывки фраз, которые и без того никто не услышит. Устав оставлять кровь со своих кулаков на стенах комнат, убегая в самый дальний угол квартиры, медленно скатываясь по стене, закрывая ладонями уши, лишь бы не слышать голоса, доносящиеся из комнаты двух влюбленных, тихонько плача, Кёнсу проклинает этот гребаный мир, погрязший в несправедливости, мечтая, что когда-нибудь сможет выбраться из этого самого черного угла Вселенной, осточертевшего угла. И Кёнсу больше не любит черный. — Какой там уже сегодня день? А? Кёнсу? — стук каблуков по паркету возвращает в реальность. — 120-й? 130-й? — человек садиться напротив, слегка поглаживая плечо Кёнсу, заглядывая в темно-карие глаза с лаской и нежностью, от которой тот в мгновенье успокаивается. — 137-й.