невесомая нежность

-Прошло так много времени? — мужчина в черном, идеально отглаженном костюме, с частыми светлыми полосками, облокачиваясь на стену и сползая по ней, присаживается рядом с Кёнсу, согнув одну ногу в колене, — И все 4 месяца ты плачешь? Откуда у тебя берется столько слез? — с нотками игривости и некой заботы, мужчина легким касанием тыльной стороны ладони смахивает с щеки Кёнсу остатки горьких слез, от чего тело Кёнсу пробивает мелкая дрожь, ведь спустя столь долгое время Кёнсу чувствует чье-то прикосновение. — Когда оно закончится? — Что закончится? — нахмурив брови и изобразив искреннее удивление, мужчина отодвигается, ища ответ в глазах напротив, покрасневших от долгих слез и, кажется, потерявших свой некогда яркий свет. — Да, брось, Чондэ! Все ты понял, — встрепенувшись, отмахнувшись свободной рукой от руки мужчины, Кёнсу по обыкновению зарывается в свои волосы ладонями, судорожно сжимая руки в кулак и переходя на еле различимый шепот. — Когда все это закончится? Всё это. Когда выйдет время? Наверняка установлен какой-нибудь таймер и скоро мое время выйдет и я…вернусь. Когда я уже смогу чувствовать других людей? Или вообще хоть что-то чувствовать? Я ведь обещал ему, я Чонину обещал…что выберусь. Чондэ? Когда? — вопросы неумолимым потоком льются из уст, вставая с насиженного места, Кёнсу упирается руками в стену напротив. — Когда я смогу почувствовать это? — резкий удар кулаком в стену. — Смотри! — Кёнсу тычет рассеченными костяшками кулака в лицо Чондэ, в то время как, его глаза начинают источать яркие искорки гнева. — Почему я все еще не чувствую это? Не дрогнув ни единым мускулом, лишь тихонько вздохнув, Чондэ слегка дует на подставленный кулак До. — Кёнсу, прекращай себя калечить. Это тебе не поможет. — А что поможет? Что мне нужно сделать? Может попробовать убить себя? Вдруг что-то изменить? — Не изменится. — Тебе-то откуда знать? — произнеся это, Кёнсу осёкся, замечая вмиг изменившееся лицо Чондэ, который в свою очередь, поднявшись с пола, закатав рукав своего пиджака, расстегивает блестящие запонки. — Проверял, — закатав рукав белоснежной накрахмаленной рубашки, Чондэ предоставляет взору Кёнсу вид на множество светлых, зарубцевавшихся полосок, тянущихся друг за другом поперек отчетливо виднеющихся вен.

***

— У него повреждение ретикулярной формации. Это образование в головном мозге. Простыми словами…он в коме. — Что за черт? Как такое возможно? Я ведь здесь! — Но он ведь выживет? Он ведь выйдет из комы? — Но я ведь и так здесь. Не прикидывайся, Чонин, я же держу…прямо сейчас твою руку. — Никто не знает. Он может пролежать здесь день, месяц, год. Некоторые могут лежать годами. — Нет, нет! Чонин, не верь ей, слышишь? Я выберусь отсюда, я тебе обещаю. Всего пару дней и я смогу…я обязательно смогу! Плотно зашторенные окна отгораживают палату от остального мира, в котором несколько дней не переставая льет дождь. Яркий свет люминесцентной лампы, заставляет зажмуриться от тошнотворно-белого цвета помещения. Сидя и чуть склонившись над больничной койкой вот уже пару часов, потонув в своих мыслях, Чонин вовсе не чувствует как все тело ломит от неизменности своего положения, — Чонин? —заботливая рука нежно поглаживает плечо Кима.— Ты хоть спал? Хотя чего это я? Вижу, что нет, — похлопав по плечу, Сехун бурчит себе под нос проклятья в сторону друга. — Иди домой, тебе нужно отдохнуть и к слову, от тебя несет, как от помойки. Мы подменим тебя, — головой махнув в сторону, Сехун показывает кто это «мы», на подпирающего дверной косяк Лухана. Ответная реакция заставляет прождать некоторое время, лишь через пару минут Чонин выдавливает из себя короткое «нет», продолжая наблюдать, то за светлой полоской, бегущей на экране черного монитора, показывающей размеренный ритм сердца, то за чуть подрагивающими ресницами Кёнсу. — Чонин, пожалуйста, ты уже 6-й день здесь сидишь, не выходя за пределы палаты. — Врач сказал, если верить и ждать, он выйдет из комы, — Чонин отвечает полушепотом, слегка осипшим голосом от долгого молчания, но все с теми же широко распахнутыми глазами, одержимо ловя малейшие изменения. — Да пойми же, ты себе хуже делаешь! Отдохнешь и вернешься. Часто проморгавшись и резко взглянув на свои наручные часы, Ким с улыбкой безумца, поочередно тычет в стрелки часов и в лицо Кёнсу. — Вы видели? Да? Его глаза, они дрогнули! Он так делает только от силы раз в 40 минут, а сейчас они дрогнули уже второй раз за полчаса, — Чонин ловит на себе не понимающие и, кажется, осуждающие взгляды. -Ты ведь понимаешь, что это не имеет никакого значения? Ты прекрасно знаешь, что это вполне нормально. И, черт возьми, прекрати считать эти минуты! — процеживая каждое слово сквозь стиснутые зубы, Сехун собирает всю свою волю в кулак, стараясь не перейти на крик, но теперь он не поглаживает по плечу в успокаивающем тоне, а с силой хватает белый воротник медицинского халата «для посетителей», заставляя подняться Чонина с места, от чего лицо Кима искажается в гримасах боли, наконец, почувствовав последствия сидячего образа жизни. — Хань, присмотри за Кёнсу, — недоуменным взглядом Лухан провожает Сехуна, насильно выталкивающего Чонина из пропахшей капельницами, обезболивающими и прочей медицинской дрянью палаты, в уголке которой сидит невидимая для всех, потерянная и отчаявшаяся душа Кёнсу, испускающая множество ярко-красных нитей, тянущихся за дверь палаты. -Здравствуй, Кёнсу, — До удивляется, услышав, голос Лухана над своей головой. — Невежливо молчать в ответ, — в одночасье, осознав, что голос Лухана звучит совсем иначе, нежели этот. Кёнсу повернув голову в сторону, сталкивается с карими глазами, смотрящими прямо на него, что заставляет в испуге проехаться на заднице вдоль стены. Мысли крутятся в голове с высокой скоростью. Кёнсу совершенно не понимает, что это за человек, который по какой-то причине обращается именно к нему, не к телу обездвижено лежащим на белых простынях, а к сгустку энергии, притаившейся в уголочке. — Ты кто? Ты видишь меня? — Кёнсу выпаливает первое, что приходит в голову, боясь, что это все его больное воображение и на самом деле его мозг, просто для того, чтобы он не сдох от одиночества, построил метафизическую иллюзию в виде худощавого мужчины с очень забавными бровями и улыбкой «аля я у мамы оптимист», уголки, которой чуть поддернуты вверх, совсем как у представителей кошачьих. — Меня зовут Чондэ — невыносимо притягательная улыбка становится еще шире на лице нового знакомого. — И, конечно же я вижу тебя. Я бы и раньше пришёл познакомиться, но как ты знаешь, в этой аварии пострадало немало людей, поэтому пришлось помогать душам, найти дорогу. Так что, будем знакомы? — Чондэ протягивает свою ладонь, продолжающей сидеть на холодном полу потерянной душонке. В голове Кёнсу, услышанное представляется обрывками старых фильмов о призраках, какой-то человек помогает душам, люди погибают и застревают между множеством альтернативных реальностей, все кажется настолько ирреальным и запутанным. Бесчисленное количество вопросов так и вертятся на языке Кёнсу, пытаясь выстроиться по порядку, по степени важности: «куда люди попадают после смерти?», «почему он сюда попал?» и вообще «сюда-это куда?», «что за красные веревочки, которые тянутся от него к Чонину?». Он бы, безусловно, задал эти и еще сотни вопросов забивающих его голову, человеку, похожему на ангела от которого веет безмятежностью и светлым, согревающим теплом промерзшие души, если бы не протянутая ладонь, прикосновение к которой приносит нежность, спокойствие и осознание, что, ты — все еще не пустое место. Кёнсу так нужна уверенность, что он не чья-то воспалённая фантазия, а человек, проходящий испытания на пути — наверное, к счастью. — Нет, Сехун! Я не уйду! Ты не понимаешь, я не могу так просто оставить его тут, он ведь может очнуться, а если… — Чонин. Чонин! — затыкая своими словами Кима, Сехун прислоняет его силой к только что закрывшейся за их спинами двери, изо всех сил стараясь быть услышанным, все еще сомневаясь в правильности своих действий, вращающихся вокруг задач «дать Чонину возможность превратиться в сидящую плесень возле кроватки его любимого» или «помочь Чонину не зачахнуть в этой самой палате» просто потому что это больно — смотреть, как твой друг медленно рассыпается на тысячи куcочков и мало по малу теряет рассудок. — Послушай меня, за то время пока тебя не будет, я обещаю, ничего не случится, я всегда на связи. Но ты должен сейчас прийти в себя, только представь, что увидит он, когда очнется, осунувшееся, с сальными волосами и почти недельной щетиной, дурно пахнущее существо с нагрудной табличкой «Ким Чонин». Кёнсу бы это не понравилось, — Сехун говорит со столь полной уверенностью в своих словах, думая в тот же момент: «что же за бред я несу?» — Но какая разница, главное ведь то, что он проснется…но мы так и не отметили годовщину. Сехун? Это ведь ничего если я сейчас уйду? Я соберусь, а к тому времени как я вернусь, он уже проснется, и мы все вместе отметим… — Вот и правильно. Давай поторопись и хорошенько выспись. — Тогда, я пойду, — расплываясь в улыбке, в предвкушении пробуждения Кёнсу, Чонин выпутывается из рук Сехуна сдерживающих его плечи, на всех парах срывается с места, но не пройдя и пяти метров, успевает столкнуть с ног какого-то паренька прошипевшего что-то себе под нос, обратив внимание на его опухшее лицо и темные круги под глазами, представляя, что выглядит сейчас не лучше. — Извините меня, — образ зареванного парнишки, сжимающего куртку полицейского, всплывает в туманных воспоминаниях Чонина через считанные секунды. — Как он? — неожиданный вопрос парнишки вводит в ступор Кима, у которого голова и так идет кругом от происходящего вокруг. — Прости, что? — они стоят, на удивление, в пустом коридоре, но Чонин все же оглядывается по сторонам, искренне не понимая, кто этот парнишка и про кого он спрашивает. — Ваш друг, как он? — чувствуя, что разговор совсем не клеится, опустив взгляд и поправив накинутый на плечи медицинский халат, парень уже тише проговаривает. — Извините, я просто часто видел Вас в 128 палате, конечно, когда дверь была открыта. Вы, кажется, спешили куда-то? — Чонин замечает, как парнишка беспокойно теребит край халата, но не может найти ответ ни на один заданный ему вопрос, собственно и не видит необходимости отвечать. — Я не хочу Вас задерживать, — на что, Чонин лишь кивает головой и, уходя, замечает, как парнишка машет ему рукой, в знак прощания. — Меня Бекхён зовут! — Бек еще долго упрекает себя за то, что слишком громко крикнул, за то, что задержал человека, спешившего, скорее всего по каким-то важным делам и за отчаянную попытку завести разговор. Это то, в чем он нуждается сейчас больше всего, сейчас, когда осознание своей ненужности тихонько закрадывается внутрь, потому что потеря важного составляющего его жизни слишком высока. Поэтому, Бекхён продолжает стоять посреди больничного коридора, пока по его щекам текут горячие слезы, контрастирующие с ознобом, который охватывает все тело от одного лишь звука капель, бьющих по окнам. Дверь тихонько отворяется с характерным скрипом, позволяя впустить свет в палату, полностью погруженную в сумерки, из-за чего становится возможным разглядеть фигуру, склонившуюся над Кёнсу, издающую слабый шепот. — Хань? Все в порядке? — фигура резко выпрямляется и поднимая глаза к потолку произносит. — Сехун, кажется, здесь лампочки перегорели. «Ты ведь здесь? Помоги ему, он нужен здесь» — Чондэ? Ты тоже слышал, что сказал Лухан? О ком это он? — Кёнсу далеко не глупый парень, ему хватило услышать первые слова, чтобы понять «Лухан говорит не с телом, а с душой», вопрос только с чьей? Но и на это Кёнсу находит ответ, сквозь полумрак, видя, как Чондэ, стоя за спиной Лухана, едва касается ладонью его спины, но, так и не решившись дотронуться, сжимает руку в кулак, произнося два слова. — О тебе. Среди множества серых многоэтажек микрорайона, Чонин останавливается напротив одного из подъездов тридцать восьмого дома, с трудом нашарив в карманах, промокшего под дождем пальто, ключи от дверей. Поездка на лифте сегодня кажется, как никогда утомительно медленной. Скрипучая железная дверь отворяется, впуская до нитки промокшего Чонина в совершенно пустую квартиру. Обои в прихожей цвета охры с мелкими надписями на английском, кажутся, отвратительного грязно-желтого цвета, но Чонину некогда думать о смене приевшихся обоев. Разувшись и скинув с себя тяжелое пальто, он идет прямиком в спальню, где в небольшом шкафчике, куда, как ему думается, Кёнсу никогда не заглядывает, лежит коробочка, тщательно закутанная в неброский мешок, чтобы ОН точно не догадался о его настоящей ценности. Теребя черную гладкую коробочку в руках, Чонин расплывается в счастливой улыбке, воображая момент, когда Кёнсу очнется. Но фантазия исчезает. На смену ей приходит давящая, угнетающая тишина, разбавленная надоедливым тиканьем часов. Улыбка стирается с лица Кима, в то время как его взгляд натыкается на стену, полностью увешанную «дурацкими», как он их называл, совместными фотографиями двух человек. В мгновение сердце пропускает глухой удар, от всплывающих в помутневшем сознании ярких картинок прошлого, пока пелена слез застилает глаза, а черная коробочка с силой пускается в полет к стене напротив. Решая сбежать от нахлынувших чувств, Чонин направляется в кухню, в которой стоит резкий запах испортившихся продуктов, оставленных им на столе. Наплевав на это, Ким достаёт из пакета бутылку красного вина и бутылку портвейна, с названием, которое Чонин выговорил с третьей попытки, обошедшуюся в кругленькую сумму. — Кёнсу, я так сильно скучаю. А ты скучаешь? Конечно, ты скучаешь. Без тебя так пусто. Нет, не в квартире, хотя и здесь тоже, у меня в душе пусто. Кёнсу, я так устал. Мне нужно прийти к тебе, а я сижу здесь, как болван. Просто я так устал, правда, я очень сильно устал. Пожалуйста, просыпайся поскорее, — Чонин, сидя в пустой в ванне, в одежде, в одной руке сжимает опустевшую бутылку спиртного, а большим пальцем второй руки, поглаживает заставку телефона, на которой красуется, пусть не самая удачная, но такая живая фотография улыбающегося Кёнсу. — Соизволил прийти? — Сехун выдавливает слова, когда Чонин только появляется в палате. — Кто меня так усердно просил отдохнуть, а теперь упрекаешь? — Чонин присаживается на стул рядом с Сехуном, возле постели Кёнсу, ища взглядом любую емкость для небольшого букета сиреневых орхидей, который продолжает покоиться в его руках. — В том и дело, что отдохнуть, разобраться с делами в универе, а не уходить в запой на неделю, — вставая со своего места Сехун, кладет ладонь на спину друга. — Я рад, что с тобой все в порядке. — А что… — Не перебивай. Я — твой друг, ты же знаешь, я всегда помогу. Поэтому, больше так не делай. — похлопав по плечу Чонина, Сехун, забирает папку с множеством бумажек со стола. — Не беспокойтесь, доктор О, все будет в порядке, — на что Сехун лишь машет папкой, выходя из палаты с надоедливым пиканьем аппаратуры. Стук в дверь палаты разрушает призрачную тишину. — Извините? Я — Бекхён, Вы помните меня? — Парнишка в белоснежном халате, продолжает стоять в дверном проеме, держа в руках оранжевую пластмассовую коробочку, не решаясь пройти дальше. — Привет, — расширенные глаза и приподнятые брови выдают удивление Чонина. — Я, к сожалению, не знаю вашего имени и, возможно, мое предложение покажется довольно неожиданным, но не поедите ли вы со мной? Просто я не привык, есть в одиночестве, — растерянный взгляд Бекхёна блуждает по всей палате, даже не думая остановиться на своем собеседнике. Решительное «нет» звучит в голове Кима, в то время, как его желудок вопит отчаянное «да», поэтому, промычав что-то отдаленно напоминающее «хорошо» и проверив показатели на мониторах, Чонин оставляет потрепанный букетик орхидей на своем стуле, перед тем как последовать за парнишкой. — Меня зовут Чонин.

***

— Проверял, — Кёнсу слегка надавливая на белые полоски на запястьях Чондэ, чувствует, как по телу проходит мелкая, до боли противная дрожь, которую он слишком часто чувствует. — Значит, выхода нет? Только смириться? — Кёнсу, выход есть всегда и нельзя переставать бороться. — Бороться? За что? За то, что бы продолжать видеть это, — Кёнсу показывает рукой, на парочку, пару минут назад появившуюся за кухонным столом. — Я не хочу видеть Чонина, моего Чонина, с ним! Может бороться за надежду? Спешу обрадовать, ее больше нет. Все, Чондэ, ее нет еще с момента, как этот ушлепок пришел в нашу квартиру, с того момента, как ему было одиноко и он попросился переночевать, видите ли, его парень, по странному стечению обстоятельств тоже находится в коме. И ее теперь точно больше нет, со вчерашнего дня, со дня их первого поцелуя, который мне посчастливилось наблюдать, — на глазах Кёнсу вновь выступают слезы обиды. — На что мне надеяться, на эти чертовы ниточки? — Разводя руки в стороны, а после, собирая рукой светящиеся темно-красным цветом веревочки, обвивающие Кёнсу и норовящие дотянуться до Чонина, — Как видишь, их цвет говорит мне о яркой и даже огненной, льющейся через край любви, может они сломались? Или они, как большинство метеопрогнозов, неточны? А может… — Ты ошибся. — В чем же? — слезинки все еще стоят в глазах, пока уголки губ ползут вверх, искажаясь в улыбке безумца. — Они…нити, они не светятся красным, они сгорают. — То есть как это, сгорают? — Все просто, Чонин тебя предает, а нити между вами сгорают, и однажды от них останется только пепел, который навсегда превратит тебя в чье-то воспоминание, оставив скитаться между реальностями. Прожевывая в мыслях каждое слово, сказанное Чондэ, пробуя на вкус и ощущая лишь горечь, Кёнсу корчится в гримасах отчаянья, — То есть, я мог вернуться? — Ты это все еще можешь, но ты слишком многое сделал, в то время как твой Чонин, не двинулся тебе навстречу ни разу. Все в его руках. Твоя жизнь в его руках. Страх охватывает Кёнсу, сковывая движения, чувства и голос. Кажется, больнее не могло быть. Однако неуязвимость к физической боли не означает неуязвимость к душевной, терзания, которой всегда жестче, грубее и беспощадней. — Кёнсу, есть одно место, если хочешь, я тебя отведу. — Разве я могу выйти из этой клетки? Хотя, не важно, если ты говоришь…идем, куда угодно, главное не здесь, — вытирая последние слезы, нахмурив брови, чувствуя прилив ярости и злости, с помощью которой можно было бы разрушить весь этот чертов мир, Кёнсу смотрит прямо в глаза Чондэ с полной решимостью, сжав в кулаках багровые ниточки, которые оставляют едва заметные ожоги на ладонях.