Летаргический сон: Жизнь После

Юрий Каспарян (51 год) — гитарист групп КИНО и Ю-Питер, друг: Я не помню, как познакомился с Юлей. Айя Оборина (35 лет) — исполнительный директор туристической компании, близкая подруга Юрия: Появление Маяковской подействовало на меня как ледяной душ. Стоя на мостовой, я отчаянно пыталась выкинуть всё из головы, вдолбить себе в подкорку: Юра не мой. И такая, как ОНА, уж точно не станет делить ЕГО со мной.Я почувствовала её приближение кожей. Напряглась, мгновенно выстроив внутренние баррикады. Я старательно делала вид, что увлечена видом Фонтанки, что растворяюсь в монотонном гуле машин. Мне не было до неё дела. Пусть делают что хотят, пусть хоть сейчас возвращается к нему. Мне хватило одного её взгляда там, в квартире — взгляда, который без слов объяснил, кто здесь лишний. И черт её дернул остановиться рядом! Маяковская молчала минут пять, не меньше — видимо, Юра всё-таки научил её этой своей тягучей тишине. Потом она закурила. Напряжение между нами стало почти осязаемым; казалось, старый гранит набережной вот-вот не выдержит и рухнет под нашими ногами в темную воду. — Ты не должна была уходить, — внезапно бросила она, выпуская дым в сторону противоположного берега. — Почему? — выдохнула я, не скрывая недоумения и наконец повернувшись к ней. Что это за аукцион невиданной щедрости? С каких пор такими мужчинами, как Юра, стали разбрасываться? Я была поражена. Либо она святая, либо её сердце давно превратилось в гранит, но в тот момент Юля мне активно не нравилась. Меня злило то, с какой легкостью она говорит о нём — как о вещи, которую можно просто передать в другие руки, «разделить» или уступить. Как вообще можно делить такого мужчину! Я попыталась всё исправить, остановить этот абсурд: — Я не знала, что... — я хотела сказать, что он не свободен, что он молчал, но она оборвала меня на полуслове. — Ты здесь ни при чём, — отрезала Юля. Голос её звучал ровно, но я видела, как ходят желваки на её лице. Она нервничала, и нервничала сильно. — Почему? — снова возразила я, цепляясь за остатки логики.Она долго молчала, глядя куда-то сквозь меня, тяжело вздыхая, будто я была назойливой мухой, от которой поскорее хотелось отмахнуться. Наконец она перевела на меня взгляд — прямой и пустой. — Так бывает... — начала она, но запнулась, будто подавив совсем другие слова. — Я просто приняла решение дать человеку свободу. Я же вижу, что между вами что-то есть. Вам нужно поговорить. Ты ведь любишь его... Юля мягко улыбнулась, и в этой улыбке было столько боли, разочарования, что мне стало не по себе. Она держалась с таким достоинством и стойкостью, что любая другая могла бы только позавидовать, но её слова всё равно не укладывались у меня в голове. Нет, это ОНА его любит! Я не понимала, как можно так относиться к чувству. То ли жизнь её так закалила, что она привыкла просто отряхиваться и идти дальше с улыбкой, то ли... она просто играет роль передо мной. Мне до безумия хотелось крикнуть ей в лицо: «Знаешь что, дорогуша? Это он тебя не заслуживает! Ты должна бороться за него! Ты должна быть с ним, ты же дышишь им!». Но потом я поняла: она слишком гордая. Настолько, что предпочла отпустить, принять ситуацию и не тратить время на человека, который заставил её сомневаться. На её месте я бы устроила грандиозный скандал, выжгла бы всё вокруг и ему, и сопернице. А она поступила мудро. По-взрослому. Хотя я ни на секунду не сомневалась: придя домой, она заберется с ногами на диван и будет долго, навзрыд плакать в подушку, готовая разнести всю квартиру от этой невыносимой, несправедливой досады. — Ты еще здесь? — спросила она, чиркнув зажигалкой и прикуривая очередную сигарету. — Давай, иди к нему. Иди… Я собрала волю в кулак и пошла. Она осталась там, на мостовой — тонкий силуэт в дымке табачного дыма. Я кожей чувствовала подвох, поэтому оборачивалась на неё как сумасшедшая, пока не скрылась за дверью. До самого порога я ждала, что она окликнет меня или бросится вслед, но Юля не шелохнулась. Больше мы не виделись. Позже я попросила Юру рассказать о ней. Он заговорил — сжато, сумбурно, тщательно подбирая слова, будто боялся сболтнуть лишнее или спровоцировать меня на «неудобные» вопросы. Но я ведь не она, я не журналистка. Мне не нужно было докапываться до истины, я и так всё видела. Юра честно пытался начать новую жизнь. Я не знаю, сожалел ли он, рвалось ли его сердце по ночам, — он никогда не пускал меня в свою душу дальше порога. Я знала лишь одно: он никогда и ни на кого больше не смотрел так, как на неё. Мне оставалось только молча завидовать — и этой его боли, и этому нежному, почти благоговейному отношению к женщине, которую он потерял. Юрий Каспарян: Юля классная… Те три года, что мы были вместе, стали для меня чем-то запредельным. Юля была живой стихией: молодая, энергичная, по-детски беззаботная, но в следующую секунду — строгая, проницательная дама с острым языком. С ней всегда было чертовски легко, будто мы знали друг друга вечность. Я любил её. Правда любил. Оберегал, заботился и на полном серьезе планировал провести с ней всю оставшуюся жизнь. Я до сих пор не могу внятно объяснить, как и почему в моей жизни появилась Айя. И почему я тогда не бросился возвращать Юлю… Идиот. Решил, что наша история просто исчерпала себя. Знаете, как это бывает: люди живут, любят, а потом огонь гаснет, и все расходятся. К тому же Юля тогда взорвалась, сожгла мосты, и я отступил. Мы не виделись почти два года. Ровно до того вечера, когда Лёха позвал нас отметить его вступление в группу. Он познакомил нас со своей Полиной, а рядом с ней… стояла Маяковская. Я не верил своим глазам. Смотрел на неё украдкой, ловил знакомые жесты, вглядывался в черты лица, которые когда-то знал наизусть. Кажется, я вел себя как последний дурак, не в силах скрыть замешательство. — Познакомьтесь, это Юля Маяковская, наша лучшая подруга, — голос Лёши окончательно разрушил мою оборону. Меня парализовало. Я не мог отвести от неё глаз. Карие, глубокие — они мгновенно унесли меня на три года назад. Юля изменилась: отстригла свои длинные волосы, сменив их на стильное каре, стала еще женственнее, утонченнее, взрослее. В тот момент меня пробило током. Я вспомнил всё. Вспомнил так остро, что едва не потерял связь с реальностью. Я чуть не улетел… Юля пожала мне руку. Спокойно, с легкой улыбкой, глядя прямо в глаза — так, будто мы расстались только вчера. — Да мы, как бы, знакомы… — небрежно бросила она. В этот момент я больше всего на свете надеялся, что она промолчала. Что ни Полина, ни Леша не знают о нас ни слова. Я не хотел, чтобы она ворошила прошлое, чтобы вообще касалась этой темы. Мне казалось, так ей будет легче. А может, я просто пытался защитить самого себя. Впервые за всё то время, что мы не виделись, меня пронзила острая, бесконечно длинная игла. Она вспорола все мои защиты, обнажая воспоминания, которые я так тщательно прятал. Глядя на неё, я против воли начинал заново проживать каждую секунду нашего прошлого. Эмоции накрывали с головой, лишая возможности дышать и соображать. Я проваливался в этот омут до тех пор, пока в дверях не возник Кулаков. Он, как обычно, опоздал, и его шумное появление подействовало на меня как ушат ледяной воды. Отрезвление пришло мгновенно. Я наконец-то пришел в себя, осознав, где нахожусь и кто стоит передо мной. Полина Науменко: Женя — это, конечно, отдельная история. Мы пересекались и раньше, когда Леша только влился в их коллектив. Кулаков стал часто заглядывать к нам, а мы — к нему. Он классный, хоть при первой встрече и может показаться нагловатым парнем со скверным характером. — Каких прекрасных барышень я вижу сегодня в нашей компании! Полин, познакомишь? — Женя лукаво кивнул в сторону Маяковской, по очереди пожимая всем руки. Мне он отвесил «пятюню», а девушкам выдал свою самую обворожительную улыбку. — Если наш неугомонный барабанщик начнет приставать, я официально разрешаю его бить, — подмигнул Юра, затягиваясь очередной сигаретой. — Но-но-но! Попрошу без рукоприкладства! — шутливо запротестовал Женя под общий смех. Пытаясь загладить вину за получасовое опоздание, он рассыпался в комплиментах, — Дамы и господа, выглядите просто чертовски очаровательно! Я в тот вечер выбрала светлые узкие джинсы и яркую желтую кофту из легкой ткани с кружевной вставкой на спине. Моя черная куртка без воротника и с укороченными рукавами сиротливо висела на спинке стула. Я даже позволила себе редкую роскошь — бежевые лодочки на каблуках. Длинные светлые волосы перекинула на одно плечо, макияж нанесла едва заметный: люблю чистоту и натуральность. Лешка выглядел как типичный рок-н-ролльщик: серая футболка со смешным принтом, черная жилетка и потертые узкие джинсы, которые, казалось, еле держались на его худощавой фигуре. И, разумеется, вечные кеды Converse. На их фоне Айя выглядела ослепительно и... немного чужеродно. Огненно-красное вечернее платье подчеркивало все достоинства ее фигуры. Не знаю, для кого она так старалась, потому что Юра на все эти глубокие вырезы реагировал абсолютно флегматично. Стройные ноги Айя водрузила на высокие шпильки. Волосы цвета молочного шоколада с янтарными прядями были собраны в аккуратный хвост из нежных локонов. Агрессивный макияж — дымчатые smoky eyes с чернильным отливом и насыщенная красная помада — явно намекал на её непростой характер. Я смотрела на них с Юрой и не понимала, как они уживаются. Они были как Инь и Ян, только без единой точки соприкосновения. Самым лаконичным — и в стиле, и в манерах — оставался Юра. На нем была черная футболка-поло и пиджак с приподнятым воротником и кожаными заплатками на локтях. Строгие черные брюки и начищенные до зеркального блеска туфли завершали образ. Весь его вид буквально кричал о дорогом минимализме и какой-то внутренней дистанции, которую он держал со всем миром. Маяковская же в этот вечер была воплощением элегантности с легким налетом дерзости. На ней был черный топ-холтер с открытыми плечами и глубоким декольте, который выгодно подчеркивал цвет её глаз. Узкие укороченные брюки и черные лабутены визуально делали её ноги бесконечными. Её боб с удлинением цвета горького шоколада лежал идеально, обрамляя лицо без лишней челки. Макияж был безупречен: графичные черные стрелки и помада цвета выдержанного вина. На запястье неизменно поблескивала серебряная цепочка, которую она носила годами, а рядом — тонкая татуировка-манифест: «Be strong. Be happy». Пара лаконичных колец на пальцах и безупречный маникюр в тон помаде довершали этот образ женщины, которая знает себе цену. Итак, вернемся в бар. У Женьки есть редкий дар — он мгновенно стягивает людей в одну компанию. Наверное, за это мы его и полюбили. Помолчать с ним невозможно: через минуту общения ты уже его лучший «друган» на веки вечные. Иногда, конечно, он включает режим скромности с незнакомцами, но это случается крайне редко. А еще Женя — это ходячий магнит для приключений. — Жень, ну где тебя носило? Мы уже час здесь кукуем! — Юра с нарочитым раздражением ткнул ему часы под нос. — Я ему на днюху подарю смарт-часы с голосовым навигатором и пинками для ускорения! — расхохотался Леша. — Серьезно, Жень, мы уже думали, ты вообще не доедешь. — Воу! Что за наезды? Полин, ну хоть ты скажи, чего они накинулись? — начал картинно обороняться Женя, скидывая кожанку. Под курткой обнаружилась ярко-красная футболка с принтом, синие джинсы и новенькие «найки». Я только улыбалась, глядя на этот спектакль. Женька — мастер спорта по переобуванию: любую серьезную предъяву он превращает в комедию и всегда выходит сухим из воды. — А я на их стороне! Мне тоже интересно, где ты пропадал! — поддразнила я его. Женя уселся на стул, картинно сложил ладони на столе и принял вид мудрого старца, готового вещать истину. — Ну, слушайте, дети мои! — торжественно провозгласил он. — Начало многообещающее, — вставил Леша, не удержавшись. За столом грохнул смех. Даже Маяковская, которая до этого сидела тише воды, не выдержала и искренне заулыбалась. Глядя на нее, я почувствовала облегчение — не зря я всё-таки вытащила её в этот клуб, ей это было жизненно необходимо. А Женя тем временем начал свой рассказ… — Я был на свидании! — провозгласил Женя с таким видом, будто только что установил мировой рекорд. — О-о-о! — протянули мы хором: я, Леша и Юра. В свои тридцать четыре Кулаков продолжал говорить о свиданиях с юношеским азартом. Он не был женат. И дело не в том, что он был неисправимым бабником, просто никак не мог найти ту единственную. С одной девушкой он прожил лет шесть, мы все уже ждали приглашений на свадьбу, но не сложилось — разъехались. С остальными его хватало максимум на полгода, и снова начинались поиски. Сегодня, судя по всему, прошел очередной «кастинг», как над ним постоянно подтрунивали ребята. — Ну и кто на этот раз заставил твое сердце дрогнуть? — сквозь смех спросил Леша. — Ой, всё, не надо! Даже не напоминай, — Женя картинно закрыл лицо ладонью, изображая высшую степень отчаяния. — Неужели она тебя изнасиловала? Жень, ты как? Живой? Может, пора звонить в службу психологической поддержки? — на этот раз заржал Каспарян. Он даже начал в шутку трясти Кулакова за плечи, будто пытаясь привести в чувство после пережитого «шока».За столом грохнул общий хохот. — Ты на них внимания не обращай, мои друзья — те еще идиоты, — доверительно пояснил Женя, придвигаясь поближе к Маяковской. — Так, Кулаков, я не поняла! — возмутилась я, выразительно вскинув брови. Ну нормально! Только что считал меня «сеструхой», а теперь вот так, при всех? — Дорогая, ты не в счет, ты — исключение! — выпалил он и быстро, по-дружески чмокнул меня в щеку. Вернувшись к своей аудитории, он заговорщически понизил голос, — В общем, слушайте. Она — длинноволосая блондинка. — О-о-о! — снова выдохнули все, синхронно потянувшись к бокалам. Наступила секундная театральная пауза. Когда все притихли, Женя выдал финал: — Она была настолько шикарна, что я... просто сбежал. Стол взорвался хохотом вперемешку с каким-то восторженным визгом. — Признайся, она оказалась трансвеститом? — заржал Леша, продолжая методично издеваться над другом. Женя в шутку пихнул его в бок. — Да идите вы! У меня, блять, всё свидание было чувство, что я на приеме у библиотекаря пенсионного возраста! Новый приступ безудержного смеха сотряс нашу компанию. — Она что, скрыла свой возраст в анкете? — внезапно подал голос Каспарян, включаясь в игру «угадай фейл Кулакова». — Всё! Я вообще ничего рассказывать не буду! — картинно взбесился Женя. — Сидят тут, ржут как не в себя. Накатили уже, что ли? Я тут один, получается, трезвый и адекватный?! Женя действительно не пьет. Максимум — бокал вина или коктейль, который он будет цедить весь вечер. А если он за рулем, то в его бокале не окажется ни капли спиртного — железная дисциплина. — Короче, Склифосовский! — взмолилась я сквозь смех. — Чем дольше ты тянешь эту эпопею, тем меньше времени на танцы. Да и девчонки окончательно решат, что ты — идиот! — В общем, я всего лишь сказал ей, что люблю путешествовать, — продолжил он, не обращая внимания на мои подколки. — А она в этот момент уже мысленно объездила с ним все острова, забронировала отель в Париже и за руку отвела его в ЗАГС! — подхватил Леша, переглядываясь с Юрой. Оба уже едва держались, чтобы не сползти под стол от хохота. — Да послушайте же! У неё хобби! — почти прокричал Женька, пытаясь перекрыть их шум. — Какое?! — спросили мы хором. — Она обожает приезжать в любой город, в любую страну — да хоть на край света! — и её единственный план — обойти все монастыри и святые места! Живопись! Архитектура! Религия! Понимаете?! — Женя уже просто парировал удары. — О, Жень, поздравляю! Тебе теперь будет о чем поговорить со Славой, — я не удержалась и подколола его, намекая на философские и духовные поиски лидера их группы. Женя в шутку возмутился: перспектива стать «духовным паломником» его явно не прельщала. Он умоляюще посмотрел на меня, прося хоть как-то заткнуть этих юмористов. — Я от неё еле ноги унес, а вы ржете! — причитал он. — И правильно сделал! — добил его Леша. — А то заставила бы она тебя организовать тур «Тридцать три монастыря за выходные». Сидел бы сейчас, псалмы учил! — Да она классная, симпатичная, правда! Но когда пошли монастыри… всё, финиш, — Женя закрыл лицо руками, содрогаясь от смеха. — Так, народ, сворачиваем балаган! — Леша решительно перехватил инициативу, пока Кулаков не завел новую шарманку. — Мы тут вообще-то по поводу собрались, а вы про меня забыли! Он начал разливать шампанское, но Женя тут же накрыл свой бокал ладонью: — Друг мой, мне не наливать. Я на колесах! А то уеду на автопилоте в какую-нибудь Воркуту, неделю потом выбираться буду. Плавали, знаем. Давайте без экспериментов, плесни-ка мне сока. — Ладно, трезвенник. Но остальные — не вздумайте меня бросать! — Леша продолжил обход с бутылкой. — Леш, учти, я тоже пас, — подала голос Маяковская. — Слушаюсь, мадам! — улыбнулся он, меняя бокал.Женя не просто заметил это — он просиял: — О! В нашем полку прибыло! Аллилуйя, я больше не одинок в этом царстве порока! — он с обезоруживающей улыбкой взял Юлю за руку и галантно запечатлел поцелуй на её пальцах. — Взаимно, — Юля рассмеялась, и в её глазах наконец-то промелькнул настоящий, живой интерес. Весь остаток вечера они проговорили только друг с другом. Это выглядело невероятно мило: вокруг них будто вырос невидимый купол, отделяющий их от остального мира. Нет, они не выпадали из компании — так же хохотали над выходками Женьки и вставляли свои реплики, но было очевидно: им вдвоем сейчас гораздо интереснее, чем со всеми нами. Я то и дело щелкала затвором камеры. Обожаю ловить такие искренние, живые моменты, когда люди еще не знают, что их жизни только что круто изменились. Вскоре мы отправились на танцпол. Лёша увлёк меня, а Женя пригласил Юлю на медленный танец. Юрика расшевелить не удалось — он так и остался за столом: курил, цедил вино и с какой-то отстраненной улыбкой наблюдал за нашим весельем. Кто-то из ребят съязвил: «Если бы сейчас врубили Depeche Mode или Modern Talking, Каспарян бы тут всё разнёс!». В конце концов Айе удалось вытащить его на медляк. Юра выглядел крайне недовольным — его явно раздражало, что его оторвали от сигарет и мыслей, но он всё же с ленцой поплёлся за ней в центр зала. Тем временем Женя и Юля, вернувшись за стол, продолжали свой бесконечный диалог. Она смеялась — так заразительно и искренне, что этот звук, казалось, прошивал весь шум бара. Прикрывая рот ладонью, Юля то и дело склонялась к Жене, ловя каждое его слово. А Юра, неповоротливо кружась с Айей, постоянно оборачивался в их сторону. В его взгляде, который он пытался сделать равнодушным, читалось такое напряжение, что становилось ясно: этот танец для него — чистая формальность, пока все его мысли заняты той парой за столом. Юрий Каспарян: Во мне тогда что-то надломилось. Эта волна ностальгии накрыла так внезапно и мощно, что я просто не мог заставить себя отвести от НЕЁ взгляд. А когда на горизонте возник Кулаков… вот тогда меня окончательно «переклинило». Внутри всё заклокотало, сжалось в тугой, болезненный узел. Это трудно объяснить словами — гремучая смесь из ярости, собственничества и дикого, удушающего бессилия. Смотреть, как Женя — мой друг, свой в доску парень — заставляет её смеяться так, как когда-то заставлял я… это было невыносимо. Я чувствовал, как под кожей закипает свинец. Казалось, протяни руку — и воздух вокруг меня ударит током. Я стоял на этом танцполе, механически двигаясь рядом с Айей, а на самом деле медленно сгорал от осознания: то, что я считал «законченной историей», прямо сейчас заново переписывается на моих глазах. Но уже без моего участия. Алексей Андреев: Юра сидел темнее тучи — хмурый, колючий, окончательно ушедший в свои мысли. Я понятия не имел, какая кошка между ними пробежала, но выглядел он так, будто прямо сейчас решает судьбу мира, и решение это ему явно не нравится. Зато Женька отрывался за всех нас вместе взятых. Казалось, он был единственным человеком в этом баре, которому абсолютно на всё плевать: на напряжение в воздухе, на Юрины взгляды, на приличия. Он ни на шаг не отпускал от себя Маяковскую, окутывая её своим вниманием, шутками и какой-то совершенно обезоруживающей наглостью. Глядя на них, можно было подумать, что они знакомы сто лет, и Юра для них — просто часть интерьера. Полина Науменко: Это было чертовски романтично. Мы с Лёшкой сидели и переглядывались, кожей чувствуя: прямо сейчас, на наших глазах, начинается новая глава — и для неё, и для него.Когда в баре приглушили свет и зазвучали первые аккорды Hurts — «Stay», пространство вокруг словно сжалось. Этот тягучий, пронзительный голос Тео Хатчкрафта идеально лег на атмосферу вечера. Они танцевали просто божественно. Женька так нежно обнял Юлю, бережно прижал к себе, будто она была самым ценным, что случалось с ним за все его тридцать четыре года. Они замерли, глядя друг другу в глаза, и в этом взгляде было всё: и её долгое одиночество, и его вечный поиск «той самой». Юля мило улыбалась ему — той самой беззащитной, светлой улыбкой, которую я не видела уже сто лет. Сколько же в их танце было нежности, любви! Я просто не могла сдержать эмоций. — А-а-а! Лёша, смотри! Боже-е-е! Какие они милые! Ребята, вы только гляньте! — я буквально светилась от умиления. — Полина! — с доброй улыбкой протянул Лёша, любуясь моей реакцией. — Я обязана это запомнить! — выпалила я и, вскинув фотоаппарат, принялась ловить эти магические кадры под припевы о том, что нужно просто остаться рядом. А Юра сидел в тени, и в свете синих стробоскопов его лицо казалось высеченным из камня. Юрий Каспарян: В тот момент внутри меня что-то с треском лопнуло. Юля снова улыбалась — так, как умеет только она, но теперь эта улыбка предназначалась не мне. Я помнил её до каждой черточки: легкую, искреннюю, ту самую, от которой она иногда по-детски смущалась. Ещё до того, как Кулаков успел вскочить со стула и утащить её на танцпол, я порывался встать первым. Хотел подойти, протянуть руку… Не знаю, согласилась бы она или просто прошла мимо, но я так и не смог сдвинуться с места. Какая-то невидимая стена пригвоздила меня к стулу. Я сидел и буквально сгорал — от ревности, от этой ядовитой ностальгии, от собственного бессилия. Было невыносимо трудно просто дышать, глядя на то, как моё прошлое оживает в руках другого человека. Я не мог видеть её с ним. Это было выше моих сил. Алексей Андреев: Айя буквально сверлила взглядом Юру. А он, будто не замечая её присутствия, безотрывно смотрел в сторону Маяка и Женьки, нервно вращая в пальцах зажигалку — щелчок, еще один, бесконечный цикл. Мне до безумия хотелось спросить, что с ним происходит, какая муха его укусила, но я вовремя прикусил язык. Знал: в таком состоянии Каспаряна лучше не трогать — всё равно не ответит, только глубже в себя закроется. Я предпочел промолчать. — Лёш, мне кажется, из них выйдет потрясающая пара. Ну ты посмотри, какие они милахи! — снова зашептала мне на ухо Полина, сияя от восторга. — Я так за них счастлива! И тут тишину разорвал резкий, сухой грохот: Юра со всей силы треснул кулаком по столу. Бокалы жалобно звякнули, мы все так и замерли с открытыми ртами. Юра, не проронив ни слова и не выдав ни единой эмоции, рывком подхватил пиджак, сгреб сигареты и молча вышел из бара. Я заметил, как Айя в этот момент побледнела и нервно поджала губы. — Что с ним? Лёш, что-то случилось? — Полина испуганно прижалась ко мне. — У него бывает... — коротко бросила Айя. В её голосе не было сочувствия — только плохо скрытое раздражение и растерянность. Объяснять что-то большее она явно не собиралась. Мы только переглянулись и пожали плечами. Пришлось сделать вид, что всё в порядке, хотя это внезапное «затмение» Юры оставило после себя очень нехороший осадок. Айя Оборина: Я видела этот взгляд. Я всё видела. Юра смотрел на неё так, будто в зале больше никого не существовало, и скрывать ревность у него получалось из рук вон плохо. Я не думала, что это заденет его так сильно. Внутри меня всё кричало. Я хотела поговорить с ним, хотела вытрясти из него правду, потому что до смерти боялась, что этот кошмар начнется заново. Я не собиралась позволять ему мучить меня своим призрачным прошлым. Мне нужно было, чтобы он сделал выбор здесь и сейчас, пока мосты окончательно не сгорели. Но Юра просто молчал. Его тишина была физически невыносимой, она плавила мои мысли. Я ненавижу, когда мне недоговаривают. Ненавижу, когда он закрывается в своей «раковине». Но больше всего я ненавижу, когда он пытается мне врать, глядя в сторону другой женщины. Когда я, не выдержав, в лоб спросила, что происходит, он просто отвернулся. Словно меня и не было рядом. Словно я — пустое место. Я психанула. Оставив его наедине с его дымом сигарет, я резко развернулась и ушла обратно к ребятам. Юрий Каспарян: Я уже сбился со счета, какая это была сигарета. Казалось, я окончательно сошел с ума. В голове всё перемешалось: их встреча здесь и сейчас — и наше прошлое, наши разговоры, наше время. Её звонкий, заразительный смех до сих пор вибрировал у меня в ушах, перекрывая шум ночного города. Два года я жил с иллюзией, что всё перегорело, но стоило ей появиться — и сердце предательски забилось в том же ритме, что и раньше. Застряв в этом мареве из воспоминаний, я даже не сразу заметил, как Юля и Женька прошли мимо к выходу. А ведь я уже строил в голове дурацкие планы: как догнать её, как выпросить хотя бы пять минут разговора... Всё сорвалось. Я стоял в тени и наблюдал, как они долго сидели в его машине. Видел, как он осторожно заправлял ей за ухо непослушную прядь волос. Видел, как он держал её за руку и как они смеялись. И каждый всплеск её радости отзывался во мне физической болью. Юля не выходила у меня из головы — она заполнила собой всё пространство. Я дождался, пока их машина скроется из виду. Раздавив очередной окурок о серый асфальт, я заставил себя вернуться к ребятам. Настроение было на нуле, но я нацепил привычную маску спокойствия, делая вид, что ничего не произошло. Только Айя смотрела на меня — тяжело, подозрительно, будто видела меня насквозь.