Пари во время сиесты

      Одиночество, говорят, убивает, если ты слишком долго находишься один на один со своими гнетущими мыслями, страхами и сожалениями. Антуан Гризманн бы поспорил с этим высказыванием. Любое одиночество можно спокойно перенести, если под рукой есть бутылка прекрасного американского виски. Просто нужно немного времени, чтобы разобраться во всем, проанализировать ситуацию и, наконец, решить, что ты все равно прав, и твоей вины в вашей ссоре нет. Наверное.       Ты меня не ценишь!       Что, в ее понимании, означала эта фраза? Что он не обращает на нее внимания? Не достаточно часто делает подарки или не ведет в кино на очередную сопливую мелодраму? Может и совсем тогда не любит? Антуан не знал, как можно расценить громкое заявление девушки и, столкнувшись со всеобъемлющей женской логикой, он сам загнал себя в тупик. Гризманн действительно пытался разобраться, почему вдруг Эрика решила закатить скандал, ссылаясь на то, что ей «надоела такая жизнь». А на что она рассчитывала? Что он, начав с ней встречаться, бросит все: футбол, клуб, разъезды? Нет, Антуан ведь сразу предупреждал девушку о том, что ее ждет. И Эрика согласилась. Он помнил, как она энергично кивала и горячо клялась, что будет ждать его после поздних матчей, после всех разъездов по стране и миру, что вытерпит его дурное настроение после проигрыша. А на деле — скандал после седьмой по счету игры и первый хлопок дверью после одиннадцатой. Как иронично.       Гризманну вообще казалось, что ссоры стали неотъемлемой частью их совместной жизни. Превратились в своеобразную рутину, и Антуан уже вовсе не удивлялся, когда приходил домой — пока еще в их квартиру — и натыкался на маленькую, аккуратно сложенную записку, одиноко белеющую на черном лаковом покрытии коридорной тумбочки с нацарапанным впопыхах «Не звони. Я хочу побыть одна». Сколько раз повторялась эта ситуация, Антуан не знал. Да и в подробности вдаваться не хотел. Принимал это как данность.       Футбол тебе дороже меня!       Антуан усмехнулся и залпом осушил бокал. Виски неприятно обжег горло, и юноша поморщился. Алкоголь — не выход, и Антуан это, конечно, понимал. Особенно после скандально-известного случая с бурной радостью молодых футболистов и пагубным влиянием выпивки, который уже, к счастью, забылся многими. Многими, но только не им. Антуану казалось, что две тысячи тринадцатый год он обязательно запомнит на всю жизнь и будет ассоциировать с непростительной ошибкой, ведь когда смысл фразы «отстранены от игр за сборную на год» дошел до него, то было слишком поздно. И вот тогда он понял, как нужно расставить жизненные приоритеты, чтобы, в конечном итоге, добиться чего-либо. Футбол — вот стимул держать себя в руках, чего бы это ни касалось. Даже любви. Нет, он ни в коем случае не отрицал того, что любит Эрику. Скорее наоборот, твердил ей это постоянно. Но, тем не менее, карьера всегда была на первом месте. И даже если девушку это не устраивало, то Антуан ничего не мог поделать.       Спорт — отречение, своего рода. Личная жизнь и все вытекающие из нее радости и проблемы попадают под строжайший запрет, как только ступаешь на искрящуюся изумрудную зелень поля. Только мяч, команда и победа. Больше ничего: ни привязанности, ни любви, ни других, побочных интересов. Живи и дыши футболом, — Антуана этому учили много лет. И он, конечно, не раз повторял Эрике, что не сможет стать примерным семьянином, который вечерами сидит во главе стола, а по выходным возит семью на пляж. Нет, ему бы предоставили возможность регулярно ночевать дома — и то хорошо.       Антуан, переезжал бы ты уже на «Кальдерон» жить.       Переехал бы, наверное, будь у него такой вариант. Юноша хрипло рассмеялся, представляя, как бы он мог пристроиться на скамье для запасных и, укрывшись фирменной толстовкой «Атлетико», уснуть прямо там. Причем, он не стал исключать скорую возможность такого развития событий. В конце концов, терпению Эрики когда-нибудь придет конец... Если, конечно, уже не пришел.       От этой мысли по коже пробежал неприятный холодок, и молодой человек сморщился. Сильнее даже, чем от виски, горечь и жар которого все еще держались на языке. Но даже это искусственное тепло не могло согреть его. Вроде бы и в комнате было совсем не холодно, однако неприятное липкое чувство — страха? — обиды и, возможно, злости заставляло его плечи подрагивать, словно от резких порывов пронизывающего насквозь ветра. И Антуан готов был поклясться, что чувствовал этот ветер. Только вот окно было закрыто.       Я, кажется, хотела жить с тобой, а не с пустотой. Одиночества мне и без тебя хватало.       В свое оправдание Антуан мог сказать, что «пустота» его квартиры была весьма недурна. Например светлые стены, которые окрасились в ярко-оранжевый цвет закатного солнца, смотрелись очень неплохо, да и сама обстановка радовала глаз. Или, во всяком случае, выпившему Антуану так казалось. И он, конечно, совсем не старался себя убедить в том, что спокойно отнесся к нападкам со стороны любимой Эрики. Да, возможно, он немного расстроился, но не более того. В конце концов, он знал, что девушка все равно вернется, и они снова будут жить как раньше. Знал, но стеклянный бокал отчего-то полетел в стену и с переливчатым звоном разлетелся на маленькие осколки, которые ярко сверкнули в лучах заходящего солнца.       Что? Ты меня недооцениваешь, Гризманн. Возьму и...       ...Дверью она, конечно, красиво хлопнула, когда уходила. Театрально, драматично — Антуана едва на скупую мужскую слезу не пробило от такой мастерски разыгранной сцены. Словно она стояла и целыми днями перед зеркалом репетировала. И Гризманн оценил. Виду, правда, не подал, но разнервничался, впервые, кстати, за этот год, и схватил вовремя попавшуюся под руку бутылку из мини-бара. Ведь кто лучший психолог? Конечно, мистер Джек Дэниелс, готовый поделиться своим богатым внутренним миром, чтобы залечить все душевные раны. Главное ведь меру знать, а в остальном можно положиться на старого-доброго американца.       Может, стоит сделать перерыв? Тебе было бы полезно.       Обоим было бы полезно. Наверное, Антуану и правда нужен был некоторый отдых от отношений. Серьезность и ответственность за девушку — это, конечно, хорошо, но не перед полуфиналом Лиги Чемпионов, который намечался уже через пару дней. А вылетать в Мюнхен команде нужно было уже завтрашним вечером. То есть, по скромным расчетам Антуана, у него оставалось около шестнадцати-восемнадцати часов на то, чтобы протрезветь и не получить, в конечном итоге, нагоняй от Симеоне. Пара ударов его тяжелой рукой по затылку — они, конечно, не искалечат его, но получать подзатыльники от тренера было, как минимум, унизительно. — Прости, дружище, закончим в следующий раз, — Антуан закрыл бутылку и поставил ее на место. Алкоголя ему на сегодня хватило.

***

      Нацарапанный на обрывке салфетки номер телефона Люка остался ночевать в куртке, насквозь вымокшей во время дождя. Ханна, предавшись своему любимому делу, ворчанию, абсолютно забыла достать его из кармана. Впрочем, желанием звонить Люку она поначалу не горела, а поэтому махнула рукой на номерок еще и после того, как занесла продукты на кухню. И только потом подумала, что его спортивную сумку, наверное, стоило отдать. Причем, посетила ее эта мысль в ночь на второе мая и именно тогда, когда все нормальные люди уже ложатся спать.       Особенно Мартинес, который едва добрался до своей комнаты в десять часов вечера и тут же захрапел. Громко так, раскатисто. И все бы ничего, ведь хороший сон — признак здоровья... Однако Макклейн он мешал заснуть уже часа три. Девушка пыталась заткнуть уши ватными дисками, наушниками и просто прижать ладони к ушам, но ничего не помогало. Звучный храп Вэлеско, казалось, слышали в Барселоне. Ханна, закутавшись в плед, устало посмотрела на Рона. Рона, который — о чудо! — спал беспробудным сном. И кто бы мог подумать, что он умеет, да еще и под храп Мартинеса. Героизм во всей своей красе. Девушка все-таки отчаялась уже уснуть и, окончательно бросив дурацкую затею, вдруг вспомнила о номере Люка и о том, что тот, вроде бы, говорил звонить в любое время. — Вот же простой человек, — пробурчала под нос Ханна, надевая теплые мягкие тапки, прихваченные из дома. Розовые, абсолютно девичьи, которые Макклейн обожала и носила уже года три. Просто потому, что она имела дурацкое качество — привязываться к вещам или помнить о чем-то довольно долго. Это могла быть безделица, ненужная вещица, но Ханна продолжала хранить ее много лет. И тапочки — самое меньшее, что она могла привести в пример. Все гораздо сложнее и, что ужаснее, запутаннее было с чувствами. И Макклейн это тревожило, пожалуй, даже сильнее, чем то, что их места на уже завтрашнем матче были расположены около фанатской зоны. Ужас.       Уже через минуту на экране мобильного красовался номер нового испанско-французского друга. Люк. Люк без фамилии, Люк из ниоткуда, Люк-который-почти-Скайуокер. Абсолютно неизвестный, загадочный, но при этом светлый и открытый. Ханна понимала, что, наверное, впервые в своей жизни встретила подобного человека, в котором сочеталось несочетаемое. И это привлекало, в какой-то мере.       Девушка вертела в руках ненужную белую салфетку, уже изрядно помявшуюся, и думала: а культурно ли будет первой писать? Мама и бабушки всю жизнь ей только и твердили, что молодой человек, если он воспитан, напишет или позвонит первым. Ну, может быть, они и были правы, да только на дворе вовсю цвел двадцать первый век, когда мир с ног на голову переворачивался. И у Люка не было ее номера. Ханна уже почти отправила текст набранного сообщения, когда вдруг передумала писать Люку и отбросила телефон. Получилось несколько неловко: он прокатился по дивану и с громким хлопком соскользнул на пол. Макклейн зажмурилась и прикусила губу, надеясь, что никого не разбудила. В квартире на секунду наступила звенящая тишина — Вэлеско перестал храпеть. Ханна даже испугалась немного, подумав, что сейчас Мартинес проснется, но потом он вновь начал выводить потрясающие дифирамбы. А в следующее мгновение Рон резко поднялся и заплетающимся после сна языком пролепетал: — А? Чего? — Телефон случайно столкнула, спи. — М-м, — Рональд перевернулся на другой бок и натянул одеяло до подбородка. — А ты чего бодрствуешь? — У профессионалов учусь. Позиции, уважаемый, сдаете, — прошептала Ханна другу, но тот уже снова уснул. — Пропал подкол, какая жалость.       Девушка подняла телефон и, посмотрев на экран, тихонько пискнула — сообщение было отправлено. Содержание его было донельзя банальным. Одно слово «привет» и простецкий смайлик возле него. Вроде бы ничего необычного, но у Ханны сердце в пятки ушло и в жар бросило. Все-то у нее не так шло по жизни... Макклейн зажмурилась, представляя, сколько неприятностей могло это доставить Люку. Во-первых, ее новый знакомый наверняка уже спал, и громкий звук оповещения о новом сообщении мог попросту разбудить бедолагу. Во-вторых, она даже не указала своего имени, и Люк вполне мог подумать, что кто-то решил поиздеваться над ним на ночь глядя. Наверное, именно так бы и подумала сама Ханна, но Люк, конечно, абсолютно другой человек, и ожидать от него можно было чего угодно.       Макклейн выключила звук и засунула телефон под подушку — все равно не ответит. А выспаться нужно было, ведь утром у нее был запланирован поход по знаменитому бульвару Пасео дель Прадо, и было бы здорово не прозевать всю красоту. В прямом, к сожалению, смысле.

***

      Утром, при идеальном раскладе, нужно проснуться от пения птиц за окном, солнечного света, бликами играющего на лице, или терпкого аромата свежесваренного кофе, как это обычно бывает во всех романтических фильмах. Главные героини там, как правило, лениво потягиваются, потом еще минут пять лежат под легким одеялом, размышляя о прекрасном... Но Ханна, конечно, не в художественном фильме про любовь, и даже не в детективе, ведь, в ином случае, она могла бы преспокойно убить Вэлеско, и никто бы даже на нее не подумал, потому что «убийца — дворецкий». А по ее мнению, Мартинес заслужил если не мучительную смерть, то пару ударов шваброй по спине.       На часах как раз было двенадцать минут девятого, когда молодой человек проснулся. Он, вообще, не имел привычки вставать рано, однако в этот раз он удивительно быстро выспался — всего за десять часов, что для него было рекордом — и, только поднявшись с кровати, побрел на кухню. И чего ему вдруг захотелось сделать себе изысканный завтрак в виде омлета — осталось загадкой. Единственная вещь, волновавшая сейчас Ханну — то, что проснулась она от звука разбивающегося о кафельный пол многострадального десятка яиц, который чудом выжил в прошлый раз, когда порвались пакеты. А теперь весь жидкий белок медленно растекался по полу, сопровождаемый ругательствами Вэлеско на чистом испанском, которые были, пожалуй, громче, чем само падение яиц. Ханна недоуменно посмотрела сначала на Мартинеса, затем на хлопающего глазами Рона, который, к слову, не спал уже час, а потом на разбившиеся яйца. — Завтрак не удался, придется идти в магазин, — развел руками Вэл, чувствующий себя крайне неловко под недовольным взглядом взъерошенной Ханны. Девушка сидела на диване, поджав губы и не произнося ни слова. — Так, кхм-кхм, как спалось? — Как спалось? — медленно и очень тихо повторила Макклейн, поглядывая на часы. — Прекрасно. Вот знаешь, никогда еще так не высыпалась. — Замечательно! — Это был сарказм, Вэл, — тихонько подсказал ему Рон, вернувшись к чтению новостей в интернете. — Ты храпел, как пьяный в стельку пятидесятилетний гуляка. — О. Ну, простите, я не специально, — Мартинес опустил голову.       В этот момент он напомнил Ханне провинившегося ребенка, который искренне сожалеет о содеянном. Ей почему-то стало очень стыдно за то, что она, фактически, обвинила его в своей бессоннице. Но он же, наверное, не виноват был в том, что храпел настолько сильно? Может, он переживал по этому поводу... Ханна, за все свое недолгое время пребывания здесь, поняла, что Вэл уж очень впечатлительный и чувствительный человек, и даже самая безобидная шутка могла бы задеть его до глубины души. С толстокожим Роном Ханна привыкла к тому, что может подтрунивать над ним как угодно — тот либо не оценит, либо улыбнется уголком губ. Даже интерес всякий пропадал. А потому Маккклейн было в новинку осознавать, что шутки Вэл иногда воспринимал слишком близко к сердцу. — Проехали. Сейчас есть дела поважнее. Например, пропавший завтрак. Какие предложения? — зевнула Ханна и, потянувшись, неожиданно вспомнила про телефон и случайным образом отправленное сообщение. Она в считанные секунды выхватила мобильник из-под подушки и разблокировала. На главном экране был значок пропущенного вызова и нового сообщения. Она, едва дрожа от странного волнения, открыла последнее и широко улыбнулась, увидев имя «Люк». "Хэй, неужели похититель сумок объявился?"       Бесстрашный парень ответил на незнакомый номер да еще и попытался перезвонить около получаса назад. Ханна хихикнула и прижала ладошку к щеке. — Эй, Чешир, ты отражаешь, что происходит? — слева раздался приглушенный голос Рона, и Макклейн обернулась. Она, конечно упустила нить беседы, но особенно не переживала по этому поводу. Просто соскочила с дивана и, пару раз кивнув, вышла в коридор.       Ханна нетерпеливо набрала номер Скайоукера — она отчего-то уже привыкла про себя называть его именно так — и прижала телефон к уху, нервно похлопывая свободной рукой по краю раковины в ванной. Гудок, второй, третий, четвертый, и Ханна уже, вроде бы, перестала надеяться на то, что Люк возьмет трубку, но: — Доброе утро туристам, — голос был не такой веселый, как ожидалось, однако все равно довольно жизнерадостный. Словно этот человек вовсе не умел грустить. — Выспалась? — Один вопрос — как ты догадался, что это я? — Списывай все на неисповедимые пути Великой Силы, — Ханна прыснула, закусывая нижнюю губу. — А если серьезно, то я просто догадался. Вряд ли кто-то из моих знакомых стал бы писать мне в два часа ночи. Все знают, что я беспробудно сплю. Так что случилось? — Ничего, просто... не спалось. Ну и сумку отдать хочу, ты прав. Ты свободен сегодня? — Пожалуй, я смогу найти три свободных часа до начала смены. Буду ждать тебя в том же кафе через пятнадцать минут. Не опаздывай, Шуэт*. — Скоро буду, — хмыкнула Ханна и положила трубку. День, вроде бы, начинался на так плохо.