по знакам, неотчетливым для других

      Единственный сон, который Эрик отчётливо помнит, всегда начинается одинаково.       Он в знакомой обстановке дома работает или читает, когда воздух вокруг редеет и пустые места начинают наполняться горечью. Он не замечает этого ровно до тех пор, пока почти полное отсутствие воздуха не хватает за глотку. Он сжимает челюсть, сдерживаея панику, потому что знает, что ему не стоит паниковать.       Эрик думает, выключил ли газ, и спускается на кухню. Но там все в порядке. Успокоившись на мгновение, Эрик пытается сделать медленный, глубокий вдох.       Но не может. Воздух - и не воздух вовсе, а выхлопные газы. Грудь саднит.       Он плетется по темному коридору, ставшему внезапно таким длинным, на улицу. На подъездной дорожке стоит машина, древняя, как сам мир, Шкода Рапид, на которой еще разъезжал его отец. Эрик пялится на нее, находясь в ступоре — она пропала еще во времена Погромов.       Кашляет и шатко направляется к машине, заглядывая в открытое окно и выключая зажигание.       Двигатель затихает, но об облегчении и речи быть не может. Запах газа невыносим. У Эрика глаза слезятся. Вертится вокруг, пытаясь найти источник запа. Он оборачивается на свой дом. Вместо скромного белого здания Леншерр видит кирпично-красные стены и крышу с черепицей.       Маленький красный дом, они называют его так.       Если повезет, как,например, сегодня, в этот момент Эрик просыпается в холодном поту. Грудь беспорядочно вздымается и опускается. Он жадно глотает ночной воздух. Хочется выть, кричать, вопить. После приступов чувствуется тошнота и слабость, и Эрик ненавидит это чувство больше всего на свете.       Он спускает ноги с кровати, возвращая дыхание под контроль. Теперь ему лучше, и, кажется, единственный ущерб от этой ночи это порванный пододеяльник от попыток сбежать во сне.       Ему лучше. Он всю жизнь пытался этого добиться - чтоб стало ему лучше, думает он, мрачно пялясь на противоположную стену со странным светлым пятном в месте, где была кровать Магды. Они всем говорили, что она старомодная католичка. Эди единственная, кто смотрела на две кровати и не спрашивала.       Может быть, теперь они бы не стали с этим заморачиваться. Его реакция на сны больше не такая агрессивная; может, от того, что годы замедляли его. Эпизоды случаются раз в два месяца, иногда их не бывает и по три месяца. Но Эрик знает, что он никогда не сможет избавиться от них и ненавидит свою собственную слабость.       Он больше не уснет этой ночью, это точно, поэтому одевается и идет на кухню. Нет смысла сопротивляться импульсу.       Чай у Эрика всегда чересчур крепкий, почти по-настоящему черный. В такие ночи он кладет две ложки сахара (беспощадно сладко). Но он не такой вкусный, как тот чай, который ему дали русские солдаты, освободившие лагерь — но опять же, нет ничего лучше вкуса жизни после десяти месяцев существования в роли ходячего мертвеца.       Эрик помнит этот чай и старые глаза солдат на молодых лицах. Он помнит ржаной хлеб, тепло солнечных лучей, суровых и честных. Помнит, какой сюрреалистичной казалась его свобода, как слезы, который он отказывался лить с тех пор, как их забрали из дому, потекли из его глаз, когда он увидел маму, поседевшую и изрядно похудевшею, на платформе в Варшаве. Ее лицо было то ли полно надежды, то ли отчаяния, когда она высматривала его в легкомысленной, светлоголовой толпе.       В такие ночи он чувствует себя старым, потрепанным и уставшим. Он берет кружку с пачкой сигарет и выходит на террасу.       Мягкий ветер с залива охлаждает воздух, перекликаясь с далеким дождем. Эрик усаживается за старый деревянный стол, ставит кружку, чтоб остыл, пока он поджигает сигарету. Постепенно затекшие мышцы начинают расслабляться, когда никотин начинает поступать в его организм.       Улица мирно спит, за исключением одного дома. Эрик точно знает, что это в комнате Чарльза горит свет. Уже за два часа. Эрик изгибает бровь. Из-за чего не спит Чарльз? Ради всего святого, парню двадцать четыре. Большинство людей его возраста спят, как младенцы.       — Так что именно ты делаешь, Чарльз, с таким восхитительным образованием?       — Ну, не знаю насчет восхитительного. Я преподаю историю. Это едва ли...       — Он учит девятиклассников обществознанию.       — В старшей школе? Здесь, в Штатах?       — Ага.       — Ты. Ты учишь обществознанию кучку старшеклассников.       — Что-то не так с...       — Как тебя еще заживо не съели?       — Думаю, им жаль его.       — Да, спасибо, Рейвен. Твое мнение о моих педагогичных способностях, как и всегда, бесконечный источник вдохновения и ободрения.       — Не сомневайся во мне. На самом деле, Эрик, это, возможно, из-за того, что люди думают, что он слишком простой, и с ним нужно быть подобрее.       "Простой" — не то слово, каким бы Эрик описал Чарльза. Он, может, не совсем в своем уме, да и с чувством самосохранения проблемы, но простым он и быть не может, даже если бы попытался. Взять хотя бы его речь. Она слишком правильная, без труда образованная, он жонглирует сложными словами с будничной, безхитрой осведомленностью того, кто не знает разницы. Просто слушая Чарльза, большинство его сверстников почувствуют себя интеллектуально неполноценными, если они не будут очарованы его акцентом.       Эрик поглядывает на мягкий свет в окне, скорее всего, горит прикроватная лампа. Он может видеть силуэт Чарльза за опущенными шторами, когда тот перемещается по комнате без цели, это Эрику понятно. Он останавливается на мгновение у окна, поднося чашку к губам с блюдцем в другой руке. Эрик слегка улыбается. Чарльз ест пиццу руками из коробки, не сомневаясь, но с чашками у него проблемами.       Раздается глухой хлюпающий звук, а тень Чарльза отпрыгивает в сторону. Должно быть, он пролил чай.       Веселье Эрика внезапно умирает, когда Чарльз дважды проходит по комнате, заставляя желтый квадрат окна источать суету, и затем расстегивает рубашку. Его движения порывисты и нервны, и Эрик почти слышит его проклятия. Чарльз скидывает мокрую одежду и стоит неподвижно, положив руки на бедра, задумавшись.       — Прости, боюсь, я не пылкий фанат триллеров. Господи. Мне кажется, я не читал что-то, что не касается моей дипломной работы, последние три года.       — Чарльз ты не обязан читать мои книги только потому, что мы знакомы.       — Но я хочу! Рекреационное чтение — роскошь, которую я ждал с тех пор, как вернулся из Оксфорда. Военные детективы, говоришь?       — Их назвали "историческими" после релиза, но я почти всегда пишу в военной среде.       — Что-то вроде Алистера Маклина?       -... Ты читал Маклина?       — Более того, "Корабль его величества „Улисс“" долгое время была моей любимой книгой, но я просто помешан на "Когда пробьёт восемь склянок".       — Тогда, наверное, тебе понравится моя писанина. Хотя я должен предупредить тебя, справедливости ради, мой редактор говорит, что новеллы больше похожи на "Проклятые короли", чем на "Пушки острова Наварон".       — Похоже больше на рекламу, чем на предупреждения. Я обожаю Мориса Дрюона.       — Ты читал Дрюона?       — И в самом-то деле, Эрик. Это так странно, что я умею читать?       — Извини. Я просто никогда не встречал никого по эту сторону океана, кто слышал эти имена, не говоря уже о том, чтобы читал романы.       — И теперь, когда мы это выяснили и я удивил твоего внутреннего сноба, могу я познакомиться с твоими книгами? Хватит дразнить.       Эрик знал, что заинтересован, когда вернулся с первого ужина, наполненного ссорами брата и сестры и соперничающего эксцентричностью с вечеринкой Безумного Шляпника.       Но понадобилось еще два ужина, чтоб признаться себе, что его интерес не платонический.       В некоторой степени он жалеет, что встретил Чарльза таким образом. Если бы их знакомство случилось в баре в центре города, было бы намного легче. Эрик купил бы Чарльзу выпить, затащил его в туалет и затем поставил на колени. Не было бы никаких сожалений, оправданий и вины. Он бы не ворочался во сне, размышляя о том, как Чарльзу его писательский стиль.       Тишину ночи разбивает ужасно громко открытое окно. Эрик посмотрел в сторону звука.       Чарльз опирается локтями на подоконник и поддается вперед. Его грудь расширяется, когда он делает глубокий вдох, глазами он ищет луну. Чарльз пойман меж двух огней: серебряный свет улицы соприкасается с мягким, электрически-золотым из комнаты.       Эрик сидит неподвижно, как вкопанный.       Никаких напитков. Он бы схватил Чарльза за волосы и потащил в переулок. Он бы подпортил его светящуюся кожу синяками от сильного сжатия. Он бы не остановился, если б земля разошлась под ногами.       — Эрик?       Сторона Эрика обернута в более глубокую, темную тень. Он проглатывает проклятья, когда забытая сигарета обжигает пальцы. Чарльз, должно быть, заметил маленький красный огонек.       — Ох, Боже, прости.       Первый порыв Чарльза всегда извинения. Превентивный шаг не из чрезмерной вежливости, а потому что кто-то вбил ему в голову то, что во всем априори виноват он, пока не будет доказано обратное. Эрик ненавидит, когда он так делает.       — Чарльз. — Эрик давит окурок о холодный камень пепельницы и зажигает следующую. Когда он поднимает глаза, обнаруживает, что Чарльз не сдвинулся, но его глаза направлены на Эрика. — Не спится?       Чарльз пожимает плечами, его улыбка слышится, даже если ее не видно, тон звучит все еще виновато:       — Одна из таких ночей.       На улице так тихо, что им не приходится повышать голос, чтобы быть услышанным. Есть нечто неуловимое и интимное в том, чтобы говорит вот так, посреди глухой ночи, когда никто не может подслушать их.       — Ты не будешь против, если я... приду ненадолго? — звучит нерешительно.       Эрик пренебрежительно машет рукой с сигаретой.       — Как хочешь.       — Спасибо.       Чарльз исчезает. Теперь, когда окно распахнуто, различимо, как открывается и закрывается комод. Эрик внимательно слушает, но не улавливает ни звука, пока Чарльз не появляется в дверях и идет к нему, проскальзывая в дыре в заборе. Он надел простую белую футболку и темный кардиган, из-за чего сам кажется меньше. Должно выглядеть забавно, но вместо этого напоминает подсознательный призыв к защите. Эрик с трудом остается на месте.       — Я сделал чай, — говорит он, когда Чарльз устраивается на сидение напротив, ткань трется об дерево с шелестом. — Хочешь?       — Нет. — Чарльз прикусывает губу. — Но если бы я мог стащить одну из...       Эрик толкает пачку с зажигалкой к нему. Чарльз вытягивает сигарету, его пальцы скользят несколько раз по колесику несколько раз слишком неловко, чтоб зажглась искра.       — Вот, давай я. — Эрик наклоняется и забирает зажигалку у Чарльза, воскрешая мгновенно мерцающий огонек.       Чарльз берет руку Эрика в свою, подавшись вперед. Сигарета зажата между его зубов. Его пальцы холодные, как лед.       — Благодарю.       Эрик откидывается назад, запихивая зажигалку в задний карман.       — Я не знал, что ты куришь.       — Обычно — нет. — Струйка дыма выскальзывает изо рта Чарльза, мягко и медленно извиваясь, словно окутывая их. — Сегодня плохая ночь.       — Да, — говорит Эрик. Его мысли возвращаются ко сну, и он подавляет дрожь. Когда Леншерр поднимает голову, Чарльз смотрит на него с маленькой улыбкой, коснувшейся уголка его губ.       "Да что он может знать?" — думает Эрик. Он не чувствует никакой обиды, когда Чарльз говорит:       — Я не стану спрашивать, если ты не будешь.       — Идет.       Повезло, что на Эрике сейчас пиджак. Он не закатывает рукава, если Чарльз сможет увидеть.       — Как-то я отправился искать упавшую звезду, — говорит Чарльз тихо, вглядываясь в небо.       Эрик поднимает бровь.       — Как в сказке?       — Ага. Мне было то ли шесть, то ли семь. Увидел, из окна как она падает, и полез за нею. Не знаю, как я не сломал шею, потому что моя комната была на третьем этаже. Там были какие-то лозы, которые, к счастью, могли удержать мой вес. Я сбежал прежде, чем слуги увидели и рассказали моему отчиму. Он тогда сильно вопил, между прочим. Ненавижу кричащих людей, Эрик, действительно ненавижу.       Эрик наблюдает за тем, как Чарльз вытаскивает следующую сигарету, вертит ее между пальцев, не прося зажигалку.       — Я побрел в лес. — На лице расцветает задумчивая улыбка. — Деревья кажутся гораздо впечатляющими, когда ты ростом меньше четырех футов. Было темно, я боялся, но думаю, что я был больше взволнованным. Я был так близок, я шел навстречу приключениям.       Эрик изучает его: плавные черты лица, сокрытые в тени, волнующие присутствие цвета в глазах, слишком яркие в скудности лунного света.       — Ты нашел свою звезду?       Чарльз улыбается.       — В некотором роде. Я увидел огонь на краю нашей собственности, но оказалось, что двое мужчин съехали с дороги, чтобы переночевать. У них было оружие и грузовик, полный коробок. Я решил, что они пираты.       Эрик прыскает, и Чарльз смеется с ним.       — Знаю. Сейчас я уверен, что то были контрабандисты, которые ехали к канадской границе. Они сказали, что возьмут меня с собой, но когда я проснулся утром, они пропали. Так закончилась мое приключение по спасению звезды.       Эрик озадачен. Он не понимает, что только что ему рассказал Чарльз. Что он был впечатлительный, романтически настроенный ребенок? Что он чуть ли не был похищен в возрасте семи лет мужчинами, которые, скорее всего, были наркокурьерами? Что он чуть ли охотно не уехал с ним, потому что это было лучше, чем оставаться дома?       Ненавижу кричащих людей, Эрик, действительно ненавижу.       — Ты очень хочешь спать? — спрашивает Эрик внезапно, слишком быстро, чтобы уследить за мимолетным решением.       Чарльз пораженно моргает.       -...Нет?       Эрик поднимается и разглядывает его с секунду: потертые джинсы и старые кроссовки. Он кивает. Это придется сделать.       — Жди здесь, — говорит он.       К тому времени, когда он выводит свой мотоцикл к дому, Чарльз присоединяется к нему, перебирая с ноги на ногу, как недовольный кот, настороженный, но любопытный. Эрик садится на мотоцикл, повернувшись к нему.       — Идешь?       У Чарльза рот открывается. Он все еще не понимает или, что более вероятно, боится поверить в то, что понял правильно.       — Тебе не стоит, — бормочет он, подходя.       Эрик хочет встряхнуть его. Никто раньше не делал ему подарков, кроме сестры? Эрик знает, что Чарльз хочет. Он видел, как Ксавьер смотрел, когда Эрик, наконец, смягчился и покатал Рейвен вокруг квартала.       Чарльз наконец-то решает больше не испытывать терпение Эрика, забираясь сзади и постоянно извиняясь, когда трется об Эрика. Он даже не подумал спросить о шлеме. Все тот же семилетний мальчик, который решил, что выбраться на крышу через окно — хорошая идея.       Эрик заводит мотоцикл, а потом действительно встряхивает Чарльза, требуя, чтобы тот понял, почему он так мало ценит свою жизнь. Чарльз ахает и хватается за ручки за сидением. Они поехали, мешая ревом спящему району.       Эрик ускоряется, а затем останавливается у светофора. Это срабатывает. В момент, когда они останавливаются, Чарльз отпускает поручни и оплетает руки вокруг Эрика, смущение побеждено нуждой в чувстве безопасности. Эрик ухмыляется, когда загорается зеленый свет.