Школа Андертейл

И раз мне все это нравится, значит, я — гей-мазохист. Замечательно! Вот прямо сразу полегчало. С каждым днем все веселее и веселее… Внутренний телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я зашел на сервер «контры» (хотел поиграть). Настя позвала меня ужинать, и я пошел в Та на первый этаж. Я решил действовать понахальнее и сел не на свое обычное место, а прямо напротив Папайруса, чтобы ему волей-неволей пришлось иногда на меня смотреть. Но он, как назло, уткнулся взглядом в тарелку. Да сделай же ты хоть что-нибудь! Ели молча, пока он резко не встрепенулся и не сказал: — У меня есть новость. Родители тут же посмотрели на него, ожидая продолжения. — Это насчет моей группы. — Опять ты об этом! Это же детский лепет, — отрезал отец. — Хватит! Это важно для меня. Отец грозно посмотрел на сына, а я воспользовался моментом и принялся за второй мандарин. — Я лучше знаю, что важно, а что нет! — рявкнул Андрей, разозлившись еще больше. (Андрей это наш отец) — С чего бы это? На меня по-прежнему никто не обращал внимания, и я под шумок утянул третий мандарин. — Я — твой отец! — Это ничего не значит! — у Папайруса был такой вид, словно он готов ударить отца. Четвертый мандарин. — Я отправил тебя в Америку, подальше от твоей «группы», думал, мозги на место встанут. Вместо этого ты болтался где-то полгода, отказываешься говорить, чем занимался, да еще и новые дырки там себе в теле сделал! — отец злился все сильнее, мама сидела тише мыши, я поспешно доедал мандаринку. — Странно, что ты еще весь не покрыт росписью, как этот твой друг-бомж Напстатон! — Не смей говорить так о моих друзьях! Ты их совсем не знаешь. Они куда лучше тебя! — Мальчики, что вы ссоритесь — подала голос мама. — Мы же ужинаем в семейном кругу, не нужно ругаться… — Хорошо, я потом с тобой поговорю, Папс — в стальном голосе отца послышались примирительные нотки. — Так, что ты хотел сказать? — Я где-то месяц поживу у Ласт Папайруса с Андайн, нас пригласили выступить на концерте и нам нужно репетировать. — ЧТО?! — пятая мандаринка шлепнулась на пол недочищенной. — ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА УЕЗЖАТЬ! Тут я с изумлением понял, что этот дикий вопль принадлежал мне. Не успев еще как следует осмыслить и осознать этот факт, я продолжил: — Мужчина должен выполнять свои обещания! Дал, значит, должен взять… то есть выполнить обещание! Я сказал это вслух?! Спасите меня, кто-нибудь! АААААА! Хорошо еще, спохватился в конце, а то как-то двусмысленно получилось. Но брат определенно понял, что я имел в виду, вон как глазки-то заблестели… Я расстроился и выбежал из зала. Мама что-то говорила мне вслед, но я бросился к себе в комнату. Я же сам себе могилу рою, честное слово… Угораздило же меня напомнить о том, что сказал Папс после того, как поцеловал меня на кухне… Он же обещал! POV Папайруса. Эти два дня дались мне тяжело — не обращать внимания на малыша оказалось сложнее, чем я думал. Мой план сработал, малыш, похоже, постоянно обо мне думает. Но сейчас меня куда больше беспокоит отец, внезапно вспомнивший о моем существовании. После ужина мы пошли в его рабочий кабинет рядом с библиотекой, он сел и предложил мне выпить с ним виски. Я отказался — никогда не пил и не курил, терпеть этого не могу. — Почему участвовать в концерте предложили именно вам? — Мы достаточно известны в своем кругу, так что, как только я приехал, и фанаты узнали о воссоединении группы, приглашения выступить не заставили себя ждать. Я знал — стоит мне показать хоть малейшую неуверенность перед этим человеком, и моя мечта рухнет раньше, чем я успею что-то предпринять. Отец хотел, чтобы я продолжил его дело, но меня никогда не привлекали «детские игрушки», которыми занимается фирма. — Хорошо, поезжай, — тяжело вздохнул отец. — Это же твоя мечта, я не ошибаюсь? У меня округлились глаза, настолько я удивился. И вдруг вспомнил, как мама что-то горячо объясняла отцу во время ужина, после нашей с ним ссоры. — Мечта всей жизни. — Тогда следуй за ней, — он улыбнулся и сделал глоток виски. — А теперь иди, объясняйся со своим братишкой. — Хорошо, отец. Не знал он, что на самом деле ожидало малыша сегодня ночью… POV Санса Весь вечер я сидел в расстройстве. Только привык к нему, как он собрался уезжать на целый месяц. А ведь было весело! Он хоть и обижал меня, но заставил измениться за такое короткое время. И если его не будет рядом, я буду сильно переживать. Что бы я там ни говорил, а он мне нравится… Да, видимо, я мазохист и гей. Замечательно, конечно. Но лучше признаться сразу, пока хуже не стало, и я сам себя не замучил. Я попытался подумать о чем-нибудь другом, поиграл в «контру», почитал «Трех мушкетеров», потом посмотрел новый фильм на трекере. Легче не стало. Папайрус уезжает! И как же я теперь без него? Без его красных глаз, следящих за мной, где бы я ни находился? Без его плотоядной улыбки? Эх… Я так задумался, что не заметил, как оказался на кровати, обхватил подушку руками и ногами и уткнулся головой в ее край. Грустно. А ведь я давно уже не запускал в космос свои подушки. Мама, наверное, думает, что я паинькой стал — может и так. Я втюрился в самого страшного человека на всем белом свете! Папайрус, глава преисподней, — звучит, блин! Я не заметил, как уснул и, естественно, забыл закрыть дверь (и еще стульчик подставить, чтобы никто не зашел, даже взломав замок). Сквозь сон я почувствовал, как чье-то горячее дыхание обдало мои щеки, заставив покраснеть, а теплые руки принялись нежно ласкать мой торс. Так приятно… Когда меня поцеловали в губы, я полностью проснулся и увидел прямо перед собой брата. — Ты ждал меня? — услышал я его грубоватый, но уже такой родной голос. Не успел я ответить, как мои губы были запечатаны поцелуем. Мои руки потянулись к его спине, и я обнял парня, прижимаясь крепче. Папайрус убрал подушку и уселся на ее место между моих ног. Я немного посопротивлялся, пытаясь сдвинуть ноги вместе — естественно, никто мне этого сделать не позволил. Все это время Папайрус целовал мои губы, уже немного припухшие от его напора. Он опьяняет меня… такие мягкие и нежные прикосновения в сочетании с силой и страстью, которая так и льется из его тела, подавляя во мне все попытки к бегству. Парень перестал меня целовать, и я услышал собственный разочарованный возглас, ведь я так скучал по его поцелуям (французский требую!). Папайрус снял с себя рубашку и бросил ее возле постели. Черт возьми, он хочет заняться со мной сексом в кровати, похожей на автомобильчик? Он, похоже, услышал мои мысли (не иначе, аппарат для их чтения где-то прикупил) и поднял меня на руки — на этот раз не как мешок с песком, а очень даже романтично. Папс осторожно выглянул в коридор, но там было тихо, и я, схватившись за его плечи и шею, услышал биение его сердца. А ведь у него теплое дыхание и руки тоже теплые… во сне было иначе. «Верь больше снам, карапуз!» — «Эй, не обижай меня!» (до чего дошел, сам себе гадости говорю…) В это время Папс внес меня к себе, и тут до меня дошло — я у него в комнате! АААААА! Кричи, не кричи — стены тут звуконепроницаемые. Красота, в общем и целом. Он положил меня на кровать, и я тут же забился в дальний угол, залез под одеяло и стал смотреть, как Папайрус закрывает дверь, подходит ко мне, садится на край постели… Он же не вытащит ту коробку, правда? Ну вот, стоит мне только пожелать, чтобы чего-то не случилось — и оно тут же случается. Папс достал наручники. Наручники? Всего-то? АААА! Видимо, на моем лице отразилась паника, потому что брат объяснил: — Это чтобы ты не пытался сбежать. Ага, сбежишь тут… Дверь закрыта, меня никто не услышит, как ни вопи, да еще и наручники! — Я не убегу. Но я и на наручники не согласен! Разве что в глубине души, немножко, ну совсем чуть-чуть… Папс коварно улыбнулся, но все же прислушался к моим словам и убрал эту железяку подальше. Фух… Он стянул одеяло с постели и притянул меня за ноги к себе (в сущности, наглым образом потащил вниз). И вновь начал целовать меня, попутно стягивая с меня рубашку, а я лишь наслаждался всем, что он делал…