Было - не было. Часть вторая

У меня с детства было много разных страхов. Из одних я вырастал, приходили другие. Но сколько себя помню, я боялся потерять над собой контроль. Хрен его знает, внушил ли мне отец, что настоящий мужик всегда держит себя в руках, даже когда бьет морду другому мужику, и не теряет здравости рассудка… или это было врожденное, и мне всегда что-то нашептывало прямо в тот участок мозга, что воспринимает не слова, а образы, что рассчитывать можно только на себя… Не знаю. Но оказалось, что иногда выпадения памяти — это не так уж и страшно. Не помню, где провел несколько часов, но ведь где-то был, потому что ноги настойчиво гудят, а на улице уже стемнело. Я стою перед домом, где мы с тобой живем в маленькой полупустой однушке. Там вешалка в прихожей только на четыре рожка, и если приезжает Ленька, то ему есть, куда приткнуть куртку, а если заваливается твоя институтская кодла, то все вещи летят в угол, на несколько расстеленных газет. Там крошечная ванная, я и не знал, что такие бывают, пока не увидел, — длиной в половину обычной, с приступочкой, чтобы мыться, сидя на ней. Когда мы туда приехали, там было две тарелки, две чашки, две вилки и не было ни одной кастрюли. Зато был электрический самовар, и по вечерам мы варили в нем сосиски. Там кровать, низкая, «раскладушка» из трех подушек, которую мы никогда не складываем, и небольшое окно, на котором не было шторы. Но на второй же день я притащил из дома большой кусок плотной ткани, иначе из многоэтажки напротив мы были просто как рыбки в аквариуме, тебе плевать, а я не хочу устраивать бесплатное порно, хватит и того, что мои крики развлекают соседей не только по ночам. Это дом, в котором мы живем с тобой. В котором я хотел бы жить всегда. Как давно я стою на этом месте и смотрю себе под ноги? Наверное, долго. Странно, но меня это почему-то успокаивает. Может, потому, что здесь все было честно? Честно и просто. И я согласился бы сейчас снова лежать тут, скорчившись от боли и выхаркивая кровь. Было бы легче. Мне надо подняться, достать эти ебаные фотки и поговорить с тобой. Повторяю про себя это забавное сло-во-со-че-та-ние «ебаные» фотки — и смеюсь. Пинаю носком кроссовки ошметки воблы, завернутые в промасленную газету, — кто-то не донес это роскошество до помойки, — и бреду к подъезду. Говорят, хорошо, когда тебя дома кто-то ждет. Я знаю, что ты ждешь. И мне от этого плохо. Поворачиваю ключ в замке, на автомате сую его в карман, а куртку на вешалку. Из кухни пахнет чем-то теплым, ты — хозяйка «дикая», готовить не умеешь и не любишь, поэтому, наверное, макароны с сыром. Стаскиваю кроссовки, дохожу до кухни и останавливаюсь в дверях, подперев плечом косяк. Ты оборачиваешься через плечо и улыбаешься: — Привет, почти все уже… Счас тарелки достану. Да, мы с тобой как-то пошли в ближайший хозяйственный и купили там шесть тарелок, и чашки, и приборы. И даже пару эмалированных кастрюль. Я так и стою в одной позе, прилепившись к боковине дверной коробки, пока ты собираешь на стол. Может, если я так и буду стоять, ничего не изменится, и я сяду на табуретку, ты наклонишься лизнуть меня по губам — это вместо поцелуя, когда я прихожу — достанешь масленку и сразу пепельницу, потому что часто куришь, даже не доев, а вставать лишний раз лень… Сколько, оказывается, мелочей держит подсознание… Глупо цепляться за них, но возможность легко предугадать движение или ответ всегда почему-то казалась мне залогом стабильности… Ставишь пепельницу со своей стороны стола, садишься и говоришь: — Ты чего? Садись, остынет все… — Ник, нам поговорить надо. Сам удивляюсь, как спокойно это выходит. Пожимаешь плечами, кладешь масло в макароны, сначала мне, потом себе: — Хорошо, давай ешь, потом поговорим. — Не хочу есть. Не надо, не смотри на меня так, театральные эффекты — это не мое, твое, но я, и правда, не хочу. Не могу. Потому что ничего не умею держать в себе. А пока оно во мне, как ни смешно звучит, там больше ничего не поместится. До тебя дошло. Почему-то подумалось, что до Сани-то, что дело серьезное, дошло бы куда раньше. Откладываешь вилку, сдвигаешь тарелку подальше. Сейчас закуришь… Точно. — О чем разговор? Я отлипаю, наконец, от двери и сажусь на табуретку сбоку от тебя. Сую руку в сумку, нашариваю конверт, кладу на край стола. Все так обыденно, что мне даже обидно — ни фига не чувствую сейчас. Вот вообще — ни-ху-я. Пусто. Только один взгляд на конверт, и ты чуть подбираешься. Дикое чувство, когда внутри вакуум, а снаружи все четкое, как процарапанное иглой, и видна каждая черточка, линия и точечка. — Что это? — Посмотри. Ты чуть откидываешься, была бы у табуретки спинка, облокотился бы. — Не буду, пока не скажешь, что это. Мне хочется прикрыть глаза и сказать: «Да к черту… Ничего там нет, давай есть, что ли…». Но в рот словно капнули кислотой, и клятая моя чуйка, дарованная вместо мозгов, тупо толкает изнутри в грудь: ты уже знаешь. Я вытаскиваю из заднего кармана смятую пачку родимой «Явы», закуриваю и спрашиваю: — Ник, зачем ты мне соврал? Эту твою особенность я тоже успел изучить. С тобой бесполезно играть в сто вопросов и миллион ответов, дай возможность, и ты будешь громоздить одну ложь на другую. Я видел, как ты это делал. И видел, как ты выигрывал. И однажды решил про себя: если не дай бог, мне нужно будет вытрясти из тебя правду, возможности увернуться я тебе не дам. На прямой вопрос я должен получить прямой ответ, это моя особенность, и ты о ней тоже знаешь. Но пробуешь все равно: — В чем? — В том, что не спал с Марком. Прямой вопрос. — Тебе было бы больно. Прямой ответ. И, наконец, внутри, в пустоте что-то шевельнулось. Я улыбаюсь: — Ник… Конечно, узнать это от него мне было совсем не больно! Самому не смешно? Ты сжимаешь зубами кончик сигареты. — Можно я еще спрошу? — мне не нужно твое разрешение, на хуй его, но то, что во мне шевелится, царапает острыми углами так, что, кажется, внутри из глубоких борозд сочится кровь, густо замешанная на злобе… Ого! Оказывается, я умею злиться, да еще как! Ты молча сглатываешь дым, выдыхая маленькое облачко-остаток через нос, но смотришь, не отводя глаз. — Разрешаешь, да? А какого хуя ты с ним вообще спал, а? Может, я просто дурак и сразу ни ебаного беса не понял? Может, надо было не под тебя ложиться, а тебя ебать, так, чтобы из всех щелей лилось, может, тогда никакой Марк тебе и нужен бы не был? Оказывается, я не только злиться умею… за то время, что мы знакомы, я научился бить словами, как и ты… а может, только тебя… Я вижу, что тебе больно, но ни черта уже не могу поделать, я хочу сделать тебе больно, так больно, чтобы ты блеванул это болью, когда я уйду… а я уйду… вот сейчас я это понял… Мы оба дышим почти в унисон, тяжело и резко, и колотит обоих… — Так какого хуя ты с ним спал, Ник?! Ты как будто сплевываешь в сторону коротким «бля» и тоже встаешь… а я не помню, как поднялся на ноги… — Какого хуя? Из-за денег я с ним спал! Я даже не сразу нахожу слова. — Из-за чего? — Из-за денег, мальчик мой! У меня не получалось зарабатывать столько, чтобы и квартиру снимать, и жить здесь с тобой, и откладывать на отъезд… Он предложил, я согласился, вот и все! Честное слово, я не могу поверить своим ушам… Пытаюсь, но не выходит. И я переспрашиваю, как идиот: — Ты спал с ним из-за денег? — Да. — Чтобы снимать для нас квартиру? — Да. И тут я начинаю ржать… Никогда бы не поверил, что буду ржать, как истеричная девка, но так оно и есть, я стою, схватившись одной рукой за кухонную дверь, согнувшись от рези за грудиной, и не могу остановиться… Меня несет… — Ты с ним ебался, чтобы платить за эту квартиру, Ник… О господи… Я-то все думал, почему ты мне подставляться стал, раньше ведь нагибал без вопросов, это я просил, хочу сверху… А ты меня и так имел, даже не нагибая, прямо стоя, во весь рост! Ты пытаешься схватить меня за руку: — Макс! Но я уворачиваюсь, и все еще ржу, закусывая губы до острой боли и не замечая выступающей крови. — Нет, Ник, не подходи ко мне! Я просил тебя, только об одном просил: не ври мне! Все бы тебе простил, головой об стены бился бы, но простил, но вот это… не могу… Я правда не могу. Я собираю вещи почти вслепую, отталкивая твои руки, без агрессии, без злобы, просто — уйди с дороги… Я не понимаю тебя, хотя ты что-то говоришь, слышу — но не понимаю, мне надо не забыть паспорт и военный билет, ключи от квартиры родителей… Я так и ухожу, останавливаясь в прихожей, только чтобы накинуть куртку, натянуть кроссовки и повесить на крючок здешний ключ. Кажется, ты уже просто молча смотришь, не пытаясь ни докричаться, ни задержать. Я захлопываю дверь и иду по лестнице вниз. *** К этой палатке я подхожу уже порядком пьяный. Не глядя сую в окошко деньги: — Пол-литра. В палатке молодая деваха, смотрит сочувственно. — Тебе не хватит, а? Поднимаю на нее помутневшие глаза. — Тебе-то что? Денег, что ли, мало? Добавить? Она вдруг вздыхает: — Баба кинула? Хочешь, я сменюсь через полчаса, ко мне пойдем? Я забираю бутылку и улыбаюсь, пьяно, но с идиотической слезой благодарности во взоре: — Извини, детка… у меня не встанет ни-ху-я… Телефон-автомат мне попадается на пути практически одновременно с проезжающей мимо машиной ДПС. Я знаю… после того, как я пришел, я созванивался с Саней, и знаю, что у него кто-то есть… и о его просьбе помню… Но я уже почти не стою на ногах, и мне некуда идти. И я набираю номер.