Было - не было. Часть вторая

Я лежу на спине. Спине больно и жестко, в пустой голове перекатывается чугунный шар, налетая на такие же чугунные стенки черепа, и от этого внутри растекается неслышный, но адски давящий звон и накатывает густая кислая тошнота. Вот это хуже всего. — Сашка говорит, что гаже всего от похмелья — это дрянь во рту. — И совершенно прав… Зря… слишком длинное слово… Но раз уж ясно, что я не труп, глаза надо бы открыть. Приличия для. Получается плохо. Не с первого и даже не со второго раза. Приходится осторожно поднять дрожащие руки — батюшки святы, чем я так омерзительно надрался?! — и протереть ресницы. Подо мной гостеприимное Санино ватное одеяло. Помнится, я спрашивал, зачем он хранит на антресолях этот ощипанный кошмар. Вопрос снят… Под головой небольшая подушка, сверху тонкий плед. Одеяло раскатано в комнате, в стороне от такой знакомой тахты, на которой сидит совершенно незнакомый мне парень. Черт… да… я знаю, что похож на… нет, если честно, даже не могу пока представить, на что я похож… А мальчик — это новый Санин парень, ну, конечно, кто ж еще… Я закрываю глаза, только на секунду, иначе потом снова не смогу их открыть, и очень осторожно сажусь. Чугунный шар откатывается и с размаху бьет изнутри в лоб… Пиздец… Мы оба молчим. Я собираюсь с силами, а Кирилл — точно, Кирилл! — меня рассматривает. И приветливости на его лице я не вижу. Впрочем, поменяй нас местами, я тоже вряд ли радовался бы визиту бывшего френда, пьяного в полное уебище и звонящего посреди ночи с просьбой подобрать его с улицы… — Кирилл… Он кивает, по-прежнему без улыбки: — Точно. — Можно мне в ванну? Он снова кивает, как будто ждал этого вопроса, и протягивает мне чистое полотенце. — И соду можно? Мальчик чуть наклоняет голову: — Что, прости? Я медленно и аккуратно встаю, чуть придерживаясь за стену. Собираю одну за одной все мышцы, ничего… не рухну… улыбаюсь одними губами и так же осторожно произношу, потому что во рту сухо так, что кажется, язык сейчас прилипнет к небу: — У меня нет здесь зубной щетки. Сода. Кирилл встает и первый раз чуть улыбается в ответ: — Топай, на раковине новая лежит. Я никогда не надирался так, поэтому этапы реанимации представляю смутно. Дико хочется пить, но после того, как я нахлебываюсь воды из-под крана, меня тут же выворачивает наизнанку. Организм сам решил, что делать, ну и ладно… Отдышавшись, снова пью, медленнее, не так торопливо, помнится, что-то там такое из химии про алкоголь, его поганый распад и обезвоживание… значит, надо? Еще осторожнее залезаю в ванну и сразу сажусь. Убиться с высоты собственного роста — это пока не то, чего мне бы хотелось. Благо, длины шланга хватает, и я методично поливаю голову, плечи, грудь и спину, буквально чувствуя, как с кожи будто сползает какая-то ядовитая дрянь. Потом плавно, но решительно выворачиваю холодный кран, усиливая напор. Через минуту меня уже бьет дрожь, а кожа постепенно приобретает цвет прекрасной синей-птицы-курицы из ближайшей кулинарии — нежно-голубой с розовинкой. Прелесть что такое… На кухню я выползаю замерзший, но уже вполне вменяемый. Кирилл двигает ко мне чашку, сахарницу и пару бутербродов. Сидеть с ним за Саниным столом — странно. Но ему, наверное, не лучше моего… А если честно, то наверняка хуже. Отпиваю чай, зябко передергиваю плечами и решаю не тянуть кота ни за хвост, ни за яйца. — Извини. Мальчик поднимает голову. Хорошее лицо, незлое, но глаза настороженные. — За что? — За то, что ввалился вот так. Я в дерьмо пьяный был… — Это точно… — Я… это… машину Сане не заблевал? Кирилл хмыкает: — Не-а… фокусник… на ходу дверцу открыл… Тоже фыркаю, правда, я этого не помню. Как не помню и того, что забирать меня они приехали вместе. Я, блядь, вообще ни хуя не помню… — В общем, мне идти было некуда, в таком виде к родакам не ввалишься, они инфаркт получат… — Ага, а ты потом — пизды, да? Чего ты — не самый большой любитель… Отпиваю еще чая, тянусь за спичками, прикуриваю и прислоняюсь плечом к стене. — Хорошее чувство юмора… с зубками… Мальчик тоже закуривает. — Давай по чесноку, Макс. С Сашкиных слов я знаю, что ты отличный парень, а из собственных наблюдений — что он в тебя влюблен до сих пор. Поэтому ты мне нахуй тут не нужен. Я понимаю, что он тебя в таком виде бросить не мог, но чем быстрее ты съебешься отсюда, тем лучше. На самом деле, хорошо, что он сам все сказал, мне легче… — Я вечером свалю, Кирилл. И в вашу жизнь лезть не буду. Извини, что не придумал, куда на ночь пристроиться. Смотрит удивленно. А чего ждал? Боя быков? — Сашка говорил, что ты честный… Киваю. Кирилл вздыхает: — Он часа через три будет. В дурака перекинемся? *** Как только Саня приходит, умненький мальчик Кирилл уходит с кухни. Но мы долго сидим молча, даже почти не глядя друг на друга. Я знаю, Саня ждет. На меня накатывает волнами, вот так просто открыть рот и все выложить… А потом я слышу шепот в своей несчастной больной голове: «Если сможешь… не ломай…». И я молчу. Я приполз, как раненная зверюга, туда, где можно отлежаться, где дадут воды и не пнут. Будь у меня хоть немного уверенности, что у нас еще все может быть… Но у меня нет права. Никакого права на Саню, его руки, глаза, тело и душу у меня больше нет. И потому вечером, так и просидев почти два часа в молчании и сигаретном дыму, я обнимаю его, чувствуя, как каменеют собственные плечи, жму руку Кириллу и ухожу. *** — Ужинать не будешь? Позвонить не мог? Куда ты собрался? Мама частит вопросами. Скорее всего, потому, что ты звонил и искал меня. И мама, привыкшая, что уж ты-то точно знаешь, где я и что со мной, никак не может успокоиться… — Макс? Медленно выдыхаю и улыбаюсь ей: — Мам, ну чо ты? — Вы с Никитой поссорились? Я вижу, она расстроена. А еще она хочет о чем-то поговорить. Но у меня нет сил. Потом. На самом деле, все можно на потом, ничего же нигде не горит… уже… — Ну, ма-а-а-а… Поссорились, помиримся, опять поссоримся… Тоже мне, трагедь… — Куда ты собрался? — Я к деду поеду, ладно? Мама стоит в коридоре, где отец почему-то всегда вкручивает слабую лампочку, сложив руки на стареньком фартуке в клеточку, и смотрит, как я снова натягиваю кроссы, застегиваю куртку и наматываю на шею шарф. Я уже готов взять спортивную сумку, куда покидал все, до чего додумался, когда она подходит и вдруг крепко меня обнимает, приглаживая ладонью волосы от виска к затылку… — Малыш, все будет хорошо… Я целую ее в щеку и вылетаю за дверь. *** Дед вопросов не задает, ни по телефону, ни открыв дверь. Подхватывает сумку и относит в гостиную. Сам он спит в маленькой комнатушке, которая выходит окнами во двор, там у него сразу и спальня, и кабинет. Останавливаюсь на пороге комнаты, где каждый предмет не просто знаком, а ощущаем разом на цвет, свет и запах, от торшера у дивана до книжных корешков на открытых полках. — Я тебе тут мешать буду… — Не дури, ребенок. Это если мне придется перебираться из своего гнездовья, вот тут ты мне помешаешь… Пошли, чай поставлю. Чай — это ритуал такой? От него должно становится легче? Или просто руки надо чем-то занять?.. Я бы и тут в молчанку поиграл, но с дедом это не номер. И убивает он меня первой же фразой. — Ну что, подранок? — А? Вскидываю на него глаза, и вдруг понимаю… он же все знает… Про тебя. Про меня. Про нас. И кажется, уже давно. Дед размешивает сахар, расставляет розетки, достает десертную ложку для варенья, — внук с любовником поссорился, ну что ж, бывает, дело-то житейское… Шумно прихлебывает из чашки и мотает головой. — Нет, ребенок, если не хочешь об этом говорить, так и скажи. Но вот эти вот «а» и «чиво», давай без них, хорошо? А то как-то неуважительно выходит… Нехорошо. Ладно? Отпиваю чай, совсем капельку, мне слишком горячо. И решаюсь. — Давно знаешь? Дед вертит в крепких еще пальцах серебряные щипчики для колки сахара. Всегда их достает, хотя рафинад колоть не надо, это у него привычка со старых времен, когда сахар еще продавали «головками», завернутыми в фиолетовую бумагу. — Ну как тебе сказать… Порядком уже. — А кто еще? — Мама твоя знает. — Мама?! Он пожимает плечами: — Ну, дочь у меня не дура… — А внук — дурак… Не знаю, почему, но выходит как-то жалко. Дед кладет щипчики на стол, берет свою большую чашку, зачерпывает ложкой варенья и неторопливо запивает. А когда говорит, голос у него все такой же, как был всегда, не изменившийся ничуть. — Так случается, ребенок. Тебе кажется, что старый — значит глупый, и не поймет ничего… — Неправда… Дед слабо машет рукой — проехали. — А еще тебе кажется, что ничего такого еще никогда и нигде не было, а оно все уже много-много раз было… Кажется, что мир остановился, а он, сволочь, крутится дальше. Так всегда было, и будет точно так же… — Дед… — в глазах щиплет так сильно, как будто брызнул туда лимоном с ножа, — ты меня… любишь еще? Он тихо смеется, дотягиваясь ладонью до моих волос: — Да-а-а-а… Внук-то у меня и впрямь дурак… *** Я стою и смотрю через дорогу на Сторублевку. И пытаюсь понять, зачем я сюда приехал? Доказывать? Кому? И что? Или я и впрямь такой тупой, что почувствовать, что живой, могу только так? А может, это инстинкт какой-то, говорят, перед смертью организм пытается устроить продолжение рода… хотя какое тут, нахер, продолжение? К черту! Даже таким поздним вечером здесь не темно, фасад театра подсвечен, и машины по Театральному, но и светлым местечко не назовешь. Неторопливо обходя фонтан со скамейками, ощущаю себя полным идиотом. До этого надо было додуматься, чесслово… Ладно, сейчас сигарету выкурю и пойду себе… домой… а подышать свежим воздухом на ночь врачи очень рекомендуют… — Отсосать тебе, красавчик? Голос за плечом тихий, но уверенный. Замираю и соображаю… И чуть качаю головой: — Нет. Меня выебать. Голос удивляется: — Да ну? Надо же… Сто лет так не ошибался… Уверен? — Да. — Новенький? По той стороне пройдись… Но если передумаешь… Я отхожу, не оборачиваясь, почему-то не хочу видеть его лица. А он прав, с другой стороны фонтана предложение я тоже получаю быстро. И сразу соглашаюсь. Да, не я, а меня. Не за деньги. Никуда не еду, прямо здесь. Чужие руки, легко расстегивающие ремень, сдергивающие джинсы до колен. Холодная смазка на чужих пальцах, проталкивающихся как-то даже деловито, резко расходящихся «ножницами». Треск упаковки изделия № 2. Одна ладонь прогибает меня в позу, вторая оттягивает ягодицу, и снова холодная смазка, теперь на резинке. Он ебет меня, как я и просил: просто, быстро и жестко. Чуть приседая в коленях, толкаясь вперед и вверх, чтобы въехать по простате. И я чувствую собственное тело таким же чужим, как и то, что вколачивается в меня сейчас. Правой рукой прихватываю свой член, грубо проходясь по стволу в такт толчкам. Левой перехватываю его ладонь, упирающуюся в стену, и сдергиваю себе на шею. И через минуту хрипим оба, кончая, он — в резинку, а я прямо на стену в непроглядной темноте загаженного подъезда… В почти пустом вагоне метро сажусь на самое дальнее сидение, обнимаю сумку на коленях и закрываю глаза. Только что на плешке меня отымел как шлюху какой-то парень, в чье лицо я даже не посмотрел. И мне все равно.