Было - не было. Часть вторая

Люди с возрастом все чаще начинают говорить о том, как ужасающе быстро и незаметно пролетает время. Вот только что наступили выходные, и планов громадье, не успеваешь оглянуться — а уже заводишь будильник, чтобы не проспать на работу, а потом опять удивляешься, куда делась целая неделя… и опять выходные… По молодости кажется, что такого не может быть. Но мне в двадцать так казаться перестало. Я постиг всю глубину загадочного слова «дискретность». День распадался на отдельные фрагменты, легко и произвольно. От меня не зависело ровным счетом ничего. Я открывал глаза и пил первую чашку кофе, а потом смотрел на часы, когда время уже было давно даже не обеденное, приходил в себя, слушая у телевизора новости, и вдруг обнаруживал, что сижу на темном уже балконе, куря сигарету на ночь… Каждое утро дед поднимал меня на зарядку. Закрытый со всех сторон корпусами одного длиннющего дома, двор на Ленинском был всегда притенен, а весной это означало знобкую прохладу. Мы выходили рано, часов в шесть, и отправлялись на пробежку, разогревались в коротеньком переулке Зелинского, поворачивали на Косыгина и дальше уже бежали прямо по аллее, иногда до самого Ботанического сада МГУ, а иногда поворачивали на небольшой стадион, в сторону Дома пионеров. Возвращались сорок пять минут спустя, в темпе вальса ныряли по очереди в душ, а потом дед уходил на работу, а я садился за пособия и тетради. Хотя откровенно говоря, мне было все равно, куда поступать теперь. Мне вообще очень многое стало все равно. И при этом очень многое было ужасающе больно. Воспоминания. Яркие, острые, близкие, словно чуть потянись, и коснешься руками — твоих губ, и кончиков длинных опущенных ресниц, тонкой морщинки, уходящей к виску, и прохладной мочки уха… Словно чуть-чуть — и поймаешь твой смех, и ощущение пальцев, запутавшихся в моих отросших волосах, и мучительно-нежное движение ногтей от шеи вниз, к пояснице… Словно еще секунда — и твой язык скользнет по подбородку, а ладони под рубашку, и бедро к бедру, потереться, прижаться, дотянуться до паха и, задыхаясь, сжать… Я останавливаюсь прямо на улице, на асфальтированной дорожке, ведущей к аптеке, и понимаю, что сейчас осяду прямо под ноги идущих мимо людей, потому что я умираю… от этих фантомных ласк… от бешено бьющегося пульса… от сердца, готового вырваться из груди, проламывая ребра… вместе с криком… потому что ничего этого больше нет!!! Какая-то женщина останавливается рядом, и я понимаю, что сижу на бордюре тротуара, закрывая голову руками, и из горла тихонько сочится стон… которого, слава богу, она, кажется, не слышит… — Молодой человек… Вам плохо? «Скорую» вызвать? Разжимаю руки и поднимаю на нее глаза… вижу опять плохо… но она, похоже, правда встревожена, и я стараюсь улыбнуться, хоть как-нибудь… — Нет… Спасибо, все в порядке… Она сочувственно кивает: — Перезанимались, да? Экзамены скоро… Тоже киваю. Она достает из сумки и протягивает мне зеленое яблоко, поправляет воротник кофты и уходит. Я держу его в руках, гладкое, как будто чуть скользкое, наверняка очень кислое. Спасибо, добрая женщина. Со мной все в порядке. Я просто потихоньку умираю от любви. *** Когда становится все равно, как именно проживать день, куда идти и к чему стремиться, многое становится удивительно легко. Я хожу на подготовительное отделение в пед, и мне там жутко рады, заранее, потому что мальчик, после армии, который хочет преподавать английский — это подарок судьбы и небес, и завкафедрой уже улыбается как родному, хотя до вступительных времени еще порядком. Я окружен толпой девчонок, которым нравлюсь, еще бы, видный парень! — ну, а того, что всех вместе взятых девчонок я воспринимаю как замечательных подружек непонятного пола — снаружи-то не видно. И это даже немножко смешно. Да, я там не один представитель с наличием Y-хромосомы, но «самый умный и самый красивый», по счастью, отношений с другими — крайне немногочисленными парнями — мне это не портит. Дружно высиживаем лекции, дружно сидим в библиотеках, дружно заваливаемся в кафе на мороженое — прекрасная большая семья… не иначе… И в окружении такого количества нормальных людей мои демоны ехидно затихают… до того мгновения, когда мы остаемся один на один. *** Хуже воспоминаний — только сны. Не знаю, может, я был бы счастлив, если бы мне снились лишь наши схватки в смятых простынях за право прижать и разложить, если бы меня мучило бы только нескончаемым напряжением в паху и просто каким-то зверским недоебом… сколько бы я не дрочил в душе, этого было мало, мало, мало, это все было не то!.. Но куда хуже были совсем другие сны. Мне, прочитавшему в свое время, наверное, все известные и доступные исторические романы, снились подвалы и пытки, реалистичные до рези в глазах от факельного чада, до тяжести цепей на запястьях и лодыжках, до настоящей боли в беспомощно подставленной спине… было страшно, что мне хотелось — и беспомощности, и боли, и бесконечного унижения… провалиться туда, до самого дна, от которого можно было бы оттолкнуться…, но еще страшнее было просыпаться и понимать, что и это — сон, и мне не у кого выпросить даже этого… я дрожал и плакал, просыпаясь, потому что боли и унижения не было, потому что они мне приснились… и мне еще далеко до дна… *** Все, что меня держит сейчас — мысль, что ты исчез из моей жизни насовсем. Каждый день, да какого черта! — почти каждый час — я повторяю: я выдержу. Рано или поздно это кончится, я доживу и выживу. Каждый ебаный час… В этой жизни есть совершенно особая прелесть постоянно возможного чуда. Редко случающегося, часто касающегося не всех, а только отдельных и избранных, но чуду плевать, кого осчастливить, а потому посещает оно и простых смертных. Только этим можно объяснить, что нам на троих в группе достались билеты в райкинский «Сатирикон» на только что вышедшего, уже не премьерного, но еще пахнущего свежей краской декораций «Сирано де Бержерака». По-честному тянем бумажки с крестиками, и идти выпадает мне в сопровождении двух очаровательных девочек, умеющих не только болтать, но и помолчать вовремя. Накануне на одной из дедовых полок я нарыл сборник пьес Ростана, и не сказать, чтобы впечатлился. Все-таки, аллегории и романтизм — это не для слабого юношеского мозга, расшатанного внезапно прервавшимся блядством. А день спустя три с лишним часа, проведенные в зале, переворачивают во мне все, что еще остается от покоцанной на клочки души… Мне скучна кривляка Роксана, как скучен и косноязычный красавец Кристиан. Но с первой секунды появления на сцене бесподобного Кости Райкина в роли Сирано, я пропадаю… В жизни, о которой рассказано так просто и честно, в жизни, где вместо тебя вечно видят другого, в жизни, где любовь не может, не будет счастливой даже тогда, когда нет уже ни одной преграды… И где каждый виноват только сам: не увидев, не сказав, не открыв… Страшная прекрасная сказка. Мы выходим из фойе, когда на улице уже темно. Запах весны всегда одуряющ, а особенно в ранней ночи, рассеиваемой фонарями и окутанной звонким ароматом треснувших тополиных почек. Я прикуриваю и стою, глядя в небо, на котором не видно звезд, слишком ярко светит сам город. Но, быть может, первый раз с того мига, как захлопнул за собой дверь нашей квартиры, ощущаю звуки и запахи так ясно и пронзительно… Девчонки стоят рядом, тоже притихшие, держат под руки, почти жмутся, плакали обе, прямо хлюпали носами мне в плечи… везет, я бы тоже похлюпал, может… И тут я слышу голос. Звонкий как утренний свист дрозда. — Прохожий, стой! Здесь похоронен тот, Кто прожил жизнь свою Вне всех житейских правил! Он музыкантом был, Но не оставил нот, Он был художником, Картин он не оставил, Он астрономом был, Но где-то среди звезд Затерян на века его ученый след… Он был поэтом, Но поэм не создал, Но жизнь свою зато Он прожил как поэт![1] Твой голос. И он взрывает в кровавые ошметки артерии и вены, на которых еще держалось сердце. Я аккуратно снимаю девичьи ладони со своих плеч и поворачиваюсь всем телом. Конечно, это ты. В пижонских джинсах, льняной белой рубашке с острыми углами воротника, расстегнутой до середины груди и навыпуск, со взлохмаченным вороньим гнездом по-прежнему белокурых прядей — ты великолепен и поражаешь моих спутниц в самое сердце, мне не надо смотреть, чтобы знать, какие у них сейчас глаза… Ты сияешь так, что я не сразу замечаю рядом Леньку. — Привет, Макс! — наклоняешь голову чуть в сторону, ну точно птица, — как тебе спектакль? — Вы знакомы? — Леночка чуть привстает на носочки и шепчет мне в ухо, — какой классный… Познакомь нас… Я разжимаю стиснутые зубы. — Привет, — киваю сначала в одну сторону, потом в другую, — это Лена и Оля, мои знакомые. А это, — киваю в вашу сторону, — Никита и Леня, мои школьные друзья. Ленька вежливо улыбается девчонкам и протягивает мне руку. Ты чуть кланяешься им, шут гороховый, шагаешь вплотную и стискиваешь меня так, что трудно вздохнуть. Прижимаясь щекой к щеке. И я шепчу в твои волосы: — Убери от меня руки, Ник, или я въебу тебе в табло прямо счас… — Привет, Макс… — шепчешь в ответ, жарко выдыхая в шею. Конечно, ты меня отпускаешь. И, конечно же! — распускаешь павлиний хвост, очаровывая девчонок, сыплешь шутками и комплиментами, и мы идем их провожать, уже поздно, а мы все трое — настоящие джентльмены, правда ведь? Поэтому и Лена, и Оля доставлены с почетным эскортом до своих родных домов и подъездов, и нас теперь трое. До метро идти близко, но мы останавливаемся покурить на освещенной остановке. Потом Ленька бросает бычок в урну и тихо говорит: — Рад был увидеться, Макс. Я домой, ладно?.. Ты стоишь и смотришь только на меня, но отвечаешь: — Давай, пока. Я делаю шаг в сторону, обходя тебя вместе с твоей шикарной прической, роскошной рубашкой и ехидной улыбкой, и крепко сжимаю Ленькину руку: — Пока. — Не пропадай, — одними губами выдыхает он. — Я скучаю. Улыбаюсь ему: — Хорошо. И Ленька уходит в сторону метро, быстро пропадая в переулках. — И их осталось двое. Глаза… в твоих глазах сейчас все бури мыса Горн разом. Ты тянешь меня в сторону от фонарей, и в темноте я еле успеваю ухватить тебя за плечи, чтобы удержать на расстоянии, дай тебе волю — и я не знаю, что бы ты сделал… не могу даже представить… и пытаюсь оттолкнуть тебя. Но вот ты меня отпускать не хочешь. Ползешь пальцами по воротнику, гладишь грудь, трешь подушечками пальцев шею… и мне нужно секунд десять, чтобы вынырнуть из горячей сладкой мути, в которую стремительно погружаются остатки моих мозгов. Ты касаешься ладонью кожи прямо напротив сердца, и на вдохе меня прорезает боль. Я шагаю назад. — Что тебе нужно? Ты пожимаешь плечами: — Хочу, чтобы ты вернулся, — как само собой разумеется! — А я не хочу. — Прости меня, Макс. Вот так просто, так по-детски, непосредственно и легко. — Это что-то изменит? Ты удивляешься: — А разве нет? Если ты меня простишь, то мы будем вместе. — В твоих отношениях с Марком. Когда ты поджимаешь губы, подбородок у тебя становится острым и узким. Ты молчишь. Тогда я задаю еще один вопрос: — Ник… если я тебя прощу, это изменит то, что ты — солгал? Ты задираешь свой острый подбородок к небу, словно сейчас станешь оборотнем и взвоешь. — Како-о-о-о-ой ты зану-у-у-у-уда, Ма-а-а-а-акс… Твоя гребаная честность — кому она нужна?! Тебе было плохо, пока ты не знал? Ну и не знай себе дальше! К ебени матери! Мы соберем денег, и не будет никакого Марка, не будет этого долбаного совка, будем вдвоем, и там, где захотим! Ты и я, и все! Я глубоко вздыхаю. — Ник, я мог бы тебе много чего сказать, чтобы объяснить… Но когда надо объяснять, это значит, объяснять ничего не надо… Поэтому скажу проще: иди от меня на хуй подальше. Не хочу тебя видеть, слышать тебя не хочу, не хочу ничего о тебе знать. Ясно? В своей белоснежной рубашке ты скользишь, как призрак, тихо и медленно. Я не боюсь, я слишком зол. Ты вторгаешься в мое личное пространство так естественно, как было всегда, для тебя не бывает личных границ, только твои собственные… А они у тебя вообще есть? Лицо спокойное и даже почти веселое, и мне даже в голову не приходит вспомнить, как боялся Ленька такого твоего лица, казавшегося ему безумным… — Ясно. Только ты кое-что забыл, Макс. — Что? Ты заглядываешь своими серебряными талерами прямо мне в душу и все так же спокойно говоришь: — Ты — мой. Ничьим никогда ты больше не будешь. Только моим. И я тебя верну. В твоих словах — ничего, кроме абсолютной и совершенной уверенности. Ты смотришь, как я выхожу на остановку, к которой подошел последний, наверное, на сегодня автобус, и даже не двигаешься с места, провожая меня улыбкой Чеширского кота. [1] * Часть монолога Сирано из последнего акта пьесы в переводе В. Соловьева и постановке Л. Трушкина.