Было - не было. Часть вторая

Знаете, что такое библиотечный день? Это такая штука, которую маме дают на работе, как бы для того, чтобы провести его — угадайте, где? — ну конечно, в библиотеке. И что она делает в этот замечательный день? Правильно: ходит по магазинам, готовит и убирает. А поскольку ей нужна дополнительная тягловая сила, я вызван от деда и после пары заходов с тяжеленными сумками овощей, намываю в квартире полы, весь из себя прекрасный, в закатанных выше колена трениках и даже без майки. И если мама погружена в колдовство над овощным рагу, то кому, спрашивается, идти открывать дверь на звонок? Я стою у этой чертовой двери на собственноручно выбитом половике, босой, взмокший, — твою мать, да почти голый! — и с грязной тряпкой в руках. Ты стоишь на пороге в джинсах, просто до неприличия идеально облегающих твои ноги, в рубашке, на которой совершенно прилично расстегнуты лишь две верхние пуговицы, с большой коробкой торта и крошечным букетиком подснежников. Я молчу, размышляя, не влепить ли тебе тряпкой в морду. Кажется, я свое мнение высказал в последний раз ну очень доходчиво. Ты издевательски медленно скользишь взглядом от пальцев моих ног, к открытым коленям, по животу и груди, по шее с прилипшими волосами и опущенным рукам. И так же издевательски медленно от одного уголка рта до другого скользит твой язык, оставляя мокрый след… Господи боже, что ты обычно вытворял, после того, как ТАК облизывал губы… — Привет, — ты улыбаешься, и у меня переклинивает мозг. Этой улыбке было место месяца три назад, но сейчас… — Я в гости. Я, наконец, отмираю, нагибаюсь и отжимаю тряпку в ведро. — А тебя звали? — Цветы — твоей маме, торт — для всех, — ты меня как будто не слышишь. — Макс, кто там? — зовет мама из кухни. Ты смотришь мне в глаза и отвечаешь раньше, чем я успеваю открыть рот: — Это я, тетя Люда! Я ваш любимый торт принес, «Киевский»! Сказать, что я в бешенстве — не сказать ничего. Отец уже вернулся с работы, и ужинаем мы все вместе, вчетвером, одной, блядь, большой счастливой, нахуй, семьей! — Макс, подавишься, не торопись… — негромко говорит мама, пока отец ведет с тобой разумную, взрослую беседу о преимуществах разной специализации на старших курсах. — У меня дел полно еще… — Каких дел? Ты же все уже сделал? — удивляется мама. — Книги хотел в комнате разобрать, мне кое-что нужно к деду взять. — А торт? «Киевский» торт. Настоящий. С прочным хрустким безе и каштанами. Тот самый, который ни у кого из нас никогда не получается разрезать на ровные части, под самым острым, тонким и даже разогретым горячей водой ножом он крошится, разламываясь на белопенные куски. И для меня — это самое прекрасное, я обожаю есть его пальцами, получая подзатыльники, иногда даже и не словесные, от родителей, но именно пальцами, слизывая крем и отправляя в рот крохотные тающие кусочки… Ну нет! Этот торт я есть не буду! Быстро дожевываю последний кусочек хлеба, ставлю тарелку в раковину и иду к двери. — Очень вкусно было, мам. — А чай? — это отец. — Спасибо, пап, не хочу, может, потом… В комнате почти по памяти выгребаю с полок нужные книги, скидывая в сумку. Я хочу убраться отсюда побыстрее. Я хочу быть как можно дальше от тебя. Потому что иначе ни хрена за себя не отвечаю. Посиделки с дедом меня умиротворяют. Это всегда что-то новое, потому что его историям, кажется, не бывает конца, и знает он все на свете… Вот сейчас про одесскую мореходку. Он отучился там полтора года, мне всегда нравилась его татуха, якорь в морских лентах изнутри на левом предплечье. — Ну вот, мы такие, радостные, тыкаем друг друга этими иголками, а по казарме ходит «дед», раскрыв толстенную энциклопедию, и с выражением зачитывает, что татуировки — это рисунки, которые принято наносить себе на тело у отсталых народов Полинезии… — Так ты… дед… значит, отсталый народ Полинезии… — Не отсталее тебя, ребенок… — смеется он. — Слушай, я сегодня с работы шел, видел во дворе вроде твоего приятеля этого, Никиту. Или мне показалось? Я чувствую, как мои собственные челюсти смыкаются со звонким щелчком. — Какого, блядь, хрена… — Так, спокойно, без мата, — дед не дурак сам словечко ввернуть, но делает это редко. — Ты с ним о встрече не договаривался? — Я с ним… пытался договориться… чтобы пересекаться как можно реже. А по возможности, вообще без этого обойтись. Дед берет яблоко и маленьким ножиком начинает срезать с него шкурку, одной, очень тонкой, непрерывной полоской. — У тебя одни сплошные эмоции, ребенок… Я открываю было рот, но дед качает головой: — Да нет, нормально все это, нормально… Я жду, что сейчас он мне предложит подумать на трезвую голову, чего мне на самом деле надо, чего я хочу, определиться и тогда уже… Но дед у меня слишком умный. А может, слишком меня любит. Он дочищает яблоко, режет надвое, вырезает серединку и протягивает половинку мне. Но что-то он все-таки скажет же… Нет? Молча доедаем яблоко, и он сам достает из кармана спички, хоть и курит, но нечасто. — Идешь? Киваю, и мы выходим на балкон, накинув легкие куртки, в общем, весна же уже, просто вечер… Я курю «Яву», дед смолит «Астру». Стряхивает пепел в жестяную банку из-под тушенки, — ох и влетало же мне за манеру щелкать пепел и бычки просто вниз, даже не затушив! — и задумчиво делится: — Не выглядел он счастливым что-то, Никита твой. — Не моя забота… Дед приподнимает седые брови, глядя искоса и выпуская дым в сторону: — Да если бы, ребенок… если бы… Точки кипения я достигаю, когда ко мне приезжает Ленька. Нет, не подумайте ничего такого, он по-прежнему мне приятен и интересен, мы можем здорово обо всем потрепаться, но ты, в самом деле, кажется, решил переть на таран… Потому что Ленька привез от тебя… подарок. Деда еще нет, и мы усаживаемся на кухне и нахально дымим прямо там, открыв окно. Ленька пьет чай и рассказывает, про свое не особо веселое житье, мама да тетки… И он — один на них на всех мужик, а каждая в нем видит мальчика, и каждая хочет воспитать по-своему… Аццкая житуха, если честно, я сочувствую ему… — А еще я тут как-то у Ника был… — начинает Ленька. Но, видимо, лицо у меня становится такое, что он притормаживает с практически слышным визгом и видимым дымом от покрышек. — Макс… Разжимаю зубы. — Все нормально, Лень. Но ты уверен, что тебе надо в это лезть? Он вздыхает, двигая по столу кусочки сахара, как кубики «пятнашек». — Ясно, что не мое дело… Ты не думай, я все понимаю. — И все знаешь? Он поднимает глаза: — И все знаю. Ну что с ним сделаешь, Макс… Он — такой… он другим-то не будет уже никогда… Киваю. — Это верно. Вопрос в том, хочу ли я такого. Ленькин взгляд неожиданно становится тяжелым, никогда такого у него не видел. — Макс… А ты правда уверен, что не хочешь? Вы ж друг друга любите… Вот прямо точно — не хочешь — и все? Вот именно тут у меня в мозгу что-то и перещелкивает с таким звуком, словно обрывается гитарная струна. Несколько вдохов и выдохов, размеренных, почти медитативных. Ленька ни при чем, ни при чем, ни при чем… Вдох. Это наше с тобой дело, и мы разберемся сами. Выдох. А если ты не хочешь по-хорошему… Вдох… Но Ленька, который не в курсе моего планомерного доведения внутренней температуры хотя бы до градуса гейзерных источников, решает, что это хороший момент продолжить… — Понимаешь, я у Ника в гостях был. А тут приперся его этот… мафиози… Ник меня сразу в свою комнату запихнул, чтобы тот меня не видел, черт его знает, почему… велел сидеть тихо… я и сидел… Он берет из маленькой плетеной корзинки на столе яблоко, почти такое же, как-то, что мы съели с дедом позавчера, и откусывает крошечный кусочек. — Вкусно… А они на кухне говорили… Понимаешь? А я сидел и даже высунуться боялся… Смотрю, как он медленно жует яблочную мякоть и вдруг понимаю: Леньке страшно. Он боится. Марка. Тебя. Меня. Не нас — каждого по отдельности, разве что только Шерхана этого… А тебя и меня — вместе. Боится, но все равно пытается помочь… Храбрый и добрый Ленька, которого так не вовремя занесло между нами. — Они сначала тихо говорили, а потом Ник засмеялся, громко, а этот заорал на него… Что пусть делает, что хочет, пусть кого хочет трахает, он ему любую шлюху приведет, пусть только скажет, какую, да хоть два десятка — на выбор, и делает, что в голову взбредет, только чтобы про тебя забыл… А Ник на него заорал, что ебал он уже его шлюх, только какую не ебет, все равно тебя видит… не обижайся только, Макс! Он же в том смысле… — Все в порядке, Лень… Я понял. — Ну… в том смысле, что всегда тебя будет хотеть… И сейчас хочет, и когда с ним… ну… все равно тебя хочет… и пусть Марк хоть глотку себе сорвет, а он тебя вернет… Если бы я тогда смог его услышать… Но есть у меня одна отвратительная черта характера, свойственная всем упрямцам. Обладая характером скорее мягким и уступчивым, я крайне не люблю, когда меня лишают свободы выбора. Я способен отступать и поступаться почти чем угодно, до последнего, пока не упрусь спиной в стену. И вот когда дороги дальше нет, я впадаю в бешенство, как самый настоящий бык, я слепну от ярости, перестаю видеть что бы то ни было вокруг, и в этот светлый миг своего существования могу вспороть рогами чьи угодно кишки… даже свои собственные… Ты не оставил мне выбора. Хотя, если быть честным, я сам его себе не оставил. Твой подарок я, не открывая, попросил отвезти обратно. Не помню, чем закончился этот разговор. Чем-то мирным закончился, наверное. Во всяком случае, скандала с Ленькой у меня в голове не отложилось. А на следующий день я стою недалеко от дома, в котором ты снимаешь квартиру, смотрю на торговый центр с яркой вывеской «Вешняки», и аккуратно, но настойчиво бужу воспоминания. Нет, не про нашу с тобой жизнь, не про подъезд и лифт, в котором мы целовались как сумасшедшие, не про… Я вспоминаю, где натолкнулся на шикарный золотистый «мерс» Марка в последний раз. Я прикрываю глаза. Когда я его увидел, пахло печеным тестом. Открываю глаза, точно слева пирожковая, маленькая, но духовитая. Потом я сел к нему в машину, и мы поехали прямо, значит, по этой же стороне улицы, зацепили немного круговой разворот Кабрала и ушли направо, значит, по Молдагуловой… И ехали минут пять, не больше. А пешком, значит, выйдет не больше получаса. Через тридцать пять минут размеренного хода я вижу не особо приметную, но аккуратную вывеску. О да, я хорошо ее помню. Толкаю толстую, словно вырезанную из цельного куска дерева дверь, и натыкаюсь на здоровенного амбала, ненавязчиво перекрывшего половину прохода. Ах да… Ресторанчик для своих, он говорил. Я поднимаю глаза, а дядя выше меня чуть ли не на голову, и с вежливой улыбкой прошу: — Пожалуйста, скажите Марку, что к нему пришел Макс, и что мне очень нужно с ним поговорить. Браток, кажется, не удивлен. Только уточняет хриплым баском: — Насчет чего базар? — Насчет меня и блондинки. Он поймет. Он кивает и отходит вглубь зала. Возвращается быстро и делает жест рукой: проходи, мол. Я на секунду торможу, хотя сразу вижу Марка, сидящего в одиночестве за дальним столиком. Я правда все решил? Марк приподнимает руку и чуть машет: я здесь. А я здесь. И да, я решил.