Было - не было. Часть вторая

— Привет, Макс. — Привет. — Садись, ты же не постоять-полюбоваться на меня пришел. Решившись на что-то главное, нет смысла зависать на мелочах. Поэтому я спокойно устраиваюсь напротив. — Хочешь есть? — само радушие, посмотрите на него… — Нет. — Кофе? — Со сливками и сахаром. Марк чуть заметно улыбается. — Славно. Дим, — это официанту, — принеси нам кофе, мне как обычно, отдельно сахар и сливки. — Один момент. Через пару минут на столе перед нами две горячие турки, две тонкостенные чашки, сахарница и сливочник. Я не жду новых приглашений, наливаю, добавляю сливки, по-плебейски кидаю кусочки сахара в чашку и размешиваю, звеня ложечкой. — Ну, слушаю, — Марк доверительно подается чуть вперед. — Страшно любопытно, что тебе от меня могло понадобиться. Черт, вот так вечно… Собираешься, планируешь, выстраиваешь все в голове до тонкостей, продумываешь варианты, а как до дела доходит — пустота и жалкий квак… Поэтому ничего умного я сказать не успеваю, а ляпаю первое, что соскакивает с языка: — Ненавижу, когда меня обманывают. Марк явно ждет продолжения, но меня склинило, а потому секунд через пятнадцать он осторожно и чуть насмешливо соглашается: — Солидарен… И? — Не могу этого переварить… Никак… Я пробовал, по-всякому, ну никак… — теперь меня вдруг несет, стоило заговорить, уже не остановишься… — Не скажу, что мне похуй на то, что ты с ним трахался… но я бы простил… А он соврал, в глаза мне соврал, понимаешь? А говорил, что мне врать никогда не будет… и я не могу так… Я жду от Марка очередной улыбки, теперь глумливой, но он только медленно откидывается на спинку диванчика, чуть склоняет голову набок и внимательно разглядывает меня… в который уже раз с момента нашего знакомства… — Унижение. Да? Я киваю и вдруг чувствую адскую усталость: — Да. И я пришел попросить тебя помочь. Вот тут его пробирает смешком: — Что? — Я пришел попросить тебя помочь. Мне. Марк берет чашку и залпом допивает остывший кофе, в таких маленьких чашечках он почти мгновенно теряет жар. — Ты. Просить меня. Помочь тебе. Я только киваю в такт каждой фразе. Марк отодвигает чашку. — Мальчик, тебе врача не позвать? Если сейчас я не найду нужных слов, то другого шанса у меня не будет. Поэтому я наливаю себе еще кофе, добавляю сливок и кладу еще пару кусочков сахара. — Нет. Марк, закончи то, что начал. Да! Попал. Вот теперь он точно меня дослушает. — Изволь объясниться? Я на пару секунд прикрываю веки, желая только одного — чтобы он меня действительно понял… — Не могу ни принять, ни простить. И оторваться от него не могу… у меня просто сил нет… Помоги мне. — Да твою ж мать, как? — Это ты начал. Ну так и закончи… Я хочу до самого дна… Если я туда доберусь, то хоть буду знать, что дальше некуда падать, оттуда только наверх можно… — Можешь ведь и не вынырнуть, — негромко замечает Марк. — Плевать. Он не глядя берет со стола пачку сигарет и закуривает. Пускает дым вдоль лица, щурится и разглядывает меня, а я — его. Красивый мужик, если со стороны и без эмоций. Ему даже резкие морщины между бровей и в углах рта идут. — Во всем мне хочется дойти до самой сути… — говорит он, как будто сам себе. — Я тебе ничего не должен, Макс, на твои сказки-рассказки, мол, сам начал, сам и закончи, мне класть с прибором. Так почему? Я знаю, ему понравится ответ: — Больше никто не пробьется. Взгляд у Марка из лениво-насмешливого вдруг становится острым и колким, как шило. — Ты что, серьезно? — Да. — Макс, ты меня даже озадачить сумел… Давай я скажу, что я понял, а ты согласишься или скажешь, что я таки ошибся. А то все очень просто… до того просто, что не верится… — Хорошо. — Ты думаешь, если я дам тебе столько унижения и боли, сколько ты вообще в состоянии выдержать, то ты… что? — Смогу быть собой. И сам решать за себя. Не видеть кошмаров… И… блядь, не думать больше обо всем об этом!!! Сам не понимаю, почему, в истерический, хоть и приглушенный вскрик меня срывает именно сейчас. Парочка официантов, стоящих у стойки бара, оборачиваются в нашу сторону, как и крепкий браток у дверей. Но Марк только машет на них рукой: все нормально. Потом наклоняется ко мне через стол, опираясь на локти, и аккуратно берет меня твердыми пальцами под подбородок, чуть приподнимая голову, чтобы смотреть глаза в глаза: — Боль, унижение и секс. В обмен на свободу. Да? Я смотрю в его холодные зрачки и думаю, что выбрал правильно. *** И еще я кое-что правильно выбрал. Я вообще про бордели ни хрена не знаю, а уж про такие… То есть, что-то где-то слышал, но, если бы не он, наверное, и не увидел бы никогда. Комната почти пустая, прочная железная стойка, вроде турника, кожаные плетки, наручники, какие-то ремни… Марк стоит, прислонившись спиной к стене, картинно перекрестив длинные ноги, и курит, ссыпая пепел прямо на бетонный пол. — Ну как? — Дыбы не хватает. Он усмехается. — Надо будет, я тебе и дыбу устрою… Значит так, парень. Здесь обо всем договариваются на берегу. Он бросает окурок на пол, затаптывая искры. Подходит вплотную, легко толкая меня спиной в стену. Я почему-то только сейчас замечаю, что он хоть немного, но выше меня ростом, и это странно, я не привык быть ниже… Аккуратно обводит пальцами мое лицо, мягко, почти ласково. — Скажи мне, чего я не должен делать, твое право — выбрать, чего ты не хочешь. — Это касается только нас двоих. Не хочу, чтобы ты меня покалечил или изуродовал. Не хочу, чтобы остались шрамы. — Хорошо. Теперь стоп-слово. — Что? — Обычно выбирают одно слово, которое нижний может произнести в любой момент, когда захочет все прекратить. Произнесешь его — и верхний тут же остановится. Это правило. — Разумно… — Даже не представляешь, насколько… Я буду спрашивать тебя, продолжить мне или нет. Если продолжить, ты скажешь… — Белый. — Если остановиться… — Черный. Марк улыбается: — Черно-белый мальчик… И еще. Он медленно обводит пальцем мою бровь: — Не забудь, зачем ты здесь. Коротко кидает: — Раздевайся. И я снимаю с себя все, складывая на небольшую лавку слева от двери. — Иди, встань сюда. И я встаю под железную стойку, подставляя руки под широкие кожаные браслеты, плотно схватывающие запястья, и позволяя растянуть их в стороны и вверх. — Ноги шире. И я покорно расставляю ноги, щиколотки которых Марк стягивает такими же браслетами, только толще и прочнее, и тоже притягивает к боковинам, не вплотную, цепи дают некоторую возможность движения, но так, что паховые мышцы у меня напрягаются, чуть подрагивая в такой растяжке. Небольшой стол с «реквизитом» стоит слева, и я вижу, как он выбирает плеть со множеством длинных хвостов. Правой рукой берется за рукоять, медленно пропуская их через ладонь левой. Он стоит прямо передо мной, почти лаская черную кожу и глядя, как на моих скулах растекается краска. — Если честно, даже не думал, что получу такой подарок, Макс… Забрасывает мне хвосты плетки на плечо и неторопливо стягивает их вниз, так, чтобы соскользнули по шее, груди и задели член. Я вздрагиваю и закрываю глаза, а потому не вижу, как он заходит мне за спину. Первые удары хлесткие, но несильные. Хочешь меня разогреть? Давай, я согласен… Хотя, кажется, моего согласия теперь уже никто не спрашивает? Плеть щелкает как-то даже звонко, на секунду кожу обдает онемением, и только потом болью, пока скорее раздражающей, но с каждой секундой на плечах, лопатках, пояснице все сильнее разгорается жар… Плеть взрезает воздух все ритмичнее и мощнее, Марк ловко ловит ровно те полсекунды, в которые должен был бы прийтись следующий удар, как он придерживает замах, не знаю, но эта крошечная заминка делает ощущения острее и пронзительнее… Вместо очередного удара я слышу короткий выдох: — Цвет, Макс? Смешок у меня выходит гортанный, чуть хриплый: — Шутишь? Белый! На мгновение меня окатывает неприятной мутью, он издевается?! Но плеть тут же бьет снова, теперь тяжелее, словно на миг прилипая к коже, и от удара меня бросает вперед, насколько позволяют распятые руки и ноги. О да… кажется, я понимаю, что и впрямь сделал ему подарок… Марк явно с этими игрушками знаком хорошо, и судя по тому, что от него наползает удушающая жадная волна, давно с ними не игрался… Теперь хвосты тихо свистят, отлетая назад, а устремляясь ко мне, так же тихо гудят, словно рой злых ос, впиваясь жестко и равномерно, не пропуская ни сантиметра, не давая передышки… В какой-то миг я словно проваливаюсь в этот ритм, ловя гребень боли, но именно в эту секунду плеть со свистом перекручивается в воздухе, и я вскрикиваю в первый раз, потому что совсем не ожидаю короткого хлесткого удара в промежность… Вскрикиваю и понимаю, что у меня встает… Марк обходит меня, голый по пояс, в одних джинсах, оглядывая и кончиками пальцев оглаживая кожу на плечах и бедрах. И если у меня горят скулы, то его лицо хищное и бледное. — Цвет, Макс? — Белый. Он кивает, коротко улыбаясь. — Смотри-ка, а тебе нравится, да? Он перекладывает рукоять в левую руку, а правой перебирает мне яйца и скользит по стволу, плавно и размеренно, вверх-вниз-вверх… — Мы до этого обязательно доберемся, мальчик мой, но позже… И не думай, что сможешь кончить без моего разрешения. Хорошо, что я не спросил: «Интересно, как?»… Хоть не выгляжу полным идиотом. Потому что Марк в пару движений перехватывает мне основание члена какой-то резинкой, и теперь у меня полноценный жесткий стояк, ствол весь перевитый проступившими венами, чуть не прилипший к животу и текущий каплями смазки… Теперь многохвостка не просто кидает меня вперед, но и выбивает вскрик, когда проходится по яйцам и внутренней стороне бедер… И дрожу я уже не только от боли, не так уж она сильна, хотя удары по-прежнему размеренны и безжалостно методичны, но и от возбуждения, от которого некуда деться… У меня трясутся ноги, пальцы рук скребут звенья цепей, по всему телу катятся капли пота, но когда Марк придерживает плеть, прижимается к моей воспаленной спине голой грудью и горячо шепчет в шею: «Цвет, Макс?», я могу только так же рвано выдохнуть: «Белый»… Хвосты уже не раз и не два обжигали мне бока и долетали до груди, и ребра ходят ходуном, как кузнечные мехи, а я не могу… не могу… у меня не получается сдаться… Я хочу сопротивляться ему, хочу доказать… Я вздрагиваю от того, что не ощущаю очередного удара. Марк медлит несколько секунд, а потом вдруг закидывает руки мне на плечи, резко пережимая шею плетью: — Макс… Ты помнишь, зачем ты здесь? Дышать приходится коротко, носом, любое движение горлом, и он сломает мне кадык… И я шепчу: — Да… Марк появляется у меня из-за плеча и небрежно укладывает плетку обратно на стол. — Хорошо. Тогда у меня есть другое предложение… Может, тебе будет проще договориться с ней? Теперь у него в руке плеть, больше всего похожая на нагайку, с коротким кнутовищем и сужающимся к концу плотно сплетенным хвостом. Она длиннее обычной казачьей и, кажется, не имеет грузила, вместо него там легкомысленный пучок сыромятных ремешков. Марк подходит, небрежно убирая с моего лба мокрые волосы. Сейчас и у него на скулах цветут матовые темноватые пятна. — Так и знал, что с одного разогрева не поплывешь… Тебя нагибать надо круче. Эта змейка не для того, чтобы сечь, она — чтобы пороть. Он смотрит мне прямо в глаза, выговаривая каждое слово медленно и четко: — Я буду тебя пороть, мальчик. Буду пороть, пока ты сам не взмолишься, чтобы я тебя трахнул. Потому что даже боль от этой малышки будет почти ничто по сравнению с той, что будет у тебя между ног. Ну так что, Макс, цвет? Я смотрю на него и совершенно нелогично думаю, что если он сумеет сломать мою гордыню, то я буду ненавидеть его за это всю жизнь… — Белый. Он порет меня, как, наверное, пороли рабов на плантациях. Хотя я понимаю, это не во всю силу, иначе кнут уже порвал бы мне спину. Но теперь это настоящая, злая, звериная боль, заставляющая хрипеть… и мне плевать и на дрожащие, подламывающиеся колени, и на слезы, бегущие из глаз, и на стоны, которые я уже и не думаю сдерживать… потому что, мать его, этого долбанного Шерхана, он прав!!! — я готов не стонать, а выть, от того, как адски ломит в паху, потому что каждый тяжелый удар отзывается кровавой вспышкой трижды — на спине, в глазах и в члене… И когда длинный хвост, после очередного укуса поперек хребта, вдруг одним махом оплетает мне ногу, почти от паха до колена, я слышу, как с хрустом изламывается моя же собственная шея, закидываясь назад, и как мой голос надсадно выдыхает: — Марк… Ему не надо никаких больше слов… и мне тоже… я согласен… я на все согласен…к ебени матери эту гордыню, я выдержал, сколько смог, я не хочу больше терпеть! Я хочу, чтобы меня взяли, не спрашивая разрешения, чтобы я вообще ничего не решал… От меня больше ничего не зависит, и от этого почему-то не больно… и не страшно… от этого — хорошо… Больно, когда в меня насухую вталкивается его палец, хотя я весь мокрый, не считать же смазкой пот… Но Марк тут же добавляет геля, зато и растягивает без церемоний, «ножницами», и почти сразу — еще и третий палец… Больно, когда он скользит свободной ладонью по груди, поочередно выкручивая и надрачивая соски, а меня ведет от желания и подставиться ближе, и насадиться на его пальцы, трущие простату, меня почти бьет озноб, потому что боль в члене, которого он все никак не коснется, становится просто невыносимой… И я выстанываю: — Дай… дай мне кончить… — Цвет, Макс? — Твою мать, дай мне кончить!!! — Какой цвет, Макс? Я бьюсь всем телом и кричу от отчаяния… — Белый!!! Марк резко выдергивает пальцы, но тут же въезжает в меня по самые яйца, а я даже не могу понять, насколько он длинный, или какой он толстый, потому что одной рукой он выкручивает мне сосок, а второй — господибожемой! — наконец-то, сжимает мой член, скользкой от смазки рукой… Он долбится в меня жестко и быстро, просто распиная меня на своем елдаке, и дрочит так же, а когда он вдруг снова убирает руку с моего ствола, меня уже колотит так, что закатываются глаза: — Марк!!! Острые зубы впиваются мне в шею, и слова текут вместе с каплями крови: — Знаешь, Макс, хочу спустить тебе в рот… сразу как ты кончишь от одного только моего хуя в твоей заднице… А я чувствую только, как пальцы сжимают мне шею, да… о да… так что мутится в голове… и темнеет в глазах… а вторая рука сдергивает с моего члена проклятую резинку… и кончаю действительно только от того, что он продолжает ебать меня, распирая анус — теперь я чувствую это — длинным и толстым тараном… кончаю, выстреливая спермой так, как никогда раньше в жизни, чуть не теряя сознание… И почти не замечаю, как Марк выскальзывает из меня, в пару движений ослабляя и распуская цепи так, что я падаю на четвереньки на пол, вздергивает меня за волосы на колени и одним нажимом жестких пальцев раскрывает мне челюсти… Меня никогда так не били. Меня никогда так не драли. И, мать вашу, меня никогда так не ебали в рот. Я держусь на коленях только потому, что пальцы Марка впились в мои волосы, а сам я цепляюсь за его бедра непослушными руками, все еще затянутыми в кожаные наручи. Я держусь за него и принимаю, подчиняясь рывкам, так что с растянутых, горящих губ течет слюна… его член таранит мне гортань, и я рефлекторно сглатываю, сжимая его стенками горла… и чуть не захлебываюсь от заливающей горло и рот спермы, пытаюсь проглотить, но ее слишком, слишком много… и его семя течет мне на подбородок и капает на грудь… Это самое дно, и ниже — только земная твердь на трех слонах и одной большой черепахе. Я забыл все на свете. Я все разрешил, и ему, и себе. Я свободен… Тянусь рукой к его лицу, и когда Марк наклоняется, решив, наверное, что я хочу что-то сказать, ловлю шею ладонью и целую взасос, смешивая его сперму с нашей слюной. Мне так хорошо… и так плохо… что я даже не успеваю понять, когда наступает темнота.