Было - не было. Часть вторая

Вряд ли это воспитано мультиками или книжками, скорее всего, это естественное восприятие мира ребенком: вокруг постоянно что-то происходит. Это жизнь — вечное движение. Нет движения — нет жизни. Может, когда это перестает казаться непреложной истиной, мы и перестаем быть детьми? А когда понимаем, что это все-таки правда, — взрослеем? Я лежу на животе на дедовом диване в гостиной, прямо у открытой балконной двери, откуда тянет ветром, солнцем и бензином, по очереди укладывая между рук одну умную книжку за другой, листаю страницу за страницей, пытаясь запомнить какие-то определения, повторить правила образования суффиксальных форм в английском языке и освежить в голове правила русского языка, а больше всего хочется положить голову на перекрещенные поверх учебников руки и закрыть глаза… Было? Не было? Я не хочу никакого движения. Даже движения мысли. Я хочу вечного слабого колыхания тюлевых занавесок у открытого окна. И это максимум, на что согласен сейчас мой мозг. В какие-то из минут, неторопливо протекающих мимо, мне кажется, что ничего не было… Потому что с нормальными обычными мальчиками не происходит безумной влюбленности и диких школьных романов, таких недетских страстей до полного саморастворения в глазах напротив… Но — было. Потому что, разбуди меня среди ночи, я назову твой любимый чай и фильм, с закрытыми глазами нарисую твое надменное узкое лицо, ни разу не задев ни одного предмета, пройду по твоей квартире от прихожей до твоей кровати и лягу именно так, чтобы тебе было удобно забросить мне на ногу свое колено, а на плечо — руку… Было. И потому мне снится твой смех, но теперь уже не рядом, а так, словно ты сидишь за соседним столиком в кафешке, и просыпаясь, я не ищу тебя вслепую ладонью и не пугаюсь до обморока холода простыни рядом… правда, в те моменты, когда мой нос ловит где-нибудь жаркий густой всплеск душного мускуса, я вспыхиваю и замираю… Настанет ли когда-нибудь момент, когда я перестану ждать, что ты появишься рядом? Зато Марк не оставил мне возможности усомниться. Я просыпаюсь на следующий день в небольшой уютной комнатке, где симпатичный немолодой доктор внимательно изучает мою спину и задницу, — а что вы хотите, молодой человек, ах чтоб я не лез не в свое дело, ну, положим, тут дело так себе, задница — она у всех задница, а если вы там до разрывов дотрахались? — сообщает, что мне надо отлежаться до вечера, заклеивает от шеи до поясницы чем-то пропитанными марлевыми повязками и говорит, что пришлет девочку. На хамский вопрос, к какому месту мне прикладывать эту девочку, доктор пожимает плечами и отвечает, в том смысле, что, во-первых, не его это дело, а во-вторых, на моем месте, он был бы благодарен девочке за какой-никакой обед. Девчонка оказывается веселой местной шлюшкой, не сопливой и еще не вовсе прожженой, она с удовольствием сидит со мной весь день, носит еду и питье, прикуривает сигареты и хихикает над моими анекдотами… я, оказывается, могу их рассказывать… и даже смешно… А под вечер, когда врач заходит и снимает все повязки, любезно со мной распрощавшись, девочка протягивает мне темно-серую коробочку. — И что сие значит? Рубашку натягивать трудновато, все-таки рука у Шерхана тяжелая, и выражение лица у меня соответственное. — Сие значит, что Марк тебе подарок оставил. Сказал на память. Зажигалка. В темно-серой фирменной коробочке зажигалка Zippo, одна сторона которой отделана черной эмалью, другая — белой. Черно-белый мальчик… Другой бы нам расклад… Но уж, что есть… Какое, к черту, не было… Было! Было… Я просыпаюсь по утрам и, даже не открывая глаз, думаю, увижу ли тебя сегодня. Но сейчас эти мысли не нарезают меня на кровоточащие ломтики тончайшего карпаччо, они просто есть. От тебя нет звонков. Ты не приезжаешь. Не караулишь меня во дворах. Не присылаешь открыток, писем и посыльных с цветами, — да, такое тоже было. Увижу ли я тебя сегодня? А увижу ли я тебя вообще еще когда-нибудь? Я не верю в волшебников. Но некоторым людям силы достичь желаемого хватает и без магии. Вы хотели свободы? Ешьте же ее, о волки! Довериться, протянуть руку и прыгнуть в туман с огромной скалы. Упасть в гремящий, вышибающий барабанные перепонки водопад Виктории. Лететь вниз, задыхаясь в водяных брызгах, каждое мгновение ожидая удара об воду, способную расплющить твои внутренности в месиво. Войти в водную гладь тонким копьем, мгновенно утратившим звон полета, и медленно погружаться от светлой поверхности, на которой резвится бликами солнце, к темной, холодной, почти бездвижной глубине, уже угадывая внизу смутно белеющие скелеты тех, кто упал туда задолго до тебя. И вдруг ощутить невидимое подводное течение, выносящее тебя снова туда, где воздух, и солнце, и вода уже не бесится в дьявольском водовороте, ниже… ниже по течению… ниже… и дальше, все дальше от полета, грохота, отчаянного восторга, страха, страсти и покорной обреченности… Так было? Или не было? Я добираюсь на метро до «своей» конечной. Дожидаюсь троллейбуса и сажусь на первое сиденье, сразу за кабиной водителя. Так мне видно только стенку впереди, немного проход справа и улицу слева. Можно привалиться плечом к стеклу и ехать так до самого конца… Спроси сейчас, давно ли я не ездил туда, и я не смогу ответить. Дома, длинная улица, парк вдалеке, мост, железнодорожная платформа, — такие, не за пределами вокзалов, а в самом городе, они всегда меня удивляли, — снова длинные плавные повороты улиц, станции метро, мимо, мимо… пока троллейбус не делает последний, довольно крутой разворот, выезжая на конечный круг. Пропускаю всех и выхожу последним, неторопливо, а куда мне, собственно, спешить? Кажется, те деревья в прошлый раз еще не так заросли кустами, а сама остановка была посвежее, или ее просто давно не красили? Привычно оглядываюсь на МКАД, здесь, рядом с кругом, эстакада, там всегда машины, даже ночью… Меня дергает изнутри, как будто рыболовным крючком за пораненное легкое… Из твоего окна всегда было видно текущую огнями реку кольцевой… И в те редкие разы, когда удавалось остаться у тебя с ночевкой, они почему-то всегда меня тревожили, а ты садился сзади, обнимая со спины за плечи, и тянул обратно, шепча: «К черту… Опять завис… Макс, иди сюда, это просто фары…». Я стою, смотрю на шестнадцатиэтажку у самой остановки, на заасфальтированную дорожку, уводящую к длинным корпусам домов, один из которых — твой, и вот сейчас как, наверное, никогда до того, понимаю, что эта огромная, исходящая сквозняком дыра в моей груди вряд ли когда-нибудь затянется. И что это — тоска. Надо же, у подъездов появились лавочки. Наверное, к лету, когда старики будут усаживаться на солнышке на целый день. Помнится, зимой скамеек вечно недосчитывались… Ну что ж, значит, посижу на лавочке, ждать недолго, я точно знаю, что Ленька со своей учебы должен вернуться минут через пятнадцать-двадцать. Пара сигарет, всего лишь. И точно. Два бычка спустя он останавливается рядом со мной, загораживая свет и нависая вытянувшейся, но не страшной тенью. Я поднимаю голову: — Привет. — Привет. — На чай пригласишь? Он кивает, перекидывая широкую ленту этюдника на другой плечо: — Пошли, у меня варенье есть. Я знаю, что Ленька — сладкоежка, но при их с матерью жизни никаких роскошеств в доме не водится, а потому принес с собой его любимое печенье — настоящее курабье, то самое, которое, как и должно, оставляет на пальцах масляные следы, рассыпается и тает во рту, а в серединке алеет каплей вязкого конфитюра. Он улыбается, выкладывая печенье в простенькую стеклянную вазочку: — Подкуп? — А нужен? Ленька наливает нам чай в большие кружки, садится напротив и устало пожимает плечами: — А черт его знает… Ритуал переуступания и передвижения сахарницы, звон ложечек, чайник, водруженный обратно на плиту, и прихватка, прошитая, с ватой внутри, уже здорово прихваченная огнем по краям, — все обычно. Не очень обычно, что Ленька долго собирается с мыслями. Вернее, с силами, потому мысли он давно собрал, и это видно. Я решаюсь первый: — Ну? — Макс… Можно спросить? — Конечно. — Что ты сделал? — В смысле? — Что ты сделал Нику? Я смотрю в его печальные каре-зеленые глаза и отвечаю честно: — Понятия не имею, Лень. — Это как? — теперь глаза у него удивленные. — А так. Понятия не имею, как Ник воспринял бы то, что я сделал. Не проще у него спросить? Ленька, как раз прикусивший край печеньки, медленно слизывает с губы крошки и отпивает немного чая. — Так ты не знаешь… Я чувствую, как сердце мгновенно проваливается в черную дыру, утягивая за собой все внутренности, а руки начинают трястись. — Чего я не знаю? За несколько секунд до Ленькиного ответа я успеваю забыть, как это — дышать, и наверняка могу дать огромную фору некоторым беременным дамочкам по части дурноты. — Этот его… Марк… сделал им паспорта и визы в два дня… И увез его. Воздух возвращается в легкие с тихим шипением, как в переходной камере космического корабля из фантастического фильма. — Ленька… — хриплю я, — ты идиот… Он вскидывает на меня глаза и тут же подскакивает с табуретки: — Макс, ты что?! Господи, ты чего такой серый?! Но у меня нет сил даже ответить. Только тупо повторить: — Идиот… До него, кажется, доходит. — Боже мой… Макс, прости, я кретин, правда… Он жив, все с ним в порядке! Они в Чехию уехали, мне Ник сказал перед отъездом… Ничего не объяснял, просто сказал… ну, типа, чтобы я знал… Наверное, чтобы ты знал, тоже, да? Вы же с ним не разговариваете… Умница Марк. Ты просто увез его от меня. Чехия. Даже если вдруг… Даже если что… Даже если… Уж туда-то я точно не заявлюсь неожиданно под окна петь серенады… Я сижу на родном Ленькином табурете и тихо пытаюсь завести обратно сердце.