Было - не было. Часть вторая

Я больше не задавался вопросом, что в моей жизни было, а что только приснилось ранним туманным утром, насмерть зацепившись за память и прикинувшись правдой. Я решил, что, пожалуй, попробую начать сначала… Не такой уж непроходимый дурак, имеющий неплохую внешность, тренированный ум, характер и тело, ну гомик… а кому я обязан докладывать об этом? Почему не выдохнуть и не научиться жить дальше? Когда нет выхода, любое решение — уже он и есть. Если, ложась в постель, придумывать себе план на завтра, а потом пытаться его выполнить, так ли уж это плохо? День, который расписан и набит делами под завязку, проходит куда быстрее. И после него даже остается слабое чувство удовлетворения: я успел… я сделал… я сходил… я выучил… Хотя никто из тех, кто следует такому расписанному и размеренному образу жизни, никогда не признается, что никакая это нахрен не жизнь… Но жизнь была. Прямо рядом. Стремительно меняясь на глазах, ужасая пустыми полками продуктовых, сумасшедшими очередями, безденежьем, талонами на сахар, водку, крупу и табак, голодная, отчаянная, злая, всасывающая в свой водоворот распадающуюся на части страну, — она все равно была. И были мы, которым — прямо по древнему китайскому проклятию — довелось жить во время перемен. Психологи на загнивающем Западе, встречаясь со своими несчастными пациентами строго по расписанию раз в неделю, долгими часами пытаются научить их жить сегодняшним днем. Перемены, случившиеся со мной так беспощадно разом и снаружи, и внутри, научили меня этому в два счета. Жалеть об этом было так же бесполезно, как и пожелать родиться лет на триста раньше или позже. Или научиться жить в открытом космосе в натуральном виде, без скафандра, воздуха, питания и защиты от радиации. Лето было заполнено душным теплом асфальта, постоянным запахом книг, вольным солнцем за окном и спертой духотой аудиторий, где принимали экзамены. Бояться их мне было смешно, поэтому я в два счета заработал репутацию веселого похуиста, чем покорил будущих немногочисленных сокурсников и великое множество сокурсниц. Но кто ж знал, что это выльется в то, что меня на первом же курсе определят в старосты и следующие несколько лет я буду слышать одну и ту же фразу, неизменно летящую мне в спину из-за дверей деканата и столь же неизменно приводящую меня в состояние тихой, не видимой никому истерики: — Макс! Да уйми ты уже своих баб!!! Вот спроси меня сейчас, а были ли твои студенческие годы столь упоительны и прекрасны, как поется почти во всех песнях, и я честно отвечу: упоительны и прекрасны? Да вы охренели? Вступительные, когда толпы очумевших абитуриентов слоняются по этажам, доводя измученных преподов до окончательного озверения, трясучка родителей у входа в институт, полуобморочное топтание у вывешиваемых еле держащейся на ногах секретаршей приемной комиссии списков, визг, писк, мат и телячий рев — и это все только самое-самое начало… Бестолковые попытки познакомиться как следует, то есть в идеале — подружиться, найти не просто людей, записанных в твою же группу, не только тех, с кем можно перекинуться парой слов в курилке на переменах, а тех, с кем по-настоящему будет, что перетереть, и не страшно надраться в хлам… «Нерушимое» мужское братство на фоне того, что вас, нерушимых, бля, пять процентов от всего населения потока, и противостоять этим сумасшедшим, которые по непонятной, странной ошибке зовутся слабым нежным полом, можно только плотно сомкнув ряды, даже если эти ряды — два жида в три ряда… Бесконечная неимоверная скука на одних парах, когда просыпаешься — буквально! — от того, что бьешься лбом об стол, на котором лежит конспект, последняя строчка в котором съезжает вниз и вбок мышиным хвостиком-завитушкой, потому что ты… заснул! Бесконечная неимоверная злоба на сокурсников, не дающих всерьез послушать предмет, который тебе и впрямь интересен, и неизменная в этих случаях первая парта, где мозолишь глаза преподу, или, что еще хуже, преподше, которая непременно решит, что не ее ж предмет тебе интересен, в конце-то концов, а просто ты хитрожопый мальчик, наглядно до назойливости проявляющий старание в расчете на хорошие оценки… Пьянки в общаге, откуда приходится уносить ноги, если ты и в самом деле не любитель как следует погудеть, бессмысленно, бесцельно потраченное время, и долгие одинокие прогулки по осенним улицам, просто шаги по асфальту, сначала сухому и теплому, потом мокрому и украшенному налипшими листьями, когда мелко накрапывающий дождь медленно, но верно просачивается сквозь тонкую болонью куртки, и холод, сначала по воротнику, а потом и по спине, но это неважно, потому что мне так давно и прочно холодно внутри, что от этого не спасает ни самый теплый свитер, ни самый горячий чай… Но поистине чудовищной засадой оказывается то, что поначалу было самым большим преимуществом. Я — мальчик. И это, блядь, не смешно! Нет, серьезно, мне совсем не смешно, когда мы — пятеро на три группы мальчиков — тусуемся в курилке в окружении целого выводка пусть и очаровательных, но девочек, и не просто девочек, а девочек, железно решивших выйти из педа не только с дипломом, но и с мужем, а еще лучше уже и с ребенком! Пиздец… Я и подумать не мог, что ТАК попаду! Первый раз я осознал это, хотя еще и не в полной мере, когда мы после очередного какого-то зачета двумя дружными группами завалились в кино. Ни пса не помню, что был за фильм, помню только, что поначалу темень кинозала напомнила мне, как ты сидел рядом, тихонько царапая ногтями мое плечо, а иногда сползая на него головой… это воспоминание было таким отчаянно ярким, что скулы свело болью… и я благополучно проворонил момент, когда сидевший рядом Серега поменялся местами, и рядом со мной оказалась наша красоточка Зиночка. Хотя, даже не утони я так не вовремя в воспоминаниях, что, собственно, это изменило бы? Да ни черта! Зиночка, немножко поерзав на не очень удобном сидении, потянулась ко мне и тихонько зашелестела на ухо: — Ма-а-акс… Ты прости, пожалуйста, я что-то… ну… замерзла немножко… Ясно было, что рукой, змейкой обхватившей мое плечо, дело не то что не закончится, а, собственно, только начинается, и следующей просьбой будут милые и невинные обнимашечки. Ну уж нет! Кавалер я, или где? — Да, Зинуш, дует, наверное, вот и продрогла… — в тот момент я был не просто сама любезность, а еще и сама искренняя заботливость, а потому в два счета скинул с себя куртку и накинул ей на плечи. — Грейся! На выходе из зала Зиночка куртку мне, конечно, возвращает, кокетливо стрельнув глазками и сказав, что я — такой галантный парень, с ума сойти… Слава богу, этой стайке пираний надо к общаге, куда их провожают еще трое парней, а нам с Серегой, как москвичам, путь к метро. — Зачем ты ей куртку дал? Ну, разумеется, без разговоров мы не обойдемся! Хорошо, поиграем в лохов… — Она сказала, что мерзнет. — Макс, ты что, дурак? А обнять ее не въехал? Делаю удивленные глаза: — Да ты чо, серьезно? Серега смотрит на меня, как на желторотого воробушка, снисходительно и с усталой готовностью поделиться тайнами мира. — Ты, конечно, умник в английском там, и в информатике… Но по бабам ты, кажется, Макс, просто салага, да? А по тебе не скажешь… — Он покровительственно хлопает меня по плечу. — Ничего, все путем будет! У меня опыт кой-какой есть… так и быть, поделюсь… Красотка Зиночка, кстати, реально собой совершенно недурственной внешности и недюжинного ума, за дело, видимо, решила взяться всерьез. Ее второго намека мог не понять только клинический идиот. Но прикинуться им шансов у меня не было, с такими умственными данными никакой конкурс я бы не прошел, даже в ясли… Пьянка по поводу ноябрьских праздников как-то стихийно собралась в институтском клубе. Уж на вино для девочек, водку для мальчиков и простую закусь наших стипендий хватило. Разумеется, никакого права устраивать такие посиделки у нас не было, но вахтер Семеныч согласился, что праздник — на то и праздник, а три бутылки пива его окончательно примирили с этой мыслью. И потому никто не помешал нам расположиться на верхних рядах актового зала, откуда само помещение напоминало карикатурный Колизей, и было рукой подать до аппаратной, откуда крутили кино и где был маленький сортир и пара комнатушек с диванчиками — там очень часто тусовалась институтская музыкальная группа, обустроившая все «по-рокерски», что наших девочек приводило в восторг… Поначалу сидим притихшие. С расстрела Белого дома, снайперов на крыше «Украины» и штурма Останкино времени прошло еще слишком мало… Поэтому первую пьем не чокаясь и молча. Но собрались не на поминки, а потому, добавив вина, барышни распушают перышки и принимаются дружно заигрывать со всеми подряд. Не знаю, кому как, а мне вполне очевиден прицел этой праздничной пьянки: девочки наметили — страшно сказать! — групповушку, потому что для полноценного разбиения на пары мужиков слишком мало. Оно вроде и неплохо, как говорится, в групповухе сачкануть легче, но моя счастливая звезда меня покидать и не собирается. Не знаю, какими словами, но Зиночка подружкам, видимо, еще до начала сабантуя внятно объяснила, что мной делиться не будет, а потому мы так и устраиваемся с ней чуть в стороне, с бутылкой и двумя стопками, ведя совершенно светскую беседу о московской погоде, непривычной Зиночке, приехавшей с югов, о зарубежном кино и недавно открывшемся рядом с институтом видеосалоне, об институтской музгруппе и шикарной флойдовской «Стене»… А потом в дальней комнатушке, на продавленном диванчике, куда я ловко уложен и даже к тому времени несколько раз поцелован взасос с красноречивыми стонами и вздохами, красавицу Зиночку ждет просто вселенский облом… Я не препятствую ее шустрым ручкам, ловко управляющимся с молнией джинсов и ныряющим в мое белье. Я просто лежу, расслабившись и раскинувшись, насколько позволяют довольно скромные размеры диванчика, вялой и счастливой морской звездой. И я совершенно точно знаю, что никакими стараниями бедной Зиночке не суждено поднять мой член, который пребывает в сладостной летаргии, абсолютно искренне не понимая, что от него нужно этой странной особе… И только когда Зиночка медленно отстраняется и смотрит мне в лицо, я выдаю самую что ни на есть пьяную и счастливую улыбку и заплетающимся языком сообщаю: — Зинуля… Какая ты кр-р-р-ра… си-и-и-ивая-а-а-а-а… И еще примерно с час, уютно свернувшись калачиком на все том же диванчике и притворившись заснувшим мертвецки пьяным сном, имею удовольствие выслушать все горестные жалобы Зиночки, подробно расписывающей мои «прелести» закадычной подружке Лене, и ее слезливые подвывания о том, что «с такими причиндалами баб надо трахать без продыху, а не водку жрать, с-с-с-с-сука-а-а-а-а-а!!!». А потом я действительно с чистой совестью задремываю уже до утра. И просыпаюсь первым из всей нашей, в конце концов таки перепившейся компании, с мыслью, что теперь у меня лишь два пути: быть изнасилованным в ближайшее же время или ославленным на весь институт нехорошими словами, многие из которых, я почему-то уверен, мне еще не доводилось слышать. Попытка убедить себя, что это еще не совсем пиздец, проваливается с треском. Внутренний голос вяло качает головой и решительно сообщает: совсем. Удивительно, но хоть уйти из клуба мне удается незаметно для всех.