Было - не было. Часть вторая

Вот тогда-то мне впервые пришло в голову, что человеку иногда просто жизненно необходимы друзья, если он не абсолютный одиночка, никогда не испытывающий сомнений и умеющий решать все проблемы усилием воли и парой слов. А заодно и то, что мне хватит одной руки, чтобы пересчитать тех, кого я могу назвать друзьями… Бессмысленно гадать, что и как повернулось бы, соверши ты одно действие вместо другого, зайди в эту дверь, а не ту, что напротив, позови того, кого хочешь, а не… Нет, Ника я звать не хотел. Даже если бы мог. Чем дольше было наше врозь, тем прочнее во мне пускало корни ощущение, что все это было одним на двоих сумасшествием, которое счастья не принесло бы никому. Я искренне тешил себя надеждой, что рано или поздно все заживает, и чертова эта дыра тоже затянется. А пока похожу и так, подумаешь, нет половины внутри, снаружи-то все цело… А еще я очень хотел позвать Саню. Вот уж кто мои проблемы словно руками разводил. Никогда и ни с кем мне не было так легко, как с ним. Я даже приехал к его дому. И долго стоял, глядя в знакомые окна. Курил и смотрел, как по кухне двигались два силуэта, как потом там погас свет, и зажегся снова — в комнате, а потом погас и там… Вернувшись к деду, у которого пока так и жил, хотя решил, что сниму хоть какую-нибудь квартирку где-нибудь на окраине, как только найду работу, выпил пустого чая, умылся и лег. И до самого утра мне снилось, что я так стою под погасшими Саниными окнами. Утром на занятия я задвинул, что случалось редко, а ближе к вечеру отправился на Театральную. Мне нужен был совет. Хороший совет, качественный, пусть и приправленный издевательствами, черт с ними! Я отправился поговорить с Герой. — Привет. Поворачиваю голову совсем немного, даже не помню, видел я этого мужика раньше или нет. Хотя плевать, у меня дело, и не к нему. Поэтому коротко кидаю: «Привет — пока», и продолжаю искать глазами главную местную знаменитость. — Почему «пока»? На пару секунд замираю, переваривая услышанное. Плешка — это место, где такие вопросы задавать не принято. Или я чего-то опять не знаю? Отвечаю, не поворачивая к нему головы, уж это он точно воспримет как заинтересованность: — Потому что «пока». — Да ладно ломаться, Макс. Все знают, зачем ты сюда приезжаешь, разве тебе плохо со мной было? Блядь. Я с ним уже был. Я, хоть убей, его не помню. Все-таки поворачиваюсь и смотрю. Обычный мужик хорошо за тридцатник, вполне себе, подтянутый, спортивный, лицо простоватое, но пока спокойное. — Пойдем прогуляемся? Нам хорошо было ведь, чего не повторить? Фраза в голове собирается медленно, главное, как-то сцедить в сторонку яд, разборок мне совсем не хочется. — Слушай… Я приехал поговорить с одним человеком, сегодня не при делах… — Я заплачу. Видит кто-то там на небе, я правда хотел мирно и по-хорошему. Но он, хрен ему в грызло, меня снимает! Чувствую себя полным дураком, и прямо слышу Герин голос: «А зачем сюда еще ходят, дарлинг?», — но от злости чуть не щелкаю челюстью, съём за деньги?! — Отвали. Как у меня скулы не замкнуло, не знаю, но это слово я выцедил совершенно ровным нейтральным тоном. — Правда, хорош ломаться, давно не целочка ведь, — он наклоняется ближе, меня передергивает. — Я твою задницу забыть не могу, по ночам снится, как тебя натягиваю, я накину, Макс, хорошо накину… — Отъебись. Это уже больше похоже на змеиный свист. Но он делает шаг еще ближе, и меня начинает трясти мелкой дрожью. Сейчас он потянет руки, и я ему врежу, точно врежу, меня ничто не удержит, а единственное непреложное условие всего здешнего сообщества — не давать повода ментам. — Такой сладкий мальчик и такой злой… Он протягивает руку… и я бью с короткого замаха, прямо в челюсть, классическим мощным апперкотом, от которого он отлетает на пару метров, врезавшись в скамейку… Конечно, нас тут же скрутили менты, еще бы, драка перед главным театром страны! А поскольку местные правоохранители совершенно точно знают, что тут за тусовка такая, то с нами не церемонятся. Руки выламывают так, что трещат суставы, хотя я и не думаю сопротивляться, заталкивают в подлетевшую машину ППС, а чуть позже без реверансов же вытряхивают из машины и заталкивают в двери отделения. Нас растаскивают по двум маленьким одиночкам. Не знаю и знать не хочу, что сейчас делают с этим мужиком, — господи, я даже имени его так и не вспомнил, — а со мной двое… Один выворачивает запястье, как закрутку лошади на губе, только дернись — поломаешь себя сам, а второй с оттяжкой проходится дубинкой по почкам, резко бьет под колени, так, что я падаю с хрипом, еще чуть-чуть, и у меня порвется связка в задранной вверх руке… — Слушай, педик, может вас в одну камеру сунуть? Вы нам шоу, а мы вас по-быстренькому спишем отсюда, а? Я на пару секунд ослабляю все мышцы, сдаюсь-сдаюсь-сдаюсь… и чувствую, как чуть слабеет и хватка на кисти… а потом, помянув добрым словом всех своих тренеров, выворачиваюсь из захвата… Какого хрена я вообще это делаю?! За этот так не вовремя проснувшийся черт его знает какой инстинкт еще придется расплатиться… но я могу вырваться, и не могу удержаться… Прихожу в себя минут двадцать спустя, лежа ничком на прикрученной к полу скамье. Ну хоть один в камере. Судя по тому, как дергает все тело, отходили меня неслабо… Сажусь, опираясь адски ломящим левым плечом о шершавую бетонную стенку, и все никак не могу унять дрожь. Меня тошнит, только никак не пойму, от чего больше, от бессилия или от боли. Пытаюсь расслабить мышцы, но становится только хуже. Потому что в голову почему-то лезут мысли о студенческом билете, и о том, что в деканат телегу точно накатают… Правда, я трезвый, и драка была на улице, не в злачном заведении типа ресторана, и всегда можно завернуть в объяснительной что-нибудь типа-вроде-заступился-за-девушку… но все равно, будущий, бля, педагог… — Да ла-а-а-а-адно, Ди-и-имочка, ну что ты дорогой, я бы разве стал подставу делать? Знакомый, в меру манерный голос… здесь? Я зябко ежусь, обнимая себя за плечи. Быть того не может! — Он нормальный пацан, отвечаю… Ну ты быка этого первый раз, что ли, видишь? — А этот, значит, не бык? Гера, а это точно он, весело смеется: — Макс-то? Ди-и-и-имочка, я тебя умоляю, ну какой он бык, ты глянь, телок же! — Твой телок счас концерт закатил, загляденье просто! Артист, бля, больших и малых… — Да ну-у-у-у… Димочка, он хороший мальчик, честное слово, ну? Ручаюсь! Пару минут рядом с моей камерой какая-то тихая возня, и снова Герин голос: — Я под утро, ладно? Ну? Договорились, Димочка? Мент хмыкает: — Сдался он тебе… ладно, отработаешь за него… — Конечно, радость моя! Давай я его прямо отсюда заберу, да? Он и впрямь забирает меня прямо из камеры, напоследок нежно улыбнувшись мрачноватому здоровенному менту, и уводит по коридору, закинув мою руку себе на плечи. Выводит в холодную ноябрьскую ночь и бредет со мной в ближайший двор, где аккуратно усаживает под облезший грибок в детской песочнице. Раскуривает две сигареты, одну сует мне в губы, чиркает еще одной спичкой, оглядывая мое лицо: — Картина маслом… — Разукрасили? — Менты-то? Не, они ж не дураки… В отличие от тебя. Каким хером, объясни? Я делаю пару затяжек и объясняю: — Этот бык меня снимал. Гера пожимает плечами: — И? — Я отказался, он сказал, что денег даст. Я ему врезал. — Понятно. Сидим молча, докуривая. — Понятно, — повторяет Гера. — А приходил-то ты зачем? — С тобой посоветоваться. Гера швыряет в мокрую темень тлеющий окурок и ржет: — Бля-а-а-а… За деньги его чуть не подсняли, в ментуру за драку загремел, дубинкой его отходили, наши куры переполох устроили, что тебя замели, мне теперь надои с этих мудаков высасывать, за то, что тебя отпустили… А он посоветоваться пришел! Вот уж точно, ни хера себе за хлебушком сходил! Мне стыдно и херово, но Гере, кажется, пофиг, что придется отминетить полсмены ментов, ему весело, просто и по-честному весело — с меня. И он считает, что это стоит пары-тройки отсосов. Оторжавшись и продышавшись, он вытаскивает из внутреннего кармана «чебурашку» и делает пару глотков: — Не, Макс, тебе не дам. Ты в таком виде трезвый должен быть, иначе заметут по дороге домой. Сам доедешь? Или курей в сопровождение отрядить? — Да доеду я… Гер… — А! А про что хоть совет нужен был? — Да с бабами у меня в институте проблема… Он уже встал и теперь стоит напротив меня и трясется от смеха: — Проблемы у него… С бабами… Макс, вали домой! Я завтра отосплюсь, приходи к вечеру, только, ради бога, не к театру! У входа в ЦУМ меня подожди, присядем где-нибудь, перетрем… Все, я пошел! Он исчезает в осенней темноте, а я закуриваю еще одну сигарету и тщательно обдумываю пословицу: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты». Ну и кто я после всего этого?