Было - не было. Часть вторая

Да, в тот день я хорошо понял, что такое — вечер трудного дня… Дед, оказавшийся в коридоре, когда я тише мыши открывал дверь ключом, внимательно осматривает меня с головы до ног и садится на стул, держа в руках сложенную газету. — Привет, ребенок. — Ага… — Врача не надо? — Да нет, все путем… — Мальчики… — задумчиво резюмирует дед. — Как нарвался-то? — За хлебушком сходил… — бурчу я. Мне не хочется с ним обсуждать это, вот совсем. И я дурак. Потому что, на самом деле, дед мог бы дать дельный совет. Но у меня, совсем как в детстве, в заднице играет гонор, в конце концов, могу я хоть с чем-то справиться сам?! Дед вытаскивает из кармана домашних треников очешник, цепляет очки на нос и не спеша направляется в кухню: — Ну гляди. Ясновидец, черт его… Ловлю себя за язык, и мне стыдно. Дед-то в моем гоноре не виноват… Я приезжаю к ЦУМу следующим вечером, честно отсидев в институте три пары. Правда, в курилку почти не выхожу, а от девочек, и особенно от целеустремленной, неуемной и наверняка оскорбленной моим совершенно не вовремя случившимся «запоем» Зиночки, тщательно прячусь. Ибо пока еще совершенно не представляю, как выдергивать шею из этой петли. Гера, как и обещал, ждет меня у входа со стороны театра. Несколько минут я смотрю на него, просто смотрю, не подходя ближе. Обычный с виду парень, со странной улыбкой, неуловимой, как у Чеширского кота, и очень-очень уставшими глазами. Он курит, и от всей его не очень высокой, укутанной в теплую куртку от ноябрьского ветра фигуры, веет если не безнадежностью, то уж точно приближающейся зимней спячкой… — Привет! Подхожу сбоку и вижу, как легко меняется Герино лицо: только что замкнутое и мрачное, чуть подсвечивается странной приятельской привязанностью. Вот ведь хрень, он мне действительно рад… — Привет, Большая Проблема на мою бедную голову! — он сует руки в карманы и ежится. — Слушай, тут кафетерий есть, кофе там, конечно, никакой нахер не кофе, но отогреться можно, пошли. Мы садимся за столик, самый обычный, пластиковый, но тут даже салфетки бумажные есть, нарезаны треугольничками и выставлены веером в бумажном же стаканчике. Гера машет рукой, и тут его, конечно! — тоже знают. Официантка подходит, даже не доставая блокнотик и карандаш: — Как обычно? Гера мотает головой: — Не, два раза по два кофе. Только горячие и без дряни всякой, а, Ленусь? — И прям ничо туда? — удивляется девочка. — Не, прям вот ваще ничо! — припечатывает Гера. — Ладно, как скажешь, зайка, — и она отбывает в сторону стойки с кофеваркой и витриной с какими-то плюшками. Он поворачивается ко мне, закуривает, картинно подпирает челюсть ладонью и выдыхает вместе с дымом: — Ну? На изложение ситуации уходит не больше десяти минут, в течение которых Гера гримасничает, закатывает глаза, но рассказа моего не прерывает. Потом молчит несколько минут, пока Ленуся приносит первые две чашки кофе, на самом деле горячие и вроде ничем, кроме не особо вкусного кофе не пахнущие, и расставляет их на столике, пристраивая еще немного сколотую по краю верхнего ободка сахарницу и пару алюминиевых ложек. Чистых, к слову сказать. — Проблем от тебя, Макс, ебать — не перебать, — заключает Гера, кидая в чашку две ложки сахара и старательно размешивая. — Но ты все равно забавный. И щурится, улыбаясь глазами. Я нервно сгибаю ложку, он из-за меня вчера налетел… — Гер, я за вчерашнее… ну… должен тебе… Он торопливо проглатывает только что набранный в рот кофе и рисует на лице картинное изумление: — Неужели натурой хочешь отработать? И тут же хохочет, бля, опять хохочет, и опять надо мной, ну я ему клоун, что ли?! — Не пугайся, котик, просто ты и впрямь забавный… — глаза у него на пару секунд словно затягиваются какой-то мутью. — Ты живой еще, я об тебя греюсь, так что в расчете, забудь. Я, честно говоря, не очень понимаю, но развить тему Гера не дает. Нагибается через столик и говорит совсем негромко: — Хотел тебя предупредить, Димина смена, ну та, что вчера была, они тебя трогать не будут. И со второй он договорится. Но сказал честно, что там есть один мент, как-то он к тебе неровно вроде дышит. Сказал, что лучше б ты в ту смену сюда не ходил. Припрет его как-нибудь, докопается и отымеет. Обалдело пожимаю плечами: — И как я узнаю? — Меня спросишь… И потом, когда та смена, у них всегда тачка стоит на ближнем приколе, прямо под знаком. Киваю: — Ясно… Спасибо… Две чашки кофе спустя Гера мягчает, видимо, оттаивает. Сидит он теперь куда вальяжнее, откинувшись на спинку стула, и пускает дым колечками. — Что я тебе скажу, дарлинг… Бабы — зло! — Категорично как… — Ну, в твоем-то варианте — точно. — И что мне с этим своим вариантом делать? Он наставительно поднимает тонкий палец прямо у меня перед носом: — Использовать вражескую силу в своих целях, естественно! Я чуть трясу головой. Гера классный, но вот в чем я точно не силен, так это в разных стратегических загадках. — Это как? Он машет рукой: — Ленусь, а вот теперь два как обычно, а? — и манит меня поближе. — А вот так… *** Мы сидим у Леньки на квартире, на кухне, за столом, друг напротив друга. Я уже молчу. Он, наклонив голову, смотрит на меня, как смотрят птицы — чуть сбоку и недоверчиво отодвинув подальше клюв, мало ли что… — Мда… — наконец, изрекает он. — Я думал, это только гриппом вместе болеют… Оказывается, и с ума тоже вместе сходят. Причем, бацилла какая-то заразная, жуть прям… Я пока не понимаю, к чему он клонит, а потому продолжаю молчать, сделав самое невинное лицо, на которое только способен. Ленька отъезжает на стуле поближе к плите, трогает чайник, пару секунд думает, не подогреть ли, но в итоге доливает воду в чашку прямо так, теплой. — Макс, — говорит он через три или четыре глотка, — лицо попроще. Я улыбаюсь, убирая щенячьи глазки подальше. Ну, а что, иногда срабатывает… Ленька тяжело вздыхает. — Ладно. Раз уж у меня вокруг завелись сумасшедшие, то самым простым решением будет свести их поближе и отползти подальше… Я продолжаю молчать, преданно глядя на него уже совершенно обычными глазами. — Ну есть, есть у меня такая знакомая! Причем, что смешно, плакалась мне прям ну вот на той неделе, что ее родня задолбала, что у нее парня нет… а она по абстракционистам убивается, ей самой на парней забить… Вот теперь я чувствую, как вниз по позвоночнику стекает расслабление. — Лень, ну то, что надо ведь… — Ага, — кивает тот. — Ладно, но чтоб ко мне потом никаких претензий, понял? — Ну о чем ты! На самом деле, мне почему-то в Ленькиной квартире спокойно и уютно. Несмотря на… На то, что вот там, напротив, обычно сидел ты. На то, что здесь я впервые поцеловал тебя. На то, что на диване в соседней комнате у нас случался сумасшедший секс. Но тебя нет. А есть горячий чайник и запах свежих антоновских яблок, потому что в большой комнате Ленькина мама расстелила газеты и рассыпала их обсыхать: самые поздние, полупрозрачные от спелости, утратившие даже знаменитую кислинку, сладкие, бледно-золотые… — Ник звонил на днях. Если я и вздрагиваю, то снаружи этого не видно. По мне давно ничего не видно, наверное. — Лень, не интересно. — Вы разбежались, и тебе пофиг, как он там? — Лень… не надо… Ленька размышляет несколько секунд и все-таки добавляет: — Он сказал, что вернется. За тобой. У меня медленно опускаются плечи. И даже запах яблок становится словно слабее и дальше. Ленька виновато смотрит исподлобья: — Я хотел предупредить… *** Дрожь мелкая и тихая. Такой ровный бодрящий мандраж, который, наверное, ловят все актеры, выходящие на сцену. Но я-то не актер, а шутку мы затеяли неслабую, и если проколемся, то для меня последствия могут быть весьма печальными… Но пути назад уже нет. Я вот уже пару дней, как не бегаю от наших красавиц, и Зиночка, кажется, простила мне «по-мужицки хамскую выходку», ее слова… Но, с другой стороны, «что с вас, мужиков, возьмешь, только бутылку покажи», это тоже ее авторства. Бегать я не бегаю, и даже стараюсь добавить немножко флирта, но такого, приглушенного, растушеванного и словно стыдливого. Но девочки, наивные души, в переляках-междусобойчиках, все списывают на то, что стыд после такого позорища — дело нормальное, а еще это значит, что у меня есть совесть, а вот это уже совсем хорошо и здорово! После трехдневной артподготовки, я звоню Ленькиной приятельнице с грозным королевским именем Маргарита и говорю только одно слово: — Завтра. В это самое завтра, досидев последнюю пару, мы выходим из института всей группой, по привычке поворачивая налево, там, где посажено несколько деревьев и есть пара скамеек. Это наша уличная курилка. Никого не удивляет, что там кто-то уже стоит, место, как говорится, «намоленное», отсюда с куревом не гоняют, да и с пивом тоже. Я же, увидев Маргариту, невысокую, ростом мне чуть выше плеча, со злющими глазами, притормаживаю. Зиночка, пристроившая ручку мне на предплечье, беспечно тянет: — Макс, что встал-то, пошли! Маргарита отбрасывает окурок и размеренным шагом приближается к нашей сбившейся кучкой компании. — Макс. Я осторожно стягиваю Зиночкину руку со своей и улыбаюсь чуть нервно: — Привет, Марго… — Привет? Это кто? Одно поистине царственное движение даже не головой, подбородком в Зиночкину сторону. — Это моя одногруппница… Марго, ну я же рассказывал, помнишь? — Ах да-а-а-а… — тянет она, острым взглядом вспарывая одно лицо за другим, — это те самые девочки и та самая девочка, с которыми ты ноябрьские встречал в вашем клубе? — Ну… да… — И после чего заявился похмельный, как свинья, и воняя бабскими духами? Она подходит вплотную. От меня шарахнулись еще при ее первых словах, даже Зинуля, а потому мы остаемся в небольшом круге только вдвоем. Марго с полминуты держит паузу, потом замахивается и со всей дури бьет меня по лицу… О господи, честно так бьет, от души, на мгновение кажется, что перед глазами вспыхивают звездочки. Кто-то из девчонок тихо вспискивает. Я открываю глаза и замираю под ее взглядом, как кролик перед удавом, чувствуя, как на щеке разгорается яркий отпечаток ладони. Марго поднимает руку, но на сей раз просто упирает указательный палец мне точно в ямку между ключиц, черт, а больно! — Я тебе говорила, что ты сюда поступишь только при условии, что никаких, ты помнишь, никаких блядок не будет?! И их не будет! Еще только раз, Макс… Только один хоть еще раз посмей, и пожалеешь, что на свет родился! Она разворачивается лицом к Зиночке, побледневшей, словно на нее посмотрел дулом танк Т-34. — Скажу один раз, повторять не буду. Не суйтесь к нему, это мой парень. Башку оторву нахер, — разворачивается, набрасывает на плечо ремень сумочки и кидает мне через плечо, — пошли, живо! Я торопливо киваю, извините, мол, ребята, и быстро шагаю следом, нагоняя Марго, торжественно шествующую в сторону метро. Вечером мы пьем втроем у Леньки, разыгрываем ему представление в лицах и весело ржем. И похуй, что завтра же меня ославят, и что отныне и до самого диплома ко мне прилипнет репутация чмошника и полного подкаблучника, зато я уверен: теперь-то ни одна баба ко мне не сунется! Ну, а плата за все это счастье невысока: периодически приходить в гости к такой девчонке как Марго, своему, собственно, в доску парню, и разыгрывать кавалера перед ее родителями. В тот вечер мы напиваемся все втроем, и так втроем, вповалку, и засыпаем на широченном диване в Ленькиной гостиной, где по-прежнему сладко пахнет антоновкой. *** До нового года оставалось немногим больше месяца. Я ничего от него не ждал и даже не догадывался, что буквально через несколько месяцев он подарит мне нового странного друга, который опять — в который уже раз! — вывернет всю мою жизнь наизнанку.