Было - не было. Часть вторая

Так — чисто теоретически — я знаю о том, что есть Северный полюс, а белые медведи ловят рыбу, ныряя в промоины между льдами. Но ни того, ни другого я не видел, и даже не думал о том, чтобы посмотреть. Сказать, что я не ожидал тебя увидеть? Да я просто не думал об этом. Твоя жизнь стала двигаться параллельно моей в тот самый момент, когда я пришел в себя на Ленькиной кухне и понял, что ты жив и что Марк увез тебя в далекую, очень красивую Прагу. Ну… во всяком случае, я так думал, про параллели. Ты киваешь, очень коротко и без улыбки: — Я знаю… Прости… — За что? — За то, что не вовремя. Мы так и стоим в дверях. Я упираюсь плечом в косяк, ты стоишь ровно напротив входа, но оба неподвижно. Пока ты, наконец, не откашливаешься: — Впустишь? Иногда бывают моменты, когда по жизни доходишь до развилки. Она может быть четкой и понятной: солгать или сказать правду, даже если поимеешь потом последствий на собственную задницу. Прыгнуть в реку за тонущим человеком, если плохо плаваешь, или испугаться и звать кого-то на помощь. Отдать последние деньги, если тебя просит друг, или отказать, зная, что он не просил бы, кабы не край, но поймет твой отказ и простит. А иногда эта развилка совсем маленькая и незаметная. Одно слово. Одно движение. Одно. И все пойдет дальше. Так. Или иначе. В зависимости от того, какое слово ты скажешь и какое движение сделаешь. А ты даже не заметишь этого. Киваю, отворачиваюсь и медленно иду на кухню, бросив через плечо: — Дверь захлопни просто. Я впускаю тебя в свою жизнь. Снова. Хотя и не понимаю этого. *** Кажется, что квартира такая же похмельная, как я сам. По углам лежат темные плотные тени. Тишина только подчеркивает скрип старых паркетных плиток. А еще здесь полно запахов, странных, чужих, никогда не водившихся тут при деде. На мгновение мне мстится, что я прохожу через призрачные силуэты тех, кто был здесь уже почти два дня назад, и они шепчутся, курят на кухне и балконе, пьют, не чокаясь, за столом, стоят по двое-трое в коридоре… Останавливаюсь в дверях дедовой спальни. Ни одной вещи на стульях, ни одной бумаги на столе, мы все убрали еще до поездки на похороны. Все еще предстоит — разобрать и вещи, и бумаги, и письма, и фотки, и книги… Но не могу представить, что хоть одна дедова вещь будет отдана или выброшена. Просто не могу, и все. Как выяснится позже, не смогу еще очень долго. Я буду умолять маму не разбирать его шкаф, потому что будет невыносимо больно. Почти три года после его кончины, каждый раз, когда в моей жизни будет случаться что-то забавное, занятное или серьезное, я буду ловить себя на мысли: надо позвонить и рассказать деду! Он будет очень часто сниться мне, и мы будем много-много говорить, но о чем, я так никогда и не вспомню. Меня отпустит внезапно. Это будет сон о том, как мы идем с ним по Зеленского, куда-то или просто гуляем, не знаю. Мы будем говорить о чем-то пустячном и смеяться, а потом он вдруг остановится и присядет на одно колено, чтобы завязать покрепче шнурки в кроссовках. По инерции я пройду вперед несколько шагов и остановлюсь, чтобы дождаться его. Дед поднимет голову и махнет мне рукой: — Иди, ребенок… Иди, тебе пора. Я пойду вперед, к перекрестку со светофором, один. И с тех пор он почти перестанет приходить в мои сны. *** Ты бывал здесь пару раз, поэтому безошибочно усаживаешься на «гостевой» стул. Я поворачиваюсь к плите и зажигаю газ под чайником. Все тем же, со сколом на боку. Достаю чашки, сахар, какое-то печенье, я давно не ел, но не хочу ничего, только пить. Хотя нет, еще мне хочется вымыться. Но вместо этого я подхожу к раковине, набираю в ладони холодной воды и опускаю в нее лицо. Дыхание на мгновение перехватывает, зато глаза открываются сразу. И даже похмелье немного отступает, особенно когда я пригибаюсь и глотаю этот плещущий каплями холод прямо из-под крана. Ты успеваешь разлить по чашкам заварку, я подхватываю пыхтящий чайник и разбавляю ее кипятком. Замираю на пару секунд. Вокруг трех торцов стола — три стула. Ближе к двери — для гостей, напротив, через стол, спинкой к окну — дедов. Третий — спинкой к плите, он стоит как-то слишком близко к твоему, но дедово место… Наверное, почти каждому случалось после долгого-долгого перерыва сесть на велосипед? Когда все кажется каким-то неудобным, странным и удивительным, и удивления больше всего от того, как раньше все получалось так легко и незаметно? А минут через пять тело само вспоминает и ощущение руля, и силу нажима на педали, и плавность разворота колеса, и вот ты уже летишь по краю дороги, совершенно не думая — как. В первую минуту я чувствую только неловкость. Мне странно видеть тебя так близко, мне неуютно и неудобно, потому что я слежу, как бы не задеть тебя рукой, не опрокинуть от этой неловкости что-нибудь на столе, не вывернуть на колени кипяток… и от этого внутри начинает закипать раздражение… Тогда я закрываю глаза и делаю вдох. Осторожно, медленно, вдох, и так же осторожно — выдох, медленный вдох — и выдох, и снова вдох… А потом открываю глаза. Все предметы на столе стоят на прежних местах, и ты даже не шевельнулся. Но почему-то все изменилось. Я не замечаю, как дышу. Чувствую, как от меня идет тепло, и как привычно впитывает его твое тело. И понимаю, что даже закрыв глаза и протянув руки друг к другу, мы не своротим сахарницу и не уроним ложки, а безошибочно соприкоснемся пальцами. Колеса крутятся сами, уже сами, без напряжения и усилий. А еще я понимаю, что под твоим взглядом, — вот таким, близким, с расстояния меньше вытянутой руки, — мое нутро вдруг содрогается и… распахивается, как перезимовавший дом навстречу свежему ветру — всеми окнами и дверьми, лишь бы вдохнуть, лишь бы глотнуть, лишь бы не упустить ни капли… Я думал, что забыл тебя. Идиот… Даже если я старался забыть, тело все помнило и забывать не собиралось! Это почти больно, так хотеть почувствовать ласку ладони, расслабиться и прижаться… Я и представить не мог, что в первые же четверть часа мне придется прилагать усилия, чтобы не… Поднимаю глаза и вижу твой взгляд, пронзительный, горячий и… торжествующий. Сволочь! Ты знал, что все так и будет! — Приехал предложить мне утешительный секс на похоронах? Какое же полезное чувство — злость! — Что? — а вот ты растерялся. — Ты меня слышал, Ник. Давай вокруг не ходить. Какого черта заявился? Ты чуть опускаешь голову: — Вообще-то я соболезнования выразить хотел… — И для этого отправился в Москву? — Мне все равно нужно было приехать. Я позвонил Леньке, он мне сказал… Я просто поменял билеты, чтобы улететь на неделю раньше. Сейчас твои глаза похожи на неограненные алмазы, сероватые, с внезапными острыми многоцветными вспышками внутри: — Ты что-то говорил про секс… Я осторожно пробую чай, хорошо, уже слегка остыл, отпиваю и отвечаю: — Тебе не идет прикидываться дураком. Поджимаешь губы: — Знаю… Честно? Надеялся… — Зря. — Вижу. Я не вовремя. Но ведь могло получиться. Мне даже немного смешно. — Самое устойчивое качество твоего характера — наглость… Ты вздыхаешь: — Не самое плохое, кстати. Мы пьем остывающий чай. Наверное, ты ждешь, что я буду расспрашивать о том, как там, в Чехии. Но я молчу, а сам ты заводить такой разговор не станешь. За окном уже совсем темно, и я задаю вопрос: — Не припозднишься на метро? — Ночевать не оставишь? — И не мечтай. Ты улыбаешься, затеняя глаза ресницами: — По-прежнему упрямый-упрямый-упрямый Макс… Я хотел бы заехать завтра. Днем. — Зачем? — Не разрешаешь? — Не понимаю, зачем? Ты отодвигаешь чашку и поднимаешься. — Привез тебе одну вещь. — Я ничего не просил. — Конечно, не просил. Но раз уж я ее привез… тащить обратно? Я смотрю на твои руки, спокойно лежащие на спинке стула, и думаю, что ты похож на ядовитый газ. Стоит впустить одну молекулу — и вот уже весь дом заполнен и отравлен. — Не приму от тебя никаких подарков. Ты пожимаешь плечами: — Макс, если я тебя люблю и хочу сделать тебе подарок, зачем тебе отказываться? Тебя это ни к чему не обязывает. Ответных шагов я от тебя ждать не буду. — Не хочу поддерживать в тебе иллюзию, что все можно исправить. Ты плавно наклоняешься ближе, опираясь локтями о стул: — Это для тебя иллюзия, мальчик мой… Меня передергивает: — Я тебе не кукла, со мной играться! И не твой мальчик! Ты глубоко вздыхаешь и выпрямляешься: — Ладно, не сердись. Проводишь? — Нет. Дверь за собой захлопни. Слушаю, как ты проходишь по коридору, накидываешь легкую куртку, обуваешься, открываешь дверь и захлопываешь ее за собой. В квартире опять тишина. Я иду в душ и снова залезаю под плед. *** Не знаю, что бы я сделал. Не пустил бы тебя в квартиру, или вытолкал взашей, или сбросил бы твой подарок с балкона седьмого этажа… Но ты, хитрый дьявол Ник, конечно, придумал, как меня обмануть! Ты заехал. Днем, как и обещал. Но дождался, пока я выползу в магазин за хлебом и молоком, и с чистой совестью позвонил в соседскую дверь. Когда я возвращаюсь, соседка выглядывает на лестницу: — Максим! — Добрый день, Наталь Михална… Она хорошая тетка, они с дедом дружили и в гости друг к другу ходили, занимали соль и спички, она пекла пироги и его угощала, он приносил ей сумки. И меня она как-то сразу приветила, когда я тут поселился. — К тебе друг заезжал, такой темненький, сказал, что Никита зовут… — она смотрит на меня внимательно, не напутала ли чего, не ошиблась ли, это правда был друг? — Да, мы вроде договаривались, — это чтобы ее успокоить, Наталь Михална всегда очень нервничает, как бы чего неправильного не сделать. Она кивает, довольная. — Он сказал, что у него билет на самолет, а он тебе одну вещь должен передать, и ждать никак не может… Ну и я разрешила… ну, оставить… Он попросил тебе передать… Я улыбаюсь: — Спасибо большое, Наталь Михална! Очень выручили! Голову бы тебе оторвать, суке… Нет, Наталь Михална, это не вам, это ему. — Ну тогда забирай, что ли? Осторожно, Никита сказал, что там что-то бьющееся и тяжелое… Сервиз, что ли? Я только пожимаю плечами и выволакиваю в тамбур между квартирами тяжеленную коробку из плотного гофрированного картона. — Он сказал, что это сюрприз, поэтому не знаю, извините… — Ну и хорошо, ну и славно, что все уладилось, — она улыбается, — я пироги завтра сделаю, занесу тебе, а то совсем не ешь ничего, осунулся… Ответить я не успеваю, соседка уже закрывает дверь, а я аккуратно вталкиваю короб в прихожую. Блин, да что там такое, булыжники пражской мостовой?! А через полчаса я сижу в гостиной перед вскрытым коробом в полном, основательном таком ступоре. И точно понимаю, что выбросить такой подарок я просто не смогу. Ты все рассчитал. Я прекрасно знаю английский. Я давно увлекаюсь информатикой и даже собираюсь преподавать ее в школе. Я рукастый и не боюсь розеток, проводов и отвертки. Мне нужно около четырех часов, чтобы все вытащить, поставить, подключить и замереть, не веря своим глазам, глядя на тяжелый беловатый короб и «телевизор» с серым экранчиком, в котором светится окно диспетчера приложений. У меня на столе — пришелец из глубокого космоса. Это великий и ужасный 386 с операционной системой Windows 3.1. Ты меня сделал. Я сажусь на стул и кладу пальцы на клавиши. Мне предстоит долгая ночь наедине с dial-up’ом. [1] [1] Удаленный доступ (англ. dial-up — «набор номера, дозвониться») — сервис, позволяющий компьютеру, используя модем и телефонную сеть общего пользования, подключаться к другому компьютеру (серверу доступа) для инициализации сеанса передачи данных (например, для доступа в сеть Интернет).