Было - не было. Часть вторая

До «Шоколадницы» я могу добраться двумя путями. Первый проще: спуститься на проспект, сесть в троллейбус и доехать прямо до конечной, напротив входа на «Октябрьскую». Второй слегка трудозатратнее: дойти пешком до ближайшего метро и доехать подземкой. Я размышляю, что выбрать, пока одеваюсь. Потрепанные и здорово выцветшие — из синих в голубые, — но любимые джинсы, тонкий свитер с воротом-лодочкой, открывающим шею и ключицы, на ноги — кроссовки. Сверху накину джинсовку, все-таки осень. Запираю квартиру на ключ и по привычке бегу по лестнице вниз. Говорят, полезно, да и что там, всего семь этажей. Открыв дверь подъезда, смотрю в мрачновато подернутое тучами небо и решаю — подземка. Троллейбусы имеют дурную привычку: в такую погоду им нравится сбиваться в стайки по пять-шесть особей, печально опускать «рога» и лишаться электрической подпитки от опять коротнувших где-то проводов. А автобусы по Ленинскому не ходят, по крайней мере, отсюда и до нужной мне конечной. Поэтому, подняв ворот куртки и сунув руки в карманы, отправляюсь к метро. До сих пор не понимаю, все ли люди так устроены, или мне просто не попадались устроенные иначе. Но среди моих знакомых ни один, ни в трезво-серьезном, ни в пьяно-откровенном разговоре, ни разу не признался, что умел ощущать момент… даже не знаю, как лучше назвать… проживания жизни, что ли. Здесь и сейчас. Не на накале страсти, когда очень хорошо или очень больно. Не в состоянии алерта, аффекта или эйфории. Не в пучине беспроглядной тьмы. Самое обычное и простое здесь-и-сейчас, состоящее из крохотных, мелких, средних или больших, но привычных до автоматизма действий, слов, ритуалов, движений, жестов и знаков. Осознание обычной жизни происходило обычно гораздо позже, когда жизнь менялась, и уже безвозвратно. Почему-то тогда, в вагоне, набитом усталым пятничным народом, спешащим с работы домой, я ехал на свой первый в жизни развирт и думал — думал с ужасом, что ведь огромное, подавляющее большинство так и живет. Вот этой самой обычной жизнью, в которой не происходит ничего, кроме предписанных социальным порядком событий. И даже не понимает этого, здесь и сейчас. Только потом. Спустя годы. И задавая себе вопрос: как вышло, что я прожил черновик, так ничего и не написав набело? Да и было ли, что написать? А мне — было? По движущемуся вверх эскалатору я тоже иду. Как и положено, с левой стороны, стараясь не задевать никого из стоящих справа. Не потому, что томлюсь или сгораю от нетерпения, а потому что слегка не рассчитал время, а опаздывать не люблю. Выскакиваю из стеклянных дверей и сразу ныряю в короткий подземный переход, выход из которого — прямо напротив кафе. Московская «Шоколадница» была местом знаменитым. Причем, известность свою заработала задолго до моего рождения. Она работала аж с 1964 года, и мама иногда вспоминала, как ее туда приглашали многочисленные кавалеры, еще до свадьбы. Настоящий горячий шоколад, напиток заграничных аристократов, в то время попробовать можно было только там. Да и хороший кофе тоже, что-нибудь поизысканнее кисловатой «робусты» или редко попадающейся в магазинах «арабики». Останавливаюсь и смотрю через панорамные стекла внутрь. Народ есть, и даже компании, но не так много, чтобы заработать демофобию [1]. Ладно, к черту! От того, что я буду тут стоять, ничего не изменится. И я вхожу. Это сейчас стало привычным, и почти никто не обращает внимания на ароматы, когда заходит в одну из сотен кофеен с одинаковым логотипом на дверях — будь то «Шоколадница», «Кофе-хауз» или «Старбакс». А тогда этот воздух, насыщенный запахами свежесмолотого кофе, корицы, выпечки, ликера и — конечно же! — шоколада, бил прямо в мозг и заставлял человека замереть сразу же у входной двери, словно даже просто попасть в это волшебное царство было чудом. У меня и сейчас он ассоциируется с чем-то если не сказочным, но обязательно приятным… и немножко праздничным. На самом деле, я увидел их сразу. Не знаю, был ли то пресловутый «рыбак — рыбака» или просто мое ухо выловило в ровном гуле голосов чье-то типичное словечко, запомнившееся по чату, но почему-то сомнений не было. Пятеро, нет, шестеро парней, сидевших за двумя сдвинутыми столиками в углу слева от входа — это были они. На столе уже стояли пустые тарелочки из-под каких-то десертов и несколько чашек с кофе. А еще пару секунд спустя я заметил и ярко-оранжевую сумку, гордо возлежавшую на пустом стуле, который лучше всего было видно от двери. Но и меня поймали влет. Парень, похоже, самый старший в компании, сидевший лицом к двери, пару секунд смотрел мне в лицо, а потом приветственно махнул рукой: давай сюда. И когда я подошел, кивнул и сказал: — Ну вот, полный сбор. Ты ведь Макс? Кидай мне этот оранжевый кошмар и садись… Стул тебе забронировали. Я кивнул: — Ага, Макс… — и кивнул сразу всем, — привет! Порог восприимчивости к чужакам у каждого свой. Это не секрет. Кто-то сразу чувствует себя везде как дома, а кто-то и дома — при наличии посторонних — зажимается, как в гостях. Особой застенчивостью я никогда не страдал. Но и не сказать, чтобы без проблем вливался в любой коллектив. Поэтому предвидел некоторую взаимную — и вполне естественную — друг к другу притирку. Да и то при условии, что я не сбегу от них после первой же встречи. Реал — не чат. Но вышло все — как всегда у меня — по-третьему… Позвавший меня парень оказался Ильей. По виду совсем немного за тридцать, ничем особо не приметный, разве что большей, чем у других серьезностью и… постоянно встрепанными темными кудрями. Причем-то были не какие-нибудь там вам художественные локоны, а настоящие кудри, эдакий переход от европейской волны к африканским крутым колечкам. Илья их не любил и всегда старался расчесать, чтобы лежали ровнее. Но одно движение руки, пара капель дождя или порыв ветра — и все летело к черту. Поэтому стригся он всегда коротко, чтобы не превращаться в пуделя. Когда я приземляюсь на стул, Илья улыбается: — Давай перезнакомлю по-быстрому. Сначала имя, потом чатовский ник, ага? Я молча киваю. — Это Серега, Мирмур. Сухопарый Серега, нежно-кареглазый и с классным рокерским хаером, протягивает мне руку: — Салют. Я с Илюхой. О как! А с другой стороны, и правильно, чтобы без недоразумений потом… — Это Димычи, большой и маленький… Большой в чате — Джером. Маленький — Ра. Ни фига себе, заява! Два Димы… Тоже вместе? Жму обоим руки. Кстати, судя по тому, как Большой смотрит на Маленького — точно, тоже пара. Большой Дима выглядит стеснительным, Маленький — наоборот, довольно нахальным, во всяком случае, совершенно в себе уверенным. — А это Кот… — Илюх! — возмущается молоденький парень со светло-русыми взъерошенными волосами. — Прости, Костя. Ну Кот — проще… Ник — Серый дождь. Опять протягиваю руку. У Кота-Кости странное лицо, окраской он совсем светлый, волосы, кожа и глаза, светлые… серые… но совсем не похожие на твои. Прозрачные, безмятежные и любопытные… Но судя по разрезу этих глаз и крутизне скул, где-то у него в предках хорошо потопталась татарва. Интересное вышло сочетание. И еще у него тонкокостная рука с длиннющими пальцами, на вид просто как фарфоровая. А жмет, кстати, сильно, не показушно, а просто жестко, значит, не такой уж ты хрупкий, да, Дождик? — Ну и на десерт… Это Семен, ник — Лест. Я поворачиваю голову на соседа, сидящего слева, раньше рассмотреть не успел, он сидит чуть дальше от стола, чем я, и выходит, что немного у меня за плечом… Вы когда-нибудь получали тычок под дых? Не удар, от которого искры из глаз, дикая боль и обрушение вселенной, а обычный, но меткий тычок, отзывающийся невнятным, непроизвольно срывающимся с губ звуком? Мы смотрим друг на друга и молчим, как два идиота. Вот, честное слово, кого я меньше всего ожидал увидеть здесь, так это бывшего сокурсника с параллельного потока… Черт его знает, как я влился бы в этот странный коллектив, но из-за Семы-Леста офигеваю настолько, что мне становится совершенно не до смущения. Впрочем, офигели все. И минут через десять уже ржут. — Чокнуться… — Димыч Маленький снимает стильные очки в тончайшей оправе и трет переносицу. — Чо, серьезно? Однокурсники?! Ну охренеть! Большой Димыч улыбается молча, Мирмур скалится в открытую, привалившись к Илье плечом: — Лест, а кто свистел, что ну у вас там точняк никогошеньки не было, уж ты-то бы пидора просек! Семен с некоторой злостью косит на меня глазом, всегда был самолюбив до крайности и насмешек не терпел, а здесь куда деваться?! — и тянет: — Ну-у-у… Макс у нас был — образец конспирации… Рихард Зорге… мать его… Кот-Костя тоже смеется, но смотрит не на «виновника» торжества, а это, несомненно, Семен, а на меня. И я думаю, что у него приятный смех и странная полудетская манера — прищипывать кончиками пальцев нижнюю губу. — Кто придумал меня вытащить? Илья? — Не-а, — Костя мотает головой, — это Мирмур предложил. Неловкость первого момента знакомства растворилась, как сахар в горячей воде. Уж больно все вышло… классически-комедийно. Правда, очень скоро Семен залпом допил кофе и поднялся, прощаясь. Руку мне протянул, но лицо было замкнутым. И мы остались вшестером. Меня это не сильно заботило. Насколько я помнил Сему по институту, он терпеть не мог попадать в нелепые ситуации. Но не тупил и не бычился, просто некоторое время злился, а если не напоминать, то быстро отходил. Так что ничего, помиримся, хоть и не ссорились. Как только Лест уходит, Костя пересаживается на его стул, ближе ко мне. И когда оба Димы отправляются за добавкой кофе к стойке, спрашиваю его тихонько: — Я правильно понял, Димычи — тоже вдвоем? — Ага, — кивает он. — Это мы с Лестом бесхозные… Мирмур отрывается от какого-то обсуждения с Илюхой и дергает плечом: — Кот, это называется «в поиске», учишь тебя, учишь… — Иди на фиг! — беззлобно парирует Костя, — и вообще, я не с тобой говорю… — Это я вижу, — кивает тот со странной миной — смесью веселья и притворного огорчения. Смотрю на Илью. Мне тут с первого же захода, кроме Семена, светит еще и дележка территории? Нет, слава богу. У Ильи лицо совершенно спокойное. Серегу своего ревновать он, кажется, не настроен. Правда, внимательный взгляд скользит с меня на Кота и обратно… но когда Димычи приносят поднос на всех, беседа и взгляды снова становятся общими. Оказывается, общение в чате — неплохая подготовка почвы. Как ни странно, но нам есть, о чем говорить. Мы сидим еще почти два часа, и под конец чувствую, что кофе скоро польется у меня из ушей, а сердце, непривычное к такому количеству кофеина, начинает частить. Вздыхаю и лезу в карман за деньгами. — Ребята, мне пора, пожалуй… Сколько за банкет? Маленький Димыч что-то быстро прикидывает и вынимает у меня из руки пару купюр: — Этого хватит. — Ну чо, — Мирмур наклоняется через столик поближе, — не страшно было? А то, небось, наслушался сказок… Улыбаюсь: — Было дело… — Придешь еще? — это Илья. — Позовете — приду. Поднимаюсь и жму всем руки еще раз. — Приятно было познакомиться. А вы когда-где собираетесь обычно? — Мы с тобой перетрем… в привате, окей? — подмигивает Илья. — Окей. Последнему протягиваю руку Косте. — Пока, Дождик… Сам не знаю, почему называю его так. Он вскидывает голову и смотрит в глаза, не отпуская моей ладони. — Пока… Макс… Завтра будешь в чате? — Буду. Ночью, как обычно. И вижу, как он улыбается, нежно — и кажется, что только мне. [1] Демофобия — боязнь толпы, большого скопления людей.