Было - не было. Часть вторая

Свет на кухне погашен, жратву, выпивку и вилки-тарелки уже перетащили в гостиную. А чтобы прихватить пакет сока, мне иллюминация не нужна. Слева от двери стоит холодильник, а за ним невысокая скамеечка. Их дед сделал несколько штук сразу, почти все отправились на дачу, а одна осталась дома. Получилось отличное место для сумок с продуктами, которые притаскиваются на кухню. Не на стол же все вываливать с ходу, так и повелось. Поэтому соки и торт «Сказка» к чаю, которые притащила наша компания, совершенно естественно приземлились именно там. Я увлеченно шарю рукой в сумке, болонья шелестит, и поэтому крепкий захват поперек груди оказывается неожиданностью. — Бля… Костя хмыкает: — Испугался? Шутливо на него цыкаю, распустился, мол. Но ему пофиг на эти цыки, он плотно прижимается ко мне со спины, прикладываясь губами точно к выступающему седьмому позвонку в основании шеи, а пахом притираясь к моей заднице… Он даже не целует, просто влажно и тепло дышит, медленно пробираясь руками под футболку, знает уже, паршивец, что стоит прихватить меня за соски — и я плыву от возбуждения… — Кот… — М-м? — опять выдыхает в шею. У меня на предплечьях уже все волоски дыбом. — Кот, перестань… — Еще чего, — шепчет он, добираясь таки пальцами до вмиг сжавшихся ареол. К черту все… такой кайф… Закрываю глаза, мелко подрагивая и чувствуя, как в паху нарастает жар. Бедра уже тоже дрожат, и дышим мы оба коротко и часто, потому что и его забирает, когда я закидываю голову и непроизвольно имитирую толчки… И еле сдерживаю разочарованный стон, когда Кот все-таки разжимает пальцы… Но он тут же тянет, разворачивает меня к себе лицом и лижет губы, целоваться любит — с ума сойти! Закидывает руки мне на шею, язык мой сосет как конфету, тихо поскуливает, когда я тискаю его зад… Хочется завалить его прямо здесь, на кухонном столе… Но стол не выдержит точно, и трахаться, пока в соседней комнате парни ждут… Это мое озарение на удивление точно совпадает, видимо, с закончившимся Мирмуровым терпением. Потому что мысль «нас ждут» сопровождается его громогласным возмущенным возгласом: — Блядь! Мы сок ждем, чтобы выпить, а они тут лижутся, как два недоебанных школьника! Я теперь уже откровенно толкаюсь пахом Коту в пах и сдавлено рычу… Он в ответ стонет… — Зря ты про недоеб, Серега, — серьезно заявляет возникший рядом на пороге кухни младший Димыч. — Счас будут устранять… — Ну, — философически замечает третий, Илюхин, голос, — Максу не привыкать при всех-то… Твою ж мать! Они все решили сюда собраться? — И Кота нашего совратил, ты глянь… — о-о-о-о, вот и старший Димыч. И тут я не выдерживаю. Отрываюсь от Костиных губ и, чуть задыхаясь, рявкаю: — Мужики, ну будьте людьми, пять минут! Под дружеское ржание дверной проем пустеет. Кот, тяжело дыша, смотрит пьяными от желания глазами. Нет, сейчас мы, конечно, не продолжим. Но скоро под чай пульку закроем, и все потянутся по домам… Я уже открываю рот, чтобы спросить, когда Костя цепляет и тянет мои отросшие волосы, а потом спрашивает первый: — Макс… Я останусь сегодня, можно? *** Что лучше, быть честным или храбрым? Вопрос риторический, из разряда «быть здоровым и богатым». А я ведь всерьез размышляю, шагая на встречу с Ильей. Честно — это отшить Кота подальше. Храбро — это рассказать Илюхе, почему. Храбро ли? А честно ли? Мы встречаемся с ним на Пушке. — Приземляемся сразу? — он после работы, и видно, что уставший. — Как скажешь. — Слушай, Макс, давай чуток пройдемся, а? Весь день сиднем, у меня так ноги скоро атрофируются… Мне все равно, куда идти, и мы бредем по бывшей Горького, а теперь уже Тверской, в сторону центра, к Кремлю. Я боялся. Что не смогу начать рассказ, что Илья меня не поймет, что я буду выглядеть полным придурком… Но оказалось, что моя привычка впадать в полутранс при долгой ходьбе никуда не делась. И повесть о нашей с тобой любви не так уж длинна. И Илюха слушает молча, не подгоняя и не шарахаясь. Я говорю — и вспоминаю сам. Сколько лет прошло с тех пор, как я вышел на улицу из нашей с тобой квартиры и надрался с хлам? Сколько раз я видел тебя после этого? Сколько лет должно пройти, чтобы я подпустил к себе кого-то еще? Почему, твою мать, мне до сих пор страшно и больно?! Больно самому, страшно за тех, кто окажется рядом… Илья притормаживает, докуривает сигарету, швыряет бычок в урну и кивает на небольшую грязноватую стеклянную дверь кафешки: — Давай здесь посидим? Я киваю. Кофе тут паршивый, но мы берем и садимся за столик в самом углу, подальше от всех. — Знаешь, Макс… — Илья отпивает из чашки и морщится, — поганое варево… Ты меня прости, конечно, я бы честно сказал, что твоя история — это про двух мудаков. Причем один другого краше. Тоже отпиваю кофе и молча соглашаюсь — дрянь ужасная. — Ну и скажи… — Сказал бы, если бы сам в свое время не чудил… Да по ходу, кто из наших не чудил-то? Нету среди нас, Макс, прЫнцев, все дурные, все одним местом думаем… ну… некоторые двумя… но ни одно из них головой-то не является… Он вздыхает, глядя в большое ростовое окно-витрину. — Я только одного пока не понял, чего ты боишься? Было, что было. Но ты ведь ни с кем с тех пор надолго не мутил, как я понял. Трахнулись — разбежались — все дела, да? — Да. — Почему? Молчу. Не сказать, чтоб я все время думал об этом, но факт — уже не первый год, а я один. Потом тоже вздыхаю. — Боюсь. — Чего? Прикрываю глаза. И говорю, скорее размышляя вслух, так и не открывая век: — Что Ник вернется и из ревности что-нибудь сделает… совсем безумное… — Уверен, что он тебя до сих пор так прям хочет, что что-то делать будет? Где он тогда шляется столько лет? Слушай, Макс, а может, ему в кайф — тебя напугал так, что ты бобылем сидишь и сидишь, а сам развлекается на полную? Не думал? Качаю головой: — Ну… может, у меня мания величия, конечно… Но как-то не в его духе… — Тебе виднее, конечно. Но это уж тогда пусть Кот решает, рискнет он рядом с таким взрывоопасным предметом, как ты, находиться или нет. Расскажи ему. — Расскажу… но я еще другого боюсь… — Ну? — Илюха тянет к себе стеклянную пустую, но замурзанную пепельницу и прикуривает. Лезу в карман, достаю сигарету и тоже затягиваюсь. — Понимаешь… — чувствую, как по щекам ползут красные пятна. — Если он вернется и позовет… я ведь пойду… На этот раз он молчит долго. Потом поджимает губы, приподнимает брови и резюмирует: — Тогда у тебя два варианта, Макс. Либо сиди и жди, когда тебя позовут. Либо живи, а там как уж повернется. — Илюх… Он меня предал. А если я к нему поползу, то сам предам… если рядом со мной кто-то будет… Он упирается локтями в стол и наклоняется близко-близко, так что я вижу несколько крошечных родинок у него над левой бровью: — Кот не дурее тебя. А то и поумнее будет. Раз ты такой подкаблучник, то пусть они за тебя решают. Меня передергивает, но я молчу. Я с ним согласен. — Только не ври ему, — добавляет Илья. Смотрю ему в глаза: — Презираешь теперь? — А? — он кажется такого вопроса совсем не ожидал. — Кого? — Меня. Илья смеется: — Дурень ты все-таки… За что? — Бесхребетник… Он пожимает плечами: — Не самый большой грех, если подумать… Ты хоть честный… *** Я рассказываю Коту обо всем на следующий же день. Вызваниваю на свиданку, усаживаю в «блатном» Герином кафе, где мне тоже уже наливают не бурду, а нормальный кофе, и рассказываю. О тебе и о себе. О нас, и о том, как «нас» не стало. О том, чего я боюсь. И фигею, когда слышу: — Макс, я сам за себя в ответе. К черту твоего Ника, я тебя хочу. Что будет, то и будет. Проводит пальцем мне по носу, от морщинки между бровями до самого кончика, и улыбается… Традиционные обнимания-братания в прихожей — часть ритуала. Кто-то вспоминает, что в комнате оставил очки или зажигалку. и протискивается назад по узкому коридору, кто-то матерится, пытаясь утолкать взятые у меня на почитать книги в сумку, чтобы не тащить пакет, кто-то ищет, куда задевался шарф… Наконец, все с шумом вываливаются на площадку, упихиваются в лифт и отбывают. Я закрываю дверь на ключ и смотрю на Кота. Он стоит, прислонившись к висящему на вешалке пальто, поглаживая длиннющими пальцами его ворот. — Тобой пахнет… — Ну, оно мое… наверное, поэтому… — Почему ты в нем редко ходишь? Я тебя все время в куртке видел… — На работу покупал, для солидности. Кот внимательно оглядывает сначала меня, потом пальто. — Надень в следующий раз, а? Я улыбаюсь, дергая плечом: — Ладно, если хочешь… Он довольно щурится, ну чистый кот, правда! — и зовет: — Пойдем, помогу убрать… А что там убирать? Шестеро мужских особей после себя оставляют шесть тарелок, шесть вилок и шесть чашек, проверено. Все это соскрести со стола, перетащить на кухню и помыть, вот и вся уборка. Ну еще сковородка из-под жареной картошки. Поэтому я отправляю Кота за комп поиграться, мне легче и быстрее управиться самому, а он уже глазом косил на мерцающий экран. Привычно быстро перемываю посуду, расставляя все на сушилке. Остатки продуктов — в холодильник, тряпкой еще раз пройтись по столу, и здесь, и в комнате, вот и все… Кот увлеченно тыкает клавиатуру. Включил стоящий у изголовья старенький торшер с желто-зеленым абажуром в стиле 60-х, верхний свет погасил, залез на стул, подогнув под себя одну ногу, и с кем-то треплется. Так увлекся, что взгляда не чувствует. Да и с чего бы… Тихонько прохожу к шкафу, достаю чистое постельное белье и начинаю раскладывать диван. А застелив, так же тихонько зову: — Дождик… Он мгновенно поворачивается от экрана: — Что? — Ты первый в ванну или я? Он кидает взгляд на диван с двумя подушками и одним большим одеялом и коротко облизывает губы: — Можно я? Подхватывает протянутое махровое полотенце и на секунду тормозит около меня, но проскальзывает мимо молча… Сажусь за комп, ну точно, в чате висел… и ник переделал, поросенок… Серый дождь ночует у Maximus`a… вот ведь… бля… Смеюсь, потому что в общем окне уже кипят страсти и выяснения. Преобладающая идея: какого хрена еще в чате, если у него ночуешь? А Кот, оказывается, меня видел и всем озвучивал, как я простыню из шкафа вытаскиваю, как подушку в наволочку запихиваю и как одеяло расправляю, одно на двоих… Двигаю к себе клаву и от его имени набираю: ≫>Всем пока, мы спать)) И закрываю окно, не дожидаясь ответов. Нафиг-нафиг… Ну, Котяра! Выныриваю на балкон, покурить. Идиотская затея, все равно курить еще буду, и уж голяком выскакивать на улицу точно не стану, но привычка… В холодном воздухе дым горчит сильнее и, кажется, сильнее пахнет. Я смотрю, как сизые ленточки уплывают в темноту, и дергаюсь от стука изнутри по стеклу балконной двери. Кот чуть приотворяет ее и шипит: — Сдурел, холод такой! — Сам сдурел, — я мгновенно вталкиваю его обратно в комнату. — Ты ж из душа только что! Ангины захотел?! Влетаем в комнату вместе, почти в обнимку, я наощупь, за спиной, запираю балконную ручку… И понимаю, что Кот халат накинуть не догадался… А может, думал, что просто до постели в полотенце доберется, а там одеяло, и зафигом тогда тот халат… А может, вообще не думал… как я сейчас… Полотенце он уронил, так и стоит, голышом, весь длиннокостный, с незагорелой светлой кожей… и уже полувставшим членом… Сам шагает ко мне и прижимается тесно-тесно, мои руки скользят привычно — уже привычно — его обнять, но первый раз вот так, по голой нежной коже… черт, у него мурашки по всей спине… да и ниже тоже… и лицо так близко, что я вижу, как дрожат губы… Шепчет: — Ма-а-а-кс… — Мне в ванну… — Не пущу никуда, я тебя хочу, прямо счас… Пятится к дивану, а сильные пальцы гнут мне шею — ближе, еще ближе, мы так и падаем вместе: он от подсечки диванным краем под колени, я — следом и на него, пойманный замком за шею… Кот стонет, извивается подо мной прижатой змеей, подставляется под пальцы и губы, трется всем телом о мое, тянется за поцелуями, и я дурею от странной смеси нежности и похоти… С ним хочется нежно. Гладить кончиками пальцев, еле касаясь, а потом провести второй раз — и почувствовать марш мурашек… Скользить по его груди и животу языком, добраться до члена и долго, мягко лизать выступившие венки… Широко развести его ноги, капнуть на пальцы смазку и осторожно толкнуться, одним, потом двумя, оглаживать изнутри, оглаживать и тянуть, и чувствовать, как расслабляется, поддается такое тугое сначала кольцо мышц… Дождаться очередного стона, со свистом втянутого сквозь сжатые зубы воздуха, и просящего, настойчивого до одури: «Ма-а-акс… че-о-орт… ну, Ма-а-а-акс…»… Подкинуть его повыше бедрами себе на бедра, прижаться головкой ко входу и медленно вдавиться, чувствуя, как сразу и скользко, и туго… как его выгибает от этого размеренного напора… как выгибает меня самого от его долгого и длинного: «Ка-а-а-айф…»… А потом обоих начинает тянуть мучительная лихорадочная дрожь. И тогда с ним хочется жестко. Сначала мелкими, короткими толчками, меняя угол, разгоняясь, нащупывая «точку невозврата»… Упереться руками по обе стороны от его головы и толкать, толкать, пока он не всхлипнет, закидывая голову и закрыв глаза, и тогда насадить на себя под корень… Пришпилить как бабочку, пахом в пах, быстрее, жестче, глубже, наружу — почти до конца, внутрь до упора… Долбить до звонких шлепков яйцами по коже, впиваться до засосов в шею, и трахать до вспышек перед глазами, до судорог по ногам, до пронзительного вскрика, пойманного с губ… и кончить в жарких тисках, хрипя, уткнувшись лбом в мокрое от пота плечо… Лежим, тесно прижавшись и дыша почти уже ровно. Шепчу тихонько: — Кот… Покурю? Он фыркает: — Кончил, закурил? — Предлагаешь не кончать? Или не курить? Кот лениво тянет на нас одеяло. — Кури, что с тобой делать… Он засыпает еще до того, как я приканчиваю сигарету. Гашу бычок в пепельнице, смотрю в его безмятежное расслабленное лицо и раскуриваю вторую…