Было - не было. Часть вторая

Зима в Москве — это отдельная песня. Меня всегда развлекали снегоуборочные монстры, расчищавшие дороги и сваливающие бурую мешанину, полную реагентов и песка, на тротуары. Ну да, колеса дороже стоят, чем ноги, чего уж там! Город полыхает праздничными гирляндами. Яркий, слегка похожий на солнечный, желтый свет фонарей заливает улицы и поднимается, как вода в половодье, все выше, по окнам, под крыши и упирается в небо, цвет которого угадать в этих отблесках невозможно. Перед Новым годом центр становится похож на разворошенный муравейник. В последние же часы перед боем курантов — на тонущий «Титаник». Это меня тоже всегда смешило: как будто с последним ударом часов все тачки превратятся в тыквы, ну и далее по тексту… На этот Новый год мы собираемся у Илюхи. Ловлю Кота на одной из пересадочных станций, и мы втискиваемся в вагон, полный народу. И только втолкнувшись, понимаю, что в очередной раз попал… Этот сексуальный террорист, прижавшийся спиной к моей груди, успел завести назад одну руку, уложив ладонь точно мне в промежность. Бля-я-я-дь… Я ни черта не могу сделать, во-первых, в этой тесноте никак не развернешься, а во-вторых, у меня заняты руки! Мы ж к Илюхе не просто так едем, готовку заранее распределили, а я сам вызвался сделать пирогов, и теперь у меня кастрюля с этими самыми пирогами в большом пакете в правой, а моя сумка-рюкзак в левой. И Костина ладонь прямо на члене. Пиздец! Поезд дергается, трогаясь с места, и я невольно толкаюсь в его руку… а он крепко сжимает пальцы… чер-р-р-р-т… Нагибаюсь прямо к его уху и яростно шепчу: — Прекрати! С ума сошел?! И чувствую грудью, как его спина вздрагивает от короткого ехидного смешка. Кот слегка поворачивает голову и невинно — зар-р-раза такая! — «удивляется»: — У тебя ж руки заняты? Ну дак я тебя держу… Чтоб не упал… Упадет тут, как же! Оно там не падает, оно там так стоит, что у меня колени дрожат! — Сволочь мелкая… Это я от бессилия. Все равно ведь сделает, что захочет. А хочет он меня изводить. Нет, честно, меня самого заводят эти прилюдные прелюдии, которые Кот умудряется провернуть так, что никто не замечает. Или замечает? Во всяком случае, мы еще ни разу не налетели, хотя опасно часто подходим к самой кромке вполне возможного «вот-вот — и…». Но сейчас — это просто какое-то безумие. «Осторожно, двери закрываются!» — и меня толкает в его безжалостные пальцы. Темный туннель, вагон, набирающий скорость, — и эта самая скорость, вдавливающая меня в ритмично сжимающуюся ладонь. «Станция…» — и меня, чуть не подвывающего, слегка оттаскивает от его руки… чтобы через полминуты снова толкнуть обратно. Ехать нам шесть остановок. На третьей я чувствую, что сейчас затрясусь крупной дрожью, и тыкаюсь Коту в ухо с жалобным, еле слышным стоном: — Хочешь… чтобы я как малолетка… в штаны обкончался?.. Он, сучонок, тоже трясется — от смеха! И я уже просто умоляюще скулю: — Ко-о-от… пощади… И благодарю судьбу за то, что мальчик он, в сущности, добрый, чувствуя, как его рука отпускает мой несчастный стояк, ползет чуть выше и цепляется за пояс джинсов. Мы идем от метро к Илюхиному дому, по щиколотку в том самом реактивном месиве, от которого ботинки потом скукоживаются, как от химического ожога — хотя почему «как»? — и смеемся. Кот вообще веселый парень, и настроение у него почти всегда хорошее. Не от дурости, нет. Это такой характер. Он умеет наслаждаться моментом: будь то неожиданно обрушившийся на голову ливень, под которым можно скинуть кроссовки и пробежаться босиком по лужам, или холодный декабрьский вечер, когда на город падают невесомые снежинки, которые можно поймать на рукав пальто, искрящиеся как самые настоящие бриллианты, или тесный вагон метро… Он радуется жизни. А я у него учусь. Пока не поздно. *** Красивое слово «эскапизм» мне доводилось слышать еще от деда. Правда, тогда он говорил о литературе и этом самом эскапизме как явлении литературном. Но, вынырнув на поверхность из многолетнего пережевывания собственных переживаний, — ну да, мудак и есть, Илюха сто раз прав, — я понимаю, что бегство от жизни теперь явление почти повсеместное. Каждый старается, как может. Потому что не хочет жить в мире, где трое суток обстреливают Первомайск… и все равно не могут уничтожить всех боевиков и спасти заложников. Где везде и всюду «виноват Чубайс». Где месяцами не платят зарплату. Где в то же время по стране колесит и отплясывает на сцене президент, которому бы страну спасать, а не собственный рейтинг перед выборами. Я как будто проснулся. Я правда родился и вырос здесь? Честно? Но с другой стороны, никто, никогда и ни для кого не был в силах остановить время или изменить ход истории. Я вглядывался в измученные, уставшие лица на улицах, в магазинах, на родительских собраниях, и понимал: политика почти для всех теперь — все равно что погода. Можно слушать или не слушать прогноз, можно взять зонт или оставить дома, можно радоваться или материться, — это все равно происходит и будет происходить дальше. Само по себе, вне зависимости от тебя. А жить надо, выпал ли на дворе снег или палит солнце. Вот и все. *** — Ты про какую-то новую работу говорил? — Илья быстро строгает оливье, ловко сбрасывая с доски в огромную миску картошку, морковку, сливая из банки зеленого горошка жидкость и высыпая его сверху, почти не глядя. Я киваю, выкладывая на две большие тарелки собственноручно изготовленные пирожки. — Ага. — Школы мало? — Мне в ВЦП [1] сдельную предложили. Илюха тоже кивает, не глядя, впрочем, на меня, строгание соленых огурцов — дело ответственное. — Хорошо… Дополнительный рупь карман не оттянет… — И язык забывать не хочу. Это все-таки не учебный курс, а если хоть на полгода забросить все нафиг, потом тупишь опять, и ни бе ни ме… — Ты тупишь? — удивляется влетевший в кухню Кот. — Когда? — На! — Илюха сует ему в руки миску и ложку. — Размешать и на стол! Я не могу удержаться от смешка, так сосредоточенно Костя принимается за выполнение задания. Он готовить не умеет, почти совсем. И страшно уважает тех, кто не боится плиты и знает, как из нее выбить не только яичницу и сгоревшую в угольки курицу. Да, меня он за это тоже уважает. — Так, — Илья вытирает руки о край повязанного на пояс фартука и застывает в размышлении. — Мясо ставить рано? Я пожимаю плечами. — Думаю, можно. Газ маленький сделай, как раз за час дойдет. — А открывать его когда? — А через часок и откроем, тогда пар выйдет, и корочка сверху будет. Кот, переведя опасливый взгляд с меня на Илюху и обратно, бочком выскакивает из кухни, унося салатницу на стол. Он как-то признался, что для него все кухонные разговоры ведутся на китайском… А мы ведь просто свинину в фольге запекаем. Сегодня можно не бояться, что кто-то начнет долбить в стену или позовет милицию из-за шума. Сегодня гуляют все. Когда музыка притихает у нас, слышно, как она грохочет у соседей, что слева, что справа. Старый год проводили, Новый встретили, все уже сыты, но до стадии перебора жрачки или алкоголя еще не дошли, впрочем, в компании вообще ни за кем особо пьянства не водится. Я опять зацепился языком с одним из гостей, приятелем Димычей, Владом. Он со своим мальчиком появляется редко, только на таких вот праздниках. Но мы каждый раз радостно зависаем поболтать. У нас какие-то удивительно схожие с ним взгляды на жизнь, несмотря на то, что все остальное разнится чуть ли не разительно, и внешность, и привычки, и манеры, — да вот поди ж ты… Мы опрокидываем еще по стопке и всерьез намерены продолжить, но тут ко мне почти прямо на колени приземляется Кот. — Извини, Влад, — милая улыбка ему и горячий шепот мне на ухо, — пошли потанцуем? Я тихо фыркаю: — Ты же знаешь, я не умею… — Все ты умеешь! — Медляк умею, — соглашаюсь я, — но там чего уметь… — Ну Ма-а-акс… Я вздыхаю: — Извини, Влад… Тот смеется. Его Тошка, ровесник Кота, с виду тихий скромник, в тусовке говорит редко и мало, на такой финт, как с разбегу на колени плюхнуться и оттащить от собеседника, он не способен. А вот Кот и за двоих может, меня сейчас уведет, плацдарм освободит… Договорились, что ли? — Иди, грех из-за ерунды ссориться! Кот тянет меня с дивана, но почему-то не на «танцпол», который устроили, отодвинув всю мебель от одного торца комнаты, а дальше в коридор. И не успеваю спросить, какого нафиг хрена, как он, не зажигая света, уже заталкивает меня в ванную и закрывает замок. — Ты чего? — Не-на-ви-жу, когда ты с Владом тусуешь! Я ловлю его лицо в ладони и легко целую в губы: — Малыш, ты чего, мы ж просто… — Ты с ним залипаешь, как будто вообще никого кругом больше нет! Кот злится… А мне и смешно, и приятно, и обидно сразу — глупый, вот уж точно из-за ерунды! — Мы — просто — разговариваем! — Со мной так никогда… Но я уже целую его, глубоко, взасос, чтобы никаких возражений больше… Но их и нет, возражений этих. Кот на ласку отзывчив настолько, что у меня каждый раз просто в голове мутится от его стонов. А сейчас не только от стонов… Кот тихонько хнычет, но стоит ослабить хватку, как он отрывается от моих губ и больно впивается в шею… Чувствую, как прямо под его ртом наливается серьезный синяк… Вот ведь черт… — Ревнивец, бля… Кот лижет засос, а руки уже расстегивают пуговицу и молнию на моих джинсах, он ползет вниз, вставая на колени и «защелкивая» ими в замок мои лодыжки… и одним движением вбирая мой член почти целиком… Выпускает, поднимает голову, заглядывая мне в глаза, и тихо шипит: — Да, бля… ревнивец… И снова засасывает по самые яйца, так что у меня закидывается голова, и похуй, что затылком об кафель — это больно… Кажется, я кричал… Я пытался сдержаться, но не смог, даже кусая себя за руку. Да, я шумный… Кот умывается над раковиной, а я смотрю на его лицо, отражающееся в зеркале, когда он выпрямляется. И говорю: — Твою мать… я тебя в таком виде отсюда не выпущу… Он смешливо фыркает: — Тебе-то чего, сразу понятно, кто кого в рот имел. Я на мгновение прикрываю глаза и представляю, что это не мы с ним, а… ну… Димычи… например, из ванной бы вышли, вот такие… И какие у меня были бы мысли при виде таких покрасневших, воспаленных губ… Блядь! И они при этом будут на Кота пялиться! Открываю глаза и вижу совершенно счастливую кошачью морду: — Ма-а-акс… Ты теперь ревнуешь, что ли? Медленно и шумно выдыхаю воздух из легких. Я, оказывается, вдохнуть-то вдохнул. А выдохнуть забыл… Кот смеется: — Ну окей, давай тут сидеть, пока у меня все не пройдет! Можем пока душик вместе принять… Я представляю его под душем и… прямо в мозг бьет короткий, но звонкий стук в дверь, из-за которой слышен веселый Илюхин голос: — Так, братва, кончайте там побыстрее, горячее готово! Мы утыкаемся друг в друга лбами и беззвучно ржем. Под утро в Илюхиной квартире нас остается четверо. Мирмур дрыхнет в комнате на разложенной хозяйской кровати. Я сижу на небольшом «гостевом» диване, стоящем под окном на кухне, Илья устроился напротив за столом. Все разошлись, и уже порядком как. Метро открыли, и я собирался разбудить Кота, заснувшего у меня на коленях, но Илюха тихонько махнул рукой: — Да не буди. Оставайтесь, ляжете тут вдвоем, поместитесь, проверено. Подушки и плед сейчас притащу. Протягиваю руку и наливаю две стопки водки. — С новым годом, Илюх? Он кивает: — С новым годом! Пьем «хором», и он уходит за подушками. Через четверть часа, переложив заворчавшего Кота, устроившись рядом и укрыв нас обоих пледом, я смотрю в окно. Красивый зимний рассвет. Я целую встрепанную светлую макушку и шепчу: — С новым годом, Дождик… [1] ВЦП — Всероссийский (до развала СССР — Всесоюзный) центр переводчиков.