Было - не было. Часть вторая

— Знаешь, Макс, ты все-таки гад. Тяжело вздыхаю, но не спорю. Мы с Ленкой троюродные, и она старше меня на три года. Лет до четырнадцати я в ее компании тусовал, меня ей в качестве постоянной нагрузки вручали — присматривать. Как я понимаю, пятнадцати-, шестнадцати-, а потом и семнадцатилетней сестрице было совсем не в кайф таскать за собой сопляка, к тому же такого любознательного и неугомонного, каким я был. Но она таскала, и даже чему-то меня учила, и заботилась по-своему. А я — гад, вырос и объявляюсь у нее в гостях раз в год по обещанию. Но на сей раз повод крутой: Ленка родила дочку. Не только что, конечно. Мама мне сразу сказала, что к младенцам, которых только из роддома привезли, нельзя в гости, иммунитет, бациллы, все такое. Поэтому я отзвонился, поздравил молодую маму и сказал, что жду, когда позовет. Вот она и позвала. — Какого, в конце концов, хрена? — Ленка отчитывает меня привычно, как того самого малолетку, даже не поворачиваясь лицом, занятая пеленанием моей племяшки. — Ты о чем именно? — уточняю я. — Я тебя последний раз видела еще до того, как залетела! Совесть есть? Я так нафиг забуду, как брат выглядит! На! И мне без перехода вручается плотный сверток-конверт радостного розового цвета. Смотрю в сосредоточенную, чуть морщащую нос мордашку и усмехаюсь: — Она на кого похожа будет? Глаза, вроде, не наши… Наши — это карие. Почти у всей моей родни карие глаза, разного оттенка, яркости и насыщенности, но светлоглазых буквально раз-два и обчелся. А вот у сестричкиного мужа глаза светло-голубые. Ленка заглядывает дочери в личико и смеется: — Макс, ну ты смешной! Они все почти со светлыми глазками рождаются, потом темнеть начнут… — Да? Ну и хорошо, значит, тоже кареглазкой будет. Как ты. — И как ты. И как мама, и твоя мама, и наших мам сестры… И как дядя Дима… И как… — Ну ладно, хватит уже! Сверток, словно недовольный пикировкой, ворочается у меня в руках, и я жуть до чего боюсь уронить эту мелочь… — Лен, чего ты мне ее вручила-то? Сестра быстро складывает какие-то тряпочки, перестилает детскую кроватку и оборачивается, вздернув брови, выщипанные в тонкие линии: — Привыкай! Я с тобой сидела? Сидела! А теперь мы с Колькой гулять будем, а ты племяшку нянчить! И весело хихикает над моей обалдевшей физиономией: — Ма-а-акс, да ну тебя! Неужели ты думаешь, я тебе ребенка доверю? Дылда глупая! Ну да, я всерьез представил, как буду нянчиться с младенцем… Получалось не очень… Хорошо, что малышка оказывается на редкость спокойной. Поела и засопела, идите, мама с дядей, свой чай пить, не нужны вы тут. Ленка осторожно дверь в комнату прикрывает и молча машет в сторону кухни. Я плюхаюсь на стул и пытаюсь вытянуть ноги. Когда-то получалось, сейчас места явно маловато. Сестричка ставит чайник на плиту, чашки на стол и присаживается напротив. Кухонька у них небольшая, с Ленкиного места запросто и до чайника дотянешься, и до холодильника, чего на ногах-то стоять? Жду, пока она нальет кипятка, и поднимаю чашку: — Вчокаемся, сестричка? За здоровья племяшки моей и мамы евойной? Она смеется: — Точно, ты маленький совсем так кричал, «вчокаемся-вчокаемся»! И добавляет без перехода: — А ты вчокался, что ли, братец? Сто лет тебя таким спокойным не видела. Ленка для меня загадка полная. Никогда ни о чем не спрашивала меня, но, сдается, больше многих других понимала. Как у нее получается? Пожимаю плечами: — Сестричка, я на эти темы не очень люблю… Ты знаешь… Она энергично кивает, размешивая сахар: — Знаю, знаю… Я просто все ждала, когда ж ты от Ника своего оттаешь… Вот тут меня дергает. — Что? — Что «что»? — Ленка поднимает на меня свои светло-карие очи, они у нее почти что цвета молодой лещины. — Я что-то новое сказала, тебе неизвестное? — Блядь… Извини… — Ничего-ничего! Не я, надеюсь, блядь? — Да ну тебя… нет, конечно! Ленк, кто еще знает? — Про твои пиздострадания по однокласснику? — Сестричка, — прошу я негромко, — не надо так… Но Ленку не собьешь, она у нас барышня прямая. — А как это еще называть? Из моих-то? Отец знает, еще когда ты после школы… он тогда сказал, что не удивился бы, спортивная среда, все такое… Я тихонько охуеваю. Во дает дядюшка мой! — А чего ты на меня так смотришь? Ну да, папа, ну и мама, конечно, они этот вопрос с твоей матерью как-то перетирали. — Охренеть у меня семейка… И до чего дотерли? — А не до чего. Лечить-учить тебя никто не собирался. Часть высокого собрания пришла к выводу, что перегоришь, я, кстати, чего-то сразу и сильно в этом сомневалась. А часть, что раз загорелся, то теперь уж чо… Медленно, не отрываясь, допиваю остывший чай. Двигаю чашку к ней поближе: — Плесни еще. Ленка наливает свежий и внимательно разглядывает мое лицо. — Удивительный ты тип, Макс. И умный же, вроде. Всех кругом за дураков считал? — Не думал, что всем так интересно… — ворчу я в ответ. — Ха! Чтобы бабам в семье неинтересно было, что да почему? Смешной у меня братец… Она треплет меня по волосам, а потом вздыхает. — Знаешь… Мне твой Ник, если честно, не нравился. Собственник он, прям на лбу написано. Но не думала, что ты с кем-то другим будешь. Ну… будем надеяться… Я не отвечаю, но почему-то внутри бежит неприятный холодок. *** Зимой людям свойственно впадать в некую спячку. Выражается она по-разному, но идея сводится к одному — дай посидеть спокойно. Поэтому неудивительно, что всю зиму мы так и кочуем из одной квартиры в другую, по треугольнику Илюхина — Димыча — моя, смешно, но даже тут «старшие» со своим жильем, а «малышня» еще нет… Так привычно и спокойно. Карты, немного выпивки, биатлон по телику… Правда, биатлон любим только мы с Илюхой, но нашего двойного авторитета хватает на пресечение мелких и злопыхательских трепыханий, типа: выключите уже эту дурь! Обычно на подобную фразу мы поворачиваемся с ним почти синхронно и, видимо, с таким выражением лиц, что воцаряется молчание. И мы — все вместе! — смотрим гонку. Но время идет, за зимой наступает весна, черт, из года в год, как ни крути… А с весной приходит желание повыть на луну, побегать по просыпающемуся лесу, нырнуть в холодную еще речку, что-нибудь учудить и изменить… И вот уже за слякотным мартом — дождливый и солнечный апрель, а за ним — теплый, почти жаркий май, последний звонок и каникулы… И у меня ведь тоже! — Можно было и поближе лужу найти, — ворчит младший Димыч. Кот тоже хмурый, не любят они рано вставать. А валяться до полудня и потом ехать смысла нет. Илюха, вон тоже, сонный, но только щурится на яркие солнечные лучи и цепляет на нос черные очки. Мирмур со старшим Димкой о чем-то увлеченно спорят, жаворонки, везет им. — Три совы, два жаворонка… А я, интересно, кто? Кот мрачно смотрит на меня из-под насупленных бровей: — А ты — птица дятел, ни жаворонкам, ни совам спать не даешь, ни вечером, ни утром… Все хихикают, и я тоже. Ну да… есть такое… Спать я ему вчера долго не давал… Ну разве я виноват, что мне, в принципе, без разницы, когда ложиться и подниматься? Дружно залезаем в автобус, устраиваясь плотной группой на задней площадке. — Нет, ну вот объясните мне, хоть кто-нибудь, почему надо переться на другой конец Москвы? — продолжает бухтеть мелкий Димыч. — Причем, всем… Хоть кому-то рядом было бы… Какая, нахер, разница, где загорать? А вода все равно еще холодная… Мы переглядываемся с Мирмуром, и Кот вдруг больно вцепляется пальцами мне в руку: — Сдурели? Вы сдурели? Оба? Илюх, они купаться надумали! — Да ладно тебе, — отмахивается Илья. — Фигня. Как прыгнут, так и выпрыгнут… Хуле хуи морозить, еще отвалятся… Я осторожно разгибаю Котовы пальцы и миролюбиво их глажу: — Да ладно тебе, ну плесканемся чуток… — Ага! А потом будешь с простудой валяться, как последний кретин, посреди-то лета! Моржи, мать твою! Мирмур покровительственно кладет руку ему на плечи: — Кот, не кипеши, если что, вытащу твоего Железного дровосека, я два года назад разряд на спасателя сдал. На что получает чувствительный, судя по скривившемуся лицу, тычок в бок: — С какого хера Макс — Железный дровосек-то? Еще кто кого вытаскивать будет… — Так, — заключает Илюха, — никто и никого, потому что никто тонуть не собирается. Хорош, ребятки, нам на следующей выходить. Почему надо было переться на другой конец Москвы и именно в Серебряный бор? Ну хотя бы потому, что тут есть не очень гласное деление территории. Поближе ко входу, где цивильно и причесано, обычные пляжные зоны, здесь, как правило, оседают мамочки с детишками. И идти недалеко, и все оборудовано, и вода здесь мелкая. Дальше несколько «спортивных» полян. С небольших мостков часто сигают подростки, хотя запрещено, естественно! — а чуть подальше от воды группами играют в волейбол. А вот за следующим перелеском — другая поляна. Конечно, тут никто на песочке сексом не занимается и конкурс французских поцелуев не устраивает. Так что, забреди сюда кто-то совсем не в теме, может, удивится, что мужиков куда больше, чем женщин, но так, с виду все пристойно. Раз все пристойно, спрашивается, зафигом переться в такую даль? Можно и правда, у ближайшего пруда поваляться… Но все равно очень многие едут именно сюда. Стайное чувство, что ли? Здесь вокруг свои. И всем спокойно. К слову сказать, наша «поляна» не последняя, еще дальше забурились нудисты. Но в ту часть пляжа и леса вообще мало кто, кроме них, заходит. Расстелить пару тонких байковых одеял — раз плюнуть. Как и устроиться на них практически попарно. Мелкий Димыч сразу укладывается чуть сбоку, обожает на солнце жариться, как и Мирмур. Кот раздумывает, стоя рядом и глядя на нас, уже улегшихся в почти патрицианских позах, словно прикидывает, к нам или к своим, в «лягушатник». Но потом устраивается рядом со мной. Судя по решительному выражению лица, купаться меня решил не пускать… — По маленькой? — Димыч кидает взгляд на меня, потом на Илюху. — Давай, двадцатку, как раз успеем, — киваю я. Илюха тоже кивает, молча. Кот фыркает: — Маньяки, как есть… А минут через пятнадцать уже полусонно сопит, подставив солнцу спину. Дотягиваюсь и шепчу ему на ухо: — Кот… сгоришь так, если заснешь. — Отвали… — Ко-о-от… — Блин… ну переверни меня минут через десять… — И маслица подсолнечного добавь… — ехидно шепчет Илюха. — Я все слышал! — бурчит Кот. Хотя спроси его, ни черта он не слышал, конечно… Но партию нам в тот день закончить не удалось. Мирмур, прогревшись как следует, легко поднимается и тормошит меня: — Ну чего, Макс, идем? — Тихо ты… Кота разбудишь! Мирмур пригибается и шепчет: — А чо, в гневе страшен? — Иди ты… Илья собирает колоду: — Что, правда в воду полезете? — Там градусов шестнадцать есть, ну, а чо? — дергает плечом Серега. — Главное, потом обсушиться и прогреться, и всех дел. Я поднимаюсь, разминая затекшие плечи: — Илюх, Кота перевернуть не забудь, правда ж, спину сожжет… — Ладно. Только вы там не увлекайтесь, моржи! Тебя в первую очередь касается, — это он тычет пальцем в Мирмура. Тот в ответ строит наивные глазки, и мы вдвоем направляемся по пологому спуску прямо к самой кромке воды. Надо сказать, что смельчаков, вроде нас, почти нету. Парочка реальных моржеватых мужиков как раз выходит, матерясь на холодную глину под ногами. Да еще какая-то парочка тусуется в воде, почти у самых огромных ив, растущих через реку, на другом берегу. — Ну? Как настрой? — Мирмур быстро растирает ноги, оно и правильно, с ходу в таком холоде может свести. Я зачерпываю несколько горстей мутноватой воды и плещу сначала себе на колени, а потом на грудь: — Нормально! — До середины и обратно? — Серега… — Чего? Труханул? — он медленно разминает шею, а потому не видит то, что я. Вернее, видит, но чуть позже. — Бля… — голос у него из насмешливого, с ядовитыми мальчишескими нотами становится низковатым. — Эти придурки, они вернуться не могут… И это правда. Та парочка у дальнего берега — подростки. Как туда доплыли, ясно, на слабо. Но теперь гребут обратно и даже мне видно, как неловко оба по очереди заваливаются под воду, судороги, наверное… Вот один приподнялся чуть выше над водой, оглянулся… Но уже почти середина, и им — что туда, что сюда — один хер, не доплыть. — Макс, я пошел! Ори, чтоб скорую вызвали! И Мирмур, забежав почти по пояс, ныряет, загребая мощным кролем. До наших метров двадцать, но я ору, как велено: — Илюха!!! Илюха, скорую вызывайте! Слышу далекий ответный вскрик и ныряю в воду следом. Потому что Серега хоть и спасатель, мать-его-перемать, но мальчишек там двое, а он один… Вода не мутно-коричневатая, как у берега, а темная, и обжигает, как льдом. Выныриваю, ища глазами Мирмура, и тоже гребу кролем, это быстрее всего. Остальное каким-то отрывками… Мирмур одного пацана успел уже выловить, и держал как положено — вытолкнув лицом и грудью наверх, а вот второго я не видел… не помню, сам догадался или Серега крикнул: «Ныряй!», и я нырнул, и слава богу, что этот малолеток еще пытался барахтаться, иначе на дно пошел бы камнем, а так я успел его разглядеть и схватить, кажется, за волосы, но плевать, главное, вытащить наружу… Вытащить и заорать, чтоб не дергался, а дал себя держать, все-таки что-то такое нам еще в команде объясняли, и не то чтобы я помнил хорошо, но вдолбили, видать, накрепко… раз у меня худо-бедно, но получилось, подставив плечо и ухватив под подмышки одной рукой, второй грести в сторону берега… на котором уже народ… надеюсь, врачей-то хоть кто вызвать догадался… этих мудаков мелких откачивать, если что… потому что дотащить я дотащу, а вот дыхалку рот в рот — это я не умею, и непрямой массаж сердца — тоже… А потом помню, как мы с Серегой стоим, как две ухайдоканные лошади, уперевшись ладонями в колени, по голень в воде, и пытаемся отдышаться, пока мальков волокут в несколько пар рук на берег к прибежавшим из местного медпункта врачам. И как режет в легких, потому что с отвычки я успел наглотаться воды. И как Кот подходит и кладет мне на плечо подрагивающую руку, и молча запускает тонкие острые ногти в кожу… *** [1] — Чумовые! Да не хочу я! Я, и правда, не хочу. Но, как говорится в одном очень хорошем старом фильме: «выпьем же за то, чтобы никто из нас, как бы высоко он не летал, никогда не отрывался бы от коллектива»! А коллектив требует отметить сегодняшний сумасшедший заплыв расслаблением в клубе. Будь Мирмур против, нас обоих бы послушали. Но Серега — за. Кот толкает меня головой в плечо: — Макс, ну там хоть можно спокойно оторваться и потанцевать! — И никто не будет орать, что тут два пидора обжимаются! — добавляет мелкий Димыч. — Или не два… — слегка меланхолично замечает старший, на что мелкий зло стреляет глазами, ох, что-то там было у них, не особо удачное с тройником, видать… — Ну или не обжимаются, — заканчивает Илья. — Ладно, Макс, поехали! Надоест, свалите, и все. А так, хошь — на танцполе покрутитесь, вон Кот извелся весь, а хошь — со мной, стариком, за столиком посидишь, водочки попьем за удачное спасение двух невинных душ… Конечно же, в итоге мы таки туда едем. Здесь я еще не был. Обычный фейс-контроль, музыка, погромыхивающая еще в предбаннике, вправо уходит длинная стойка, бармен, слегка пританцовывая под музыку с танцпола, вертит шейкер, и у стойки почти нет свободных мест. Но нам и не надо, нам столик, на шестерых, поближе к углу, чтобы постоянно не толкали проходящие в зал попрыгать или обратно за выпивкой. Илья ловит за рукав проходящего официанта и что-то шепчет в ухо, тот кивает и тянет его за собой, а мы тянемся за ними, как дети за дудочником… Хорошо, когда везде есть знакомые. Оказывается, с парнишкой в белой форменной рубашке Илюха знаком уже несколько лет, поэтому, несмотря на выходной день, столик нам нашелся, и выпивку принесли быстро, и сок, и даже какую-то немудрящую закуску. Я, на самом деле, не люблю такие места. Слишком громкая музыка, чтобы разговаривать. Слишком много народу, чтобы танцевать. Слишком много ищущих взглядов, и походя, словно ненароком, скользящих чужих рук. Слишком… Но три быстро опрокинутых стопки скоро примиряют меня с окружающей действительностью. Тем более, что Кота не на шутку заводит ритм и идея потанцевать со мной, и я даже сам не замечаю, как он вытаскивает меня чуть не в середину круга… Оказывается, в толпе, где все слышат и двигаются под одно и то же, я ни разу в жизни не танцевал. Здесь не надо думать, надо слушать и отпускать тело, оно само все поймает — и ритм, и движения, и темп… Один на двоих, если тебе повезло. Мне повезло. Говорят, что хорошие любовники и танцуют хорошо. Нам с Котом не надо подлаживаться. Мы танцуем рядом и вместе — даже почти не глядя друг на друга. Во вспышках зеркальных шаров и стробоскопов движения видятся будто рваными, а на самом деле, Кот то притирается ко мне вплотную, то чуть отстраняется, давая продышаться… По разогретым мышцам плещет жар, и этот жар так чертовски похож на любовный… что я дергаюсь всем телом, когда Костя вдруг резко подается ко мне спиной… Но тут же понимаю, что это не игры. Прямо перед нами какой-то высокий парень, слегка прихвативший Кота за пояс… Я не грубо, но уверенно скидываю его руку и, глядя прямо в глаза, предупреждающе качаю головой — нет. Парень чуть наклоняется к нам обоим: — Пара? — Да, — киваю я. — Извините, парни! — он улыбается и исчезает в толпе. Мы танцуем до конца песни, но настрой нам этот поганец сбил… Пробиваемся обратно к залу со стойкой, и в коридоре я вдруг чувствую, что, прежде чем усаживаться дальше пить, неважно, водку или сок, надо бы отлить. Нагибаюсь и спрашиваю прямо в ухо, все-таки тут еще чертовски громкая музыка: — Доберешься без приключений? — А ты куда? — Мне в Париж, по делу… срочно… Кот смеется: — Давай, топай… Может, тебя проводить? А то тут, знаешь, что в сортирах иногда творится… у-у-у-у… Я отвешиваю ему шутливый подзатыльник и поворачиваю в небольшой коридорчик, подсвеченный почему-то красным… Да, сортир в гей-клубе — это что-то особенного, как говорят в Одессе. Но все-таки кругом не маньяки, а если и маньяки, то в начальной стадии, поэтому выбираюсь я оттуда без потерь. Теперь надо сообразить, в какую сторону идти, чтобы попасть, куда нужно… Может, сюда? Я иду, чуть касаясь оштукатуренной стены, когда под пальцами вдруг оказывается плотная черная ткань, типа тех штор, которыми раньше закрывали экран в советских кинотеатрах, тяжелая, мягкая и какая-то душная… И не сразу соображаю, что меня хватают за руку и тянут за эту великанью занавеску. А когда вокруг остается только темнота, разбавленная очень тусклым, по-прежнему красноватым светом, дальними музыкальными басами и чьими-то негромкими, будто придушенными стонами, понимаю — это темная комната. Илюха говорил про нее — это для тех, кто до кровати добежать не успеет, или не захочет, для тех, кто хочет расслабиться и посидеть еще немного за столиком, и для тех, кто пришел в клуб только для того, чтобы здесь же по-быстрому и перепихнуться… Твою мать… ну Кот… И уже открываю рот, чтобы высказаться насчет того, что мог бы и до дома потерпеть, как меня накрывает волной раскаленного волчьего мускуса… и с одного вдоха у меня просто — без шуток — подкашиваются ноги… я знаю только одного человека с таким запахом… Жесткие руки вжимают мои плечи в стену, между ног словно и без усилий вталкивается колено, а в рот проскальзывает горячий мокрый язык… И ты дрожишь, так же, как и я, когда отрываешься от моих губ и тихо, но жарко выдыхаешь: — Привет, мальчик мой…