Было - не было. Часть вторая

Когда получаешь сильный удар в лицо, на какое-то мгновение мир застывает, наполняясь тонким звоном и мутным беловатым сиянием. Ни боли, ни страха, ни слабости, ни злости — только призрачный свет и такой же призрачный звон. Все потом. Вкус крови на разбитых губах, рвущая боль внутри черепа, слабость, которую мигом смывает из яростно напрягающихся мышц, — ты готов к драке. Но в первую секунду — только бессилие. Я толкаю тебя в грудь, не примеряясь, не целясь, на одном инстинкте — вырваться из ловушки, стены сзади и твоего тела, прижавшегося спереди, потому что еще пара секунд, и у меня кончится воздух… Странно, но черная мягкая ткань легко выпускает меня наружу, в темноватый коридор. Почему-то я был уверен, что сейчас напрочь застряну в складках. В легких клокочет, будто там вскипают остатки проглоченной утром речной воды. А ты проскальзываешь словно сквозь занавеску, твое дыхание тоже легким не назовешь, но это охотничий азарт, возбуждение и радость… Я почти никогда не ошибаюсь в твоих эмоциях. И почти всегда путаюсь в своих. — Ну что ты, мальчик мой, чего-то испугался? В слабом свете тебя можно хоть рассмотреть… Но я только и успеваю подумать, что ты почти не меняешься с годами. Больше не успеваю почти ничего. Потому что ты делаешь ко мне шаг. А я делаю шаг от тебя — назад. — О-о-о… — издевательски выгнутые брови и насмешка в голосе. — Догонялки? — Я с тобой не играю и не собираюсь. Твой шаг вперед. Мой — назад. — А по-моему, мы уже играем, Макс, нет? — теперь ты скалишься уже откровенно. — Ладно тебе! Так даже интереснее! — Что тебе нужно? Оглядываешь меня, будто цепляя взглядом каждую мелочь. Неторопливо, методично. Так странно — без труда подмечать любое изменение в позе, взгляде, жестах, выражении глаз… То, на что с другими людьми приходится тратить уйму сил, с тобой происходит будто само собой. Вот смотришь на мои руки — и чуть сжимаешь пальцы. Вот гладишь взглядом шею в расстегнутом вороте рубашки — и чуть втягиваешь воздух, словно считывая знакомый запах. Вот глядишь мне точно в пах — и по горлу коротко прокатывается кадык. А потом поднимаешь глаза, и в них нет ни злости, ни насмешки, ни даже похоти… только немного усталой тоски, мягкость и нежность. — Я так по тебе скучал, мальчик мой… Крепко зажмуриваю веки, потому что резь в глазах в одну секунду становится невыносимой… не я один тебя читаю. Этой бритвой мы сотни раз резались на пару. И ты на моих нервах играл всегда куда виртуознее, чем я, прямолинейный придурок, — на твоих. — Макс? Я вздрагиваю и вижу, как у тебя коротко дергаются губы, на секунду приоткрывая оскал, и зло разгораются глаза, глядящие мне за спину. Кот. Ну конечно… То ли что-то почуял, то ли просто пошел посмотреть, что я там так долго… — Макс, все в порядке? Он подходит и встает справа, касаясь ладонью моего плеча. Оскал… он мне показался, да? Сейчас улыбаешься вполне приветливо, как и положено при встрече с незнакомым человеком, подошедшим к твоему другу… — Привет! — это Коту. А это мне: — Познакомишь? — Какого черта? У меня дежавю. Только странное такое, где все навыворот. Я сейчас грублю тебе так же, как когда-то ты грубил Марку… Ты чуть качаешь головой и протягиваешь Косте руку: — Я — Никита. Школьный друг Макса… Рад знакомству. А ты? Конечно. Ты тоже помнишь. Только вот Кот ничего этого не может помнить, потому что просто не знает. Но ему и не надо. Он вообще не настроен на игры. — Ты — тот самый Ник? Нет, не рад. — О… «Тот самый» — это лестно! — Это ни хуя не в лестном смысле. — Кот чуть сжимает мне плечо. — Все нормально? — Да, мальчик мой, — ты смотришь не на Костю, а мне в глаза, — скажи нам, с тобой все нормально? Вот так. Илюха был прав. Ни черта я тут не решаю. Они решают за меня. Только ты этого хочешь, а Кот — нет. И мой внутренний голос печально констатирует, что в таком раскладе ты один — сильнее нас обоих… Потому что на реверансы тратиться не станешь, а просто вцепишься в глотку, пока Костя будет давать мне шанс вырулить самому… Мне чертовски хочется взять Кота за руку, развернуться и уйти. Вот так просто, ничего не продолжая. Но я не успеваю. — Конечно, не в порядке… — теперь ты демонстративно не смотришь на меня. Вы вышли из игры. Теперь ты смотришь на Костю. И улыбаешься очень обаятельно. — Макс у нас такой… нерешительный… Ну ты знаешь. Кот морщится: — Всегда паясничаешь? — О, нет, конечно! Но мы же не ссоримся, правда? — Пока нет. — И отлично! — пожимаешь плечами. — Мы же просто оба хотим, чтобы Максу было лучше, да, Костя? — Я тебе не представлялся. — А ты разве не Костя? Кот молчит. Как ни ответь на такой вопрос, а все выйдет глупо. — Тогда в чем проблема? Ну, а раз цель у нас одна, осталось решить, с кем этому мальчику будет лучше, вот и все… Костины пальцы больно сжимают мою руку, вряд ли осознанно. — Он тебе не мальчик! Ты фыркаешь от смеха: — Ну не девочка же, правда? — Ник, прекрати… Но ты только легко машешь рукой: — Погоди, малыш… Дай мы разберемся. Кот отпускает мою руку и делает полшага вперед: — Да, давай разберемся! Я вижу проблеск радости в твоих глазах. Блядь… Да, ты хотел его втянуть в этот идиотский спор, чертов манипулятор, и, — ну разумеется! — у тебя снова получилось… — С чего ты вообще взял, что он хочет быть с тобой? — вот теперь Кот злится, и ни черта хорошего в этом нет. — Отличный вопрос, парень! А почему ты решил, что нет? — Как-то обходился без тебя столько лет, и ничего! Ты чуть подаешься вперед, напряженный, но будто светящийся азартом: — Ни-че-го… Какое правильное слово, Костя! А знаешь, почему столько лет — и ничего? Да потому что Макс, если задается целью, просто феноменально умеет скрывать собственные потребности. — Какие еще потребности? — О… — ты как будто осекаешься, хотя эта реплика тебе, я вижу, — точная подача прямо в руку. Эта усмешка бьет меня как током. Я тяну Костю за рукав: — Кот, пошли… Нахер все… Но поздно, ты уже его зацепил. — Какие потребности? — ты словно задумываешься на мгновение. — Как бы тебе объяснить, Костя… Прости за такие интимные подробности, честное слово, не из чистого любопытства… Ты когда-нибудь его трахал? — Что?.. Твое какое дело?! — Значит, не трахал… иначе бы не спросил, какое мне дело… Ты же с ним довольно давно, неужели так и не просек, что моему мальчику нужно? Ему нужно, чтоб его нагибали, и не для поиграть, а как следует, всерьез! Меня хватает только на то, чтобы почти бессильно выдохнуть: — С-с-с-сука… Но ты говоришь не со мной, только короткий, как вспышка взгляд — потом, с тобой — все потом! — Вот поэтому и ни-че-го, Костя, вот именно поэтому! Ты спроси нашего Макса, почему он себе за столько лет дома не нашел? Плохо искал? А может, и не искал, а меня ждал обратно? Мне кажется, что сейчас между нами троими заискрит так, что что-нибудь вспыхнет… потому что всех трясет мелкой дрожью: тебя от адреналина, Кота от ярости, меня от бешенства… В твоих глазах — ебанный ты в рот! — снова те самые молнии в грозовых тучах, и у меня снова перехватывает дыхание, и сердце делает кувырок в груди, хотя бог видит, я бы сейчас содрал с себя шкуру, если бы это помогло драной моей шкуре все забыть и не отзываться ни на твой голос, ни на твое тепло, ни на блядские глаза… Я хватаю Кота за руку и тяну прочь, но твои слова догоняют нас: — Хочешь честно, Костя? Я рад, что ты его поиметь не успел… Я, конечно, и так его себе верну, но было бы сложнее… Кот рвется обратно, но я хватаю его за плечи… — Не надо… — Макс тебе что, игрушка? Захотел взял, захотел выбросил, захотел — обратно подобрал?! Он — живой человек, и сам решит… С кем захочет, с тем и будет! — Конечно! — ты смеешься, весело, почти радостно. — Конечно, он сам решит, вот увидишь! И непременно сам тебе обо всем скажет, обещаю! Когда мы подходим к столику, Илюха поднимает голову и чуть меняется в лице: — Что? Я молчу сажусь, нашариваю на столе стопку и выпиваю водку как воду. Кот стоит рядом, бледный, с ярко горящими скулами и плотно сжатыми губами. — Так, парни, в чем дело, говорю? Старший Димыч тоже смотрит, молча, но серьезно. Где Мирмур и младший Дим, не знаю, но мне и не до того. Кот медленно облизывает губы: — Бывший его нарисовался. Илья сквозь зубы матерится. — Подрались, что ли? Кот мотает головой: — Поговорили… Я аккуратно ставлю стопку обратно на стол и двигаю подальше от края: — Лучше б подрались… От водки эффекта ноль. Я поднимаю глаза на Костю: — Я домой. Он трогает пальцем мою скулу: — Мы домой. Молчим, пока выходим из клуба, пока ловим машину и пока едем. Только Кот все время держит мою ладонь, как будто греет в своих. А у меня в голове звенит пустота. И на плечи давит дьявольская усталость, ей-богу, как кровь сдал в донорском пункте… в тройном размере… Еще в лифте Кот осторожно прижимается и гладит меня по лицу, а я обнимаю его и шепчу в волосы: — Прости… Костя только тихонько выдыхает мне в шею: — Забудь… — Устал, как собака… Лифт мягко тормозит, выходим на площадку и ныряем в квартиру. Кот пристраивает куртку на вешалку и глубоко вздыхает: — Тогда пошли ляжем, прямо счас, да? Он умница, мой Кот… Я все равно сейчас ни на что больше не способен… Ты нас обоих наизнанку вывернул. Но Кот от перегруза проваливается в сон почти сразу, как укладывается уютным калачиком поближе к стенке. А я лежу на спине и гляжу в потолок, по которому медленно скользят призрачные тени тюлевых занавесок, подсвечиваемых пролетающими по проспекту машинами. Ты не знал. Ты просто не мог этого знать. Но ткнул феноменально точно, самым кончиком острия в старый, давно, казалось, отболевший нарыв. Прислушиваюсь с пару минут, Кот дышит размеренно, ровно и тихо, крепкий глубокий сон. Аккуратно сползаю с дивана, укрываю его открывшиеся плечи одеялом и бреду на кухню. Шарю в стареньком буфете и вылавливаю наощупь бутылку. Сопьюсь, наверное, когда-нибудь… И вообще, смысл продукт переводить, если меня сейчас не берет? У меня так бывает, когда внутри наступают совсем уж кранты. А с другой стороны, чай пить — совсем уж… да и чай — не водка, много не выпьешь… Достаю стакан, пепельницу и усаживаюсь прямо на пол, у буфета. Здесь темнее всего. Я хочу в темноту. Эта история из тех, от которых мой мозг постарался избавиться как можно быстрее. Поэтому мне казалось, что все давно и прочно забыто. Не факты, эмоции. А может, уже и факты, если на то пошло. Но сейчас я наливаю себе полстакана горькой, закуриваю сигарету и понимаю: ни хрена не забыто. Я смотрю в окно кухни, затягиваюсь, и мне кажется, что это случилось давным-давно. Потом закрываю глаза, перебивая табачный дым глотком водки, — и все как вчера… «Почему за столько лет не нашел? Может, не искал?»… Я искал. Нет, не так. Я попробовал найти. Один раз. Познакомился с ним в небольшом баре, куда, как говорил Герка, ходили те, кто в этой теме. Выпил предложенного пива, потрепался о погоде. Сел к нему в машину. И поехал к нему домой. Не надо говорить, что я кретин. Я знаю, я это запомнил. Почему-то ехать к нему, а не ко мне, показалось нормальным. Я же дома искал. Ну, а раз верхний, пусть и выбирает. В квартире их оказалось трое. И руки они мне выломали на раз так, что я не то что драться, шевельнуться не мог. Обмотали запястья тряпками, сверху скотчем, это чтобы от наручников не было следов, я потом понял. Тогда я только одно понял, что меня изнасилуют. Прямо сейчас. Здесь. Вот эти трое. Но «изнасиловать» — глагол однократного действия. Меня насиловали долго. Наручники накинули на батарею, смешно, но я даже порадовался потом, было за что держаться руками, да и в рот никто не ебал… неудобно же, если объект мордой чуть не в стену… Я и раньше не особо верил в то, что можно «расслабиться и получить удовольствие». И то, что ты любишь трахаться в зад, ни хуя не спасает. Надругаться можно даже над самым конченным мазохистом. А я и мазохистом-то не был… Сначала это было адски больно, потому что принимать я не хотел. А им это было похуй. Они подходили по очереди, трахали, спускали и менялись по кругу… и боль словно притупилась, только никуда она не делась. Она просто была, то затихающая, то острая, когда кто-то засаживал особенно глубоко, а я держался дрожащими руками за холодную трубу отопления и просто ждал, сам не зная, чего… Наверное, утра. Почему-то я был уверен, что меня не убьют. Бог его знает, почему. Меня не убили. Ближе к утру, когда я уже почти перестал соображать, двинули чем-то тяжелым по затылку, погрузив в благодатную темноту и безвременье. Очнулся я от холода и боли. Кто-то настойчиво тряс мое растянутое, почти вывихнутое плечо. — Алё, гараж! Я открыл глаза и увидел мента. Нет, двоих, и машину ДПС. Оказалось, что лежу на скамейке в каком-то парке. — Живой, глянь, — сообщил мент, то ли напарнику, то ли мне. — Живой, — хрипло согласился я. — Чего на скамеечке отдыхаем, гражданин? — Домой шел… — И не дошел? Сильно нагрузился, что ли? Мент воздух потянул и сам же ответил: — Да нет… Вроде ты не бухой… — Не бухой, — снова согласился я. — А чо глаза как пьяные? — Меня по башке чем-то… Оба стража правопорядка разом погрустнели. — Та-а-ак… Ну чего, в отдел тебя? Заяву будешь катать? Я осторожно попытался сесть, стараясь не кривиться, вот еще только вопросов про задницу мне сейчас не хватало… Тот, что стоял ближе, протянул руку, помогая. — Спасибо. — Я кашлянул и покачал головой. — А смысл в заяве? Я не видел, они сзади… — Тогда чего с тобой делать? Я прикрыл глаза, подумал и попросил: — А помогите тачку поймать, мужики… И я до дому… Потом я позвонил Герке. И тот приехал, матерился так долго и витиевато, что мне хотелось даже запомнить, чтобы при случае блеснуть… но ни хера я, конечно, не запомнил… Заодно Герка притащил знакомого врача, который меня осмотрел и смастерил липовый больничный на неделю, правда, благодарность за это я смог в полной мере испытать, только проснувшись на следующий день с телом, будто перемолотым в мясорубке… Я никогда больше никого не искал. И очень-очень постарался об этом забыть, затолкав часть визжащего от боли и унижения сознания в самую дальнюю и глухую комнатушку и заколотив туда дверь. Это утро я так и встретил: на кухне, с пустой бутылкой 0,7, пепельницей, полной окурков, практически трезвой головой и полным осознанием, что я так ни хуя и не забыл. А когда по стеклу окна заскользили первые робкие лучики солнца, я прикурил последнюю сигарету из измочаленной пальцами пачки и подумал еще, кого я должен поблагодарить за сломанные на глухой комнатушке замки…