Было - не было. Часть вторая

Кот появляется в дверях в несусветную рань. Ну кто, скажите, встает на рассвете в воскресенье? Смотрит на меня еще сонными глазами, оценивает лаконичный, но живописный натюрморт и хрипловато констатирует: — Не ложился. Покорно киваю. Он шмыгает носом и уползает в сортир, а оттуда в ванную. В утренней тиши хорошо слышно, как вода сначала плещет в раковине, потом затихает и снова льется, но уже в ванну. В душ, что ли, полез? Кот выглядывает из-за приоткрытой двери: — Иди сюда, горе мое… — Что, полотенце потерял? — вставать не хочется. Вообще двигаться неохота. Но Кот коротко кашляет, прочищая горло, и добавляет голоса: — Иди сюда, говорю! Поднимаюсь и иду, иначе ведь вылезет и за шкирман отволочет, упрямец… Воды, и впрямь, в ванну налил, но немного, и сам уже залез, и даже из душа поливается, задернув занавеску. — Ну, вот он я… Шум воды стихает, это Кот душ на дно кинул. Отдергивает занавеску и тянет с меня футболку, в которой я всю ночь просидел, прокуренную насквозь… в теплом влажном воздухе словно реально воспаряет пара десятков бычков, приконченных мной с вечера. — Залезай давай. — Зачем? Кот по-деловому снимает футболку и принимается за штаны. — Дурак… Тебе надо в душ и спать. — Думаешь? Он только тяжело вздыхает и дергает с моих бедер джинсы. Минут пять мы просто стоим под теплыми струями, потом Костя выливает на ладонь гель и начинает растирать мне плечи и грудь. Скользкие ладони проходятся по рукам, возвращаются к шее, мылят ключицы, чуть задевают соски, обнимают ребра… — Душ… и спать?.. Он тихо хмыкает, добавляет геля и сползает руками ниже. — Ну… может… не сразу спать… Ясно, что эти водные процедуры заканчиваются вовсе не в ванной. Еще по пути к дивану мы начинаем целоваться, но и переместившись в горизонталь, я не могу остановиться. Как будто боюсь оторваться от его губ… разве только, чтобы пройтись по тонкой коже прямо под челюстью, и на шее, и на плече… и вот я уже вылизываю Костю, как котенка, размеренно, неторопливо… Не хочу открывать глаза, не хочу отрывать от него рук, не хочу прекращать эту длинную странную ласку… Волоски бровей у Кота жесткие, а виски мягкие, уши, наверное, горят, потому что очень теплые, а плечи прохладные. Он тихонько постанывает, покорно подставляясь под губы и язык, подрагивая и пытаясь прижаться ближе. Но я его держу. И отпускать не собираюсь. Я дышу его запахом, терпковатым на плечах и в локтевых сгибах, нежным, почти молочным на животе и пряно-мускусным в паху… Я собираю его вкус — с губ и ладоней, а перевернув на живот — с загривка, прямо с коротких, подбритых волосков на шее, с позвонков, с поясничной впадинки, с горячей, уже влажной ложбинки… Я глажу его поясницу нежно, а мышцы на бедрах сжимаю сильно, и он стонет все громче, выползая из-под меня, чтобы подняться на четвереньки, и поддает, подвиливает задом, — ну бери, бери же уже! А я только трусь стоящим членом, скользя между его ягодиц, и ладонью, запущенной ему под живот, сжимаю подобравшиеся яйца и надрачиваю ствол, и вот Кот уже подвывает, обзывая меня сволочью и гадом, толкаясь в мою руку все быстрее, и течет смазкой так, что ладонь уже мокрая… как и его задница, потому что я теку, наверное, не меньше… В какую-то секунду он всхлипывает так отчаянно, что я не выдерживаю и толкаюсь, наконец, в него, сразу на всю длину, а Кот вскрикивает и прогибается в спине, чуть не въезжая затылком мне в лоб, и нас срывает обоих… Я долблюсь в его податливое тело, вырывая тонкие, частые, задыхающиеся вскрики, прямо в тесный жар, который очень скоро начинает пульсировать, сжимаясь все быстрее, быстрее, быстрее и туже, пока меня не выламывает прямо на нем, и я не замираю, — оглушенный и ослепший, по-кошачьи выгнувший спину, — впечатавшись пахом в его зад, а лицом между трепещущих лопаток, кончая с коротким, болезненным криком… Нет сил не то что идти куда-то, но даже шевелиться. Просто лежим рядом, тяжело дыша. Потом я роняю с края дивана руку, нашаривая непослушными пальцами Котову футболку, сброшенную вчера на стул у дивана. Меня хватает только на то, чтобы вытереть и его, и себя, а потом обнять и провалиться в глухой сон. *** Мы спим почти весь день, я не слышу звонков телефона, а проснувшись под вечер, вспоминаю, что обещался приехать к родителям… Пока Кот вяло копается, разбирая какие-то бумажки, собираюсь с духом и набираю домашний номер. — Алло? Черт, отец… — Привет, пап. — Ну, привет. Могу я узнать, почему ты не соизволил не то что приехать, а даже на звонок ответить? Расплачиваться мне за крепкий, пусть и не очень здоровый сон, по-крупному. Ясно. Будем врать во имя сохранения добрососедских… тьфу ты! — близкородственных отношений. — Пап, я приболел, утром позвонить не догадался, а потом прилег ненадолго и заснул. — И звонков не слышал. — Не слышал. Где-то на заднем фоне мамин голос. Убрать трубку подальше отец не догадывается, а может, и не хочет, поэтому мне отлично слышен его раздраженный голос: — Говорит, что заболел и спал. Опять мама, теперь ближе, но слов не разобрать. — Да ну, ерунда какая-нибудь… Знаю я его болезни, птичка перепел… Ладно, ладно, на… — Макс? — Да, мам, привет. — Температура есть? — Небольшая была, еще не мерил после сна. — А чувствуешь себя как? — Да так… — маме врать не хочется, но раз уж начал… — Ну, средне. — Померяй и перезвони, хорошо? — Мамуль, ну мне не десять лет… Мама спокойно, но настойчиво повторяет: — Померяешь и перезвони. Ты один? — Нет… — Хорошо. Я жду. Кот, последние пару минут слушавший разговор, чуть приподнимает брови. Я пожимаю плечами, ну что тут скажешь… Терпеть не могу родственных разборок. И совершенно не горю желанием объяснять, с чего я жрал водку в ночи и потом дрых весь день. Он кивает и лезет в холодильник: — Ну чего, ужинать? *** Как ни крути, а оставаться у меня все время Костя не может. Я тоже не раз слышал его разговоры по телефону, и да, о да, мамочка, ну я же тебе объяснял, я могу у нее оставаться… она совершеннолетняя… да, мам, я помню про безопасный секс! Да не залетит она! Девушка — это, естественно, я. И я, естественно, не залечу. Но и познакомиться с любопытствующими Котовыми предками не могу. Поэтому его телефонная война протекает с переменным успехом, и периодически он собирается и уезжает на несколько дней домой. Мы оба не любим эти «критические» дни, но деваться некуда. После похода в клуб прошло два дня. Коту надо домой. В этот раз мне особенно не хочется его отпускать. Он тоже копошится в коридоре мрачный. — Не хочу уезжать… — Не хочу тебя отпускать. Он поднимает голову и слабо улыбается: — Я на два дня, сегодня и завтра, и обратно — мухой! Я тоже улыбаюсь, мысленно пририсовав ему крылышки. Потом сую ноги в кроссы: — Пошли, до метро провожу. Идти всего минут десять, но у нас уходит почти полчаса. Пройдя двор и перебежав через дублирующую полосу проспекта, останавливаемся на асфальтированной дорожке аллеи. Она странная, аллея эта, как раз между Ленинским и однополосной дорожкой вдоль него, с которой съезжают во дворы. И почему липы и тополя тут до сих пор не подохли от выхлопов, никто не знает. Но устроено все как положено, через равные промежутки стоят лавки и урны. Мы, не сговариваясь, садимся на лавочку и закуриваем. И молчим. Шли молча, и курим молча, а когда дотягиваем сигареты, тушим их о край урны и так же молча идем дальше. У входа в метро привычная толчея, поэтому мы можем не просто пожать руки или хлопнуть друг друга по плечу, а обняться — всем некогда и пофиг на двух парней, главное, что стоят не на самом проходе, и то спасибо. — Макс… Кот не зовет, не спрашивает, просто произносит мое имя. А я просто прижимаюсь губами к его виску. Он вздыхает, разжимает руки, поворачивается и ныряет в поток. *** Я иду обратно. Каникулы — это не значит слава-богу-можно-ничего-не-делать. Моя жизнь как-то очень четко делится на то, что снаружи, и то, что внутри. И до последнего времени во внутреннем круге все было очень даже хорошо… А вот снаружи все было как-то по-другому. На самом деле, зарплату отцу задерживали уже давно. Как и маме в ее НИИ. Но если отец упорно сидел над любимыми радиоразработками, то мама года два назад, когда у нас в бывшем эсэсэсэре потихоньку стали поднимать голову кооперативы, плюнула с высокой башни на стаж, забрала трудовую и переучилась на бухгалтера. И теперь пахала в трех фирмах разом. И какие, нахер, каникулы? Я брал переводов в ВЦП, даже не столько, сколько мог унести, а сколько давали. И стопки исчерканной бумаги и горы словарей с кучей закладок на рабочем столе поселились давно и прочно. А еще два раза в неделю я вышагивал по вечерам три остановки от дома до известного на полгорода универмага «Москва», куда меня согласились взять грузчиком на дни завоза. И пусть та херня, которая стояла на полках, никому не была нужна, привозили ее регулярно, и разгружать надо было так же. Спасибо счастливому советскому детству и спорту, спина у меня была прокачанная, и тяжести таскать здоровья хватало. Иногда по возвращении с погрузочно-разгрузочных я залезал в теплую ванну, чтобы отпустило мышцы, и тихонько ржал… Грузчик-переводчик, да еще и учитель… Многогранная я личность. Устроиться, что ли, в кочегарку и песни писать еще для полной радости бытия? Дома ждала очередная стопка инженерно-строительной премудрости с английского на русский, и, пока Кота не было, я намеревался погрузиться туда с головой, дабы побыстрее осилить и получить обещанный расчет за последний месяц. Хочешь рассмешить бога? Расскажи ему о своих планах… *** Я как раз размышляю над вариантами хитрых креплений, описанных почти шекспировским слогом, когда трезвонит дверной звонок. Все еще пребывая в раздумьях и мысленно прикидывая чертеж деталей, дверь я открываю, даже не глянув в глазок. И еще с минуту стою молча, рассматривая тебя и не делая попыток ни закрыть дверь, ни шагнуть в сторону, разрешая войти. — Привет, Макс, — ты улыбаешься. Ты мне рад, я понял. — Привет. — Не пригласишь? — Не приглашал. Смотришь мне прямо в глаза. — Пустишь? Я тяжело вздыхаю, с момента твоего нынешнего появления рискую заработать стойкое ощущение дежавю. — Ник… Зачем? Ты чуть наклоняешь голову: — Макс, я не на пару дней прилетел, я вернулся и хочу с тобой общаться. — Общаться. Хорошо звучит. — Ну… с чего-то надо начинать, — ты снова улыбаешься. — Нет, серьезно, ты меня даже чаю выпить не пустишь? — Ник, я тебя как пускаю, каждый раз потом у меня в жизни хрень начинается… Ты примирительно вскидываешь руки: — Макс! Уйду, как только скажешь, вот в ту же минуту! Ну не будь сволочью, я ж, правда, соскучился ужасно… Я не хотел. Не хотел. Можете не верить, но не хотел тебя пускать. Я правду говорил про хрень. И если бы Кот должен был приехать не завтра, а сегодня, я бы уже закрыл дверь. И все-таки почему-то твое «не будь сволочью» меня рассмешило… А как только ты вышибаешь из меня улыбку, сопротивляться становится в разы тяжелее… — Только серьезно, я говорю, ты встаешь и уходишь. — Да, — соглашаешься ты, совершенно серьезно глядя мне в глаза. Точно дежавю. Мы сидим на кухне. И я опять не чувствую тебя. Может, это благо, такая отстраненность? Похоже, самое эффективное против тебя оружие. Ты попросил не чая, а кофе, так что сидим и тянем тихонько крепко сваренную арабику. — Чего вернуться решил? — Только давай ты ерепениться не будешь на каждое слово, ладно? — Только давай ты мне условий ставить не будешь? Хмыкаешь. — Ну я ж с тобой хотел в загранку отчалить, а не с Марком. — А с Марком не сложилось, что ли? — И не могло, — глаза у тебя становятся холодными и жесткими. — Это я ему был нужен, а он-то мне нет. — Интересно, как он тебя отпустил… Это даже не вопрос, а рассуждение вслух. Но ты отвечаешь. — Да надоело ему все… Сам так и сказал: Макс — хороший парень, но втроем в постели за столько лет надоело. Контакты оставил и в Лондон свалил. Хочу спросить, чего ж ты не остался в Праге, но тут вспоминаю — ах да! Ты же за мной вернулся… Поэтому не спрашиваю ничего. И о чем с тобой разговаривать дальше, тоже не знаю. Правда, тебя это ни фига не волнует, ты меня просто рассматриваешь. Правда, что ли, соскучился? Звонок телефона трещит из коридора, и я поднимаясь, чисто автоматически бросаю: — Извини, я сейчас… Ты киваешь. Аппарат стоит в коридоре, до кухни ровно три с половиной шага, зато шнур длинный, и я ухожу в комнату, прикрывая дверь, как только слышу голос Кота. И голос у него убитый: — Привет, Макс… Слушай… — Что случилось? — Не, со мной все окей… — А с кем? — У мамы под Подольском сестра, позвонили, что она в больнице… Короче, надо туда, отец на работе, а у меня каникулы… А матери одной ехать трудно… У меня давит в груди. Черт, как все… нехорошо… — Я могу помочь? — Не, мы сейчас прямо на вокзал… Ма-а-акс… Я не хочу ехать, но я не могу… бля-я-я… Он чуть не плачет. — Ладно, Кот, тихо, маленький… Все хорошо будет, вот увидишь! Ну? Позвонить оттуда сможешь? — А хуй его… — он так явно ловит себя за язык, привыкнув к тому, что можно трепать все, что в голову взбредет, что мы, кажется, давимся смешком вместе. — Не знаю… Без понятия, что там в деревне с телефонами. Но я постараюсь, очень, ладно? Ты не обижаешься?.. — С ума сошел? Надо — езжай, сможешь, позвони. Нет, не кипешуй, нервные клетки не восстанавливаются. Ни пуха! Кот тяжко вздыхает. — К черту! Все, Макс, целую, мать зовет… — Целую, маленький… Выхожу из комнаты, ставлю телефон на большую, поставленную на попа коробку, укрытую куском ткани. Вообще-то в ней хранятся зимние толстые одеяла. А со стороны — нормальный такой предмет интерьера… Ты сидишь на прежнем месте и осторожно вертишь на блюдечке мою чашку: — У тебя кофе остыл. — Ничего, я очень горячий не люблю. — Я помню… Хотя не понимаю, как его можно холодным пить. — Я помню… Я сажусь, и снова сталкиваюсь с тобой взглядом. В том-то вся и беда, что мы оба слишком много помним… — На, пей свою бурду, — двигаешь ко мне кофе. — Плохие новости? Я берусь за изящно изогнутую ручку и делаю сразу два глотка. Горчит, слишком крепкий сварил, все-таки… Это ты любитель, а я теперь полночи спать не буду. Ну, философически рассуждая, зато успею над переводом посидеть. Ты по-прежнему смотришь на меня, внимательно и цепко. Ах да, ты ж спросил… — С чего ты взял, что плохие? Еще глоток, снова горечь, и уже видна гуща. Пора тебя выпроваживать и за работу. — Вообще, Макс, по тебе хорошо видно, какие новости… — Да всегда было видно, — соглашаюсь я. — Но это мои плохие новости, тебе-то что? — Помочь могу? Я поднимаюсь, чтобы поставить чашку к раковине, прихватывая по дороге сигарету. Упираюсь задом в разделочный столик и прикуриваю. — Это вряд ли… Почему мне не нравится твой взгляд? Все это время ты тоже следил за мной, как кот за канарейкой, но в последние несколько минут ты словно превратился в рентген. Затягиваюсь и вдруг чувствую, как перед глазами все на мгновение смазывается, а ноги слабеют. Что за нахуй? И почему ты встал, осторожно отодвинув подальше от меня стул? И… А дальше я подумать не успеваю, потому что живот неожиданно скручивает резкой острой болью, так что меня сгибает пополам… и хорошо, что ты рядом, потому что ловишь меня, не давая влепиться лбом в край стола… Еще один спазм, острее и жестче, и меня выворачивает на пол грязной жижей — кофе с желчью… — Ник… — Я здесь, мальчик мой, здесь… — «Скорую»… я отравился… — Да, мой хороший… Я слышу тебя, но вижу почему-то только твои глаза, огромные, переливающиеся серыми искрами и… нежностью… — Да, мой хороший, отравился… Но мы обойдемся без «скорой». Третья волна боли бьет с такой силой, что я захлебываюсь криком и темнотой.