Было - не было. Часть вторая

Счастье не бывает долгим. Философская сентенция? Да нет, просто констатация факта. Я это понял, потому что благословенная темнота и бесчувствие продлились всего ничего. Как понял? А очень просто. Я по-прежнему согнутый пополам, плечами в твоих руках, руками за твои плечи, коленями на полу, а рядом свежая блевотина… Не помню, как ты дотащил меня до дивана и уложил набок, лицом к краю постели… В голове нарастает тяжелая боль и туман, а руки и ноги дрожат от слабости, словно после долгой болезни, но хуже всего спазмы… Даже не думал, что поставлю что-то в один ряд с тем памятным пинком по яйцам, который получил в «подарок» от Марковых пацанов. Но тогда меня вырубило надолго, а очнулся я уже в палате, под капельницей и обезболивающими. Сейчас же внутренности скручивает раз за разом, долгими мучительными приступами такой силы, что не получается сдерживать хриплый крик… Дышать тяжело, и горло дерет, потому что меня выворачивает снова и снова, хотя уже просто нечем, остатки желчи раскрашены красноватым… это что, кровь? Лбу вдруг становится прохладно. Влажное полотенце, стирающее текущий по лицу пот, это рай. Открываю глаза и вижу твое лицо, почему-то очень четко, как будто в глазах за секунду навели резкость… Сведенные, подрагивающие брови, прикушенная зубами, побелевшая губа… я давлюсь стоном от прокатившейся по мышцам судороги… и у тебя передергивается лицо… — Больно… — Я знаю. — Вызови… — Врачей? Нет, мальчик мой… Ты снова протираешь мое лицо. — Мы сами… — Ник… я счас сдохну… Ты осторожно убираешь прядь моих волос, налипшую на висок: — Ну что ты, малыш, все будет в порядке… Но когда мышечным спазмом пальцы выкручивает как птичьи лапы, поверить как-то трудно. Мне кажется, этот ад длится бесконечно. И думать ни о чем я не могу. Я даже не понимаю, почему ты не хочешь позвонить «03». Но понимаю, что сейчас на самом краю другой, нехорошей темноты меня удерживают твои глаза. Это твой взгляд не дает мне оттолкнуться от погруженного в бесконечный болезненный водоворот тела, опустить веки и заснуть, не видя снов… Но сопротивляться так трудно… Ты снимаешь с моего лба нагревшееся полотенце, и в этот миг жар вдруг отливает, как морская волна, и все тело встряхивает накатывающим взамен ознобом. Таким сильным, что я выбиваю зубами дробь… Говорят, зимой человек может безболезненно замерзнуть в сугробе. Почему-то эта мысль сейчас меня… радует. — Макс. Нет, не хочу… Дай мне замерзнуть. — Макс! Открой глаза! Распахиваю веки и смотрю на тебя, то крупно содрогаясь, то замирая. — Открой. Глаза. Я их опять закрыл? Я попробую… — Не смей засыпать, Макс! — Что?.. — Не смей засыпать, я говорю. Ты очень ласково гладишь мое лицо и жесткими пальцами тянешь мою челюсть вниз: — Давай, ангел мой… Надо вымыть из тебя эту дрянь… Когда-то давно, в раннем детстве я отравился, уже даже не помню, чем. И мама промывала мне желудок марганцовкой, заставляя глотать ее буквально литрами, а потом… ну, понятное дело… выливать ее обратно через аварийный выход… Сейчас и легче, и хуже сразу. Проглотить мне надо только трубку, а жидкость, приставив воронку, ты льешь сам. И обратно она охотно идет сама, плещется мимо подставленного таза, заливая пол и накиданные на него тряпки… Сначала мутная от желчи и крови, она становится все чище, а у меня горят уголки губ, ты насыпал в воду соли?.. — Хорошо, малыш. А теперь надо пить… Давай, мальчик мой. Давай же… Чувствую, как ты придерживаешь меня за затылок, а к губам прикасается гладкий край чашки. Мне кажется, что удержать эти несколько глотков внутри не удастся. Но нет… Получается. Удивляюсь сквозь ватную слабость: мои внутренности, кажется, уже не похожи на скрученный из мокрой простыни, завязанный узлом и намертво высушенный жгут. Под спиной подушка, трудно шевелить правой рукой, как будто она привязана… а… ну почти… ты, оказывается, умеешь ставить систему в вену… — Когда… научился? Твои брови взлетают: — Что? — Капельницу… ставить… Улыбаешься и снова подносишь мне чашку: — Пей давай, любопытная Варвара… Дышишь нормально? Слабо киваю и покорно отпиваю несколько глотков. Кладешь холодные пальцы мне на запястье и считаешь пульс. — Хорошо… Да. Я согласен. Если не хорошо, то определенно — лучше. Ты заставляешь меня пить, совсем по чуть-чуть, но часто. Может, это, конечно, самовнушение, на что я большой мастер, но каждый глоток — и становится лучше, медленно, по капле… Спазмов почти нет, да и то это, скорее, остаточные ознобные судороги. Укрываешь меня до пояса пледом. Отжимаешь тряпки в таз и тщательно вытираешь пол, почти насухо. Пропадаешь в дверях, а когда возвращаешься, я почему-то отчетливо ощущаю запах мыла от твоих рук… Хотя почему «почему-то», все правильно, мыл пол, помыл руки… теперь опять поишь меня из чашки… Ты меняешь подушку на чистую и сухую, уходишь и приносишь свежую воду, вытаскиваешь иглу из вены, сворачиваешь все и суешь в полиэтиленовый пакет… Веки у меня тяжелеют, но сейчас это уже не страшно, да? Ты меня не тормошишь, а устраиваешь поудобнее, натягиваешь плед до плеч, а сам залезаешь с ногами в придвинутое к изголовью кресло. — Ник… — Что, мальчик мой? — Хочу спать… Ты почти неощутимо касаешься моих волос. — Спи, теперь можно… Я закрываю глаза и слышу, как ты шепчешь: — С добрым утром, Макс… *** Просыпаюсь медленно. Телу будто лениво. Лежать и чувствовать старые пружины под спиной оказывается чертовски здорово. Почему я раньше не замечал? Почему-то горит свет, судя по всему, торшер. — Привет. Поворачиваю голову и смотрю, что ты сидишь почти в той же позе, подобрав одну ногу под себя, выставив колено второй углом. — Как ты? — Сколько я спал? Твой быстрый взгляд на большую напольную «башню» с боем. — Почти восемь часов. Тянусь почесать бровь и понимаю, что рука трясется от слабости. Стоп. Вчерашний день-вечер-ночь вспыхивает перед глазами ярко до боли. Так. Спокойно. Считаю до десяти и начинаю осторожно подниматься в положение сидя. — Куда собрался, малыш? — Пить, писать, есть, — лаконично сообщаю я. — Первое и второе — ради бога, есть… пока только овсянку на воде. Я сварил, — сообщаешь в ответ ты. Смотришь, как я сползаю с кровати и поднимаюсь на еле держащих меня ногах, и негромко спрашиваешь: — Помочь? Молча выпрямляюсь, — говорил уже, что я упрямый лось? — и, цепляясь за всех подручные предметы, ползу, шаркая как старик, в сторону кухни. Выполнив программу-минимум, — сортир, мытье рук и ополаскивание лица в холодной воде, — приземляюсь на стул в кухне, понимая, что пока больше ни на что не способен. Ты смотришь на мои упражнения, стоя буквально в одном шаге, но молча. Мне достаточно просто попросить. Но я тоже молчу. Не прошу, и когда, обессиленный, сажусь на стул. На столе всегда стоит небольшой эмалированный кувшин с кипяченой водой, я не пью горячего чая, а ждать, пока сам остынет, не всегда есть время. Пробую придвинуть чашку, получается. Но поднять кувшин — уже нет. Ты аккуратно берешь его из моих рук, наливаешь воду в стакан, а в него суешь коктейльную соломинку. И ставишь перед моим носом глубокую тарелку с овсяной размазней. Кладешь мне под руку ложку и садишься напротив. Смотришь, как я вытягиваю почти разом полстакана, доливаешь еще, прикуриваешь сигарету и отодвигаешься подальше, чтобы не дымить мне в лицо, терпеть этого не могу! Каша влезает в меня в размере двух ложек. Овсянка. Размазня. Жидкая. На воде. Без соли. Этим все сказано. Двигаю ближе стакан с соломинкой, поднимаю глаза и негромко хриплю: — Ну, а теперь давай, выкладывай. Сначала ты делаешь еще пару затяжек, рассматривая меня спокойно и даже со слабой улыбкой. Или мне кажется? — Играем в стокгольмский синдром [1]? Ты качаешь головой: — Зачем? Долго, сложно, малопредсказуемо. Да, действительно. Со мной, прямолинейным, это слишком… со мной надо попроще. Ну и я тогда попроще. — Ник… Зачем ты меня траванул? Объясни. Да, можешь смотреть мне прямо в душу сколько влезет. Я уверен, что это ты. Только пока не понимаю, что за нахер. Не припомню за тобой привычки совершать бесцельные действия. Правда, может, ты очень сильно изменился за это время. Или просто ставил цель меня помучить, но почему-то в это не верится. Удивительно, я не чувствую ни злости, ни обиды. Только желание перестать быть тупым и въехать, наконец, какого, бля, ляда вся эта свистопляска. — Конечно, объясню, мальчик мой. Ты легко встаешь, наливаешь себе чая, добавляешь мне еще воды и усаживаешься обратно. — Все просто, Макс. Мне не нужно, чтобы рядом с тобой болтался этот влюбленный пацан. Логичнее вроде было бы сделать худо ему. Но я тебя давно знаю, ты заартачился бы окончательно. У тебя сильно развито чувство ответственности за прирученных, прямо по заветам великого летчика-сказочника [2]. Гасишь бычок и тут же прикуриваешь вторую. У меня мелькает мысль покурить… Но нет, пожалуй, пока хватит просто дымом подышать… — Прости за такой вопрос, малыш, хорошо запомнил эту ночь? Меня коротко передергивает. — У тебя доза этой дряни была несмертельной — раз. Я все время следил за твоим состоянием — два. У меня был антидот — три. Ты облокачиваешься на край стола широко разведенными локтями, наклоняясь чуть ближе: — И еще. Я обещал мальчику, что ты выберешь сам. И сам ему скажешь. Выбирай, Макс. Встречаешься с ним, говоришь, что любовь прошла и завяло все, что можно и нельзя, и что ты теперь будешь со мной, — и я не трону его и пальцем. Даже в мыслях. Мне похуй на него. Мне вообще на всех похуй, кроме тебя. — А если я посылаю тебя на хуй и остаюсь с ним? Ты глубоко вздыхаешь и с тихим хрустом расправляешь плечи. — Ну тогда малец получит по полной программе, обещаю. Я же спросил, хорошо ли ты запомнил эту ночь? Ему будет куда хуже. Даже если его довезут до больницы, определить этот замес довольно трудно, он специфичный, а значит, антидота влегкую не подберешь. А общими мерами — только агонию растягивать. У него будет немногим меньше суток, чтобы насладиться полным букетом и послевкусием напоследок. Вот теперь меня передергивает всерьез… Сколько лет мне понадобилось, чтобы поверить Леньке, что ты действительно можешь быть безумцем? — Ты псих, Ник? — тихо спрашиваю я. Ты безмятежно качаешь головой: — Да нет, малыш… — Если с ним что-то случится, тебя посадят… — Это мы рассматриваем тот вариант, что ты таки остаешься с пацаном? — интерес в твоих глазах, как на научной конференции, чисто исследовательский. — Ну… Двадцать четыре часа в сутки ты за ручку его водить не будешь. Значит, свое он точно получит, рано или поздно. Ты меня сдашь? Я молча киваю. Ты чуть качаешь головой из стороны в сторону, словно что-то прикидывая в уме. Хотя понятно, что ты все давно решил. — Да, я как-то и не сомневался… А тогда… Ну, тогда у меня есть деньги, много, я тебе не говорил? А значит, будут хорошие адвокаты. Пусть я сяду. Но я там выживу. Твои губы кривит усмешка. Твою мать… да, точно, выживешь… — Я выживу, мальчик мой, выйду и снова приду к тебе. А вот как ты будешь жить дальше, зная, что смерть этого мальца на твоей совести? Я замечаю, что допил воду, только когда на дне стакана громогласно булькают пузырьки и трубочка сипит, как сломанный сифон. Ты спокойно наполняешь стакан в третий раз. — Хорошо, что много пьешь. Обезвоживание — мерзкая штука. — Ник… Если с Котом что-то… Ты пожимаешь одним плечом: — Формально на тебе, конечно, никакого греха не будет, и вина моя везде и кругом. И толку? Ты себя убедишь, что не виноват? Я закрываю глаза, чувствуя, как в затылок накатывает тупая несильная боль. Ты все правильно рассчитал. Никогда себе не прощу, если с Котом хоть что-то случится из-за меня. И уберечь его, находясь рядом, не смогу. От сумасшедших не бывает стопроцентной защиты. Тебя не сдать сейчас в ментуру. Приди я туда с рассказом, что один парень задумал отравить другого, что мне скажут? Правильно: убьют, тогда приходите. Тебя не уговорить. После того, что ты сделал со мной, какие уговоры? Тебя, по сути, даже не обмануть. Попробуй я объяснить Косте, как дело обстоит на самом деле, он мне не поверит. А не поверит — начнет действовать сам. Дальше — ясно. Клинч [3]. Мы оба молчим, когда в коридоре разливается звонкая телефонная трель.