Было - не было. Часть вторая

Звонок телефона бьет в голову резко до боли. Я почему-то совершенно уверен, что это Кот. Хотя, конечно, это может быть кто угодно, от родителей до редактора насчет переводов. Ты поднимаешься со стула, тащишь аппарат, аккуратно поддергивая шнур, и спокойно ставишь его на стол рядом со мной. Телефон звонит. Смотришь на меня и негромко предлагаешь: — Хочешь, я выйду? — Зачем? И не глядя на тебя, снимаю трубку. Ответа мне не надо. — Слушаю вас. — Макс! Привет! Кот. Веселый. Веселый? — Представляешь, тут какая-то ошибка получилась… В общем, с теткой все в порядке… Почему-то перепутали, позвонили нам… Связь хуевая, какая обычно и бывает, когда звонят с телефона на деревенской почте. В трубке что-то булькает и всхлипывает, проглатывая Костины слова, но суть я просек. Ошибка, значит? Я смотрю тебе в лицо. Мне снова кажется, или я видел слабую улыбку? — Макс! Ты чего молчишь? — Я понял-понял, все понял… — горло перехватывает, и внутри, в груди, словно кто-то ведет кончиком очень острой бритвы, рассекая плоть ровно на несколько молекул от поверхности и оставляя адски болезненную кровоточащую линию. — У вас там все в порядке, и ты обратно? Сегодня? — Нет, мы завтра еще у тетки побудем, раз уж выбрались… — голос у него падает почти до шепота, — хотя я бы прямо сейчас… домой… Мне кажется, что я сейчас, вот прямо сейчас подавлюсь собственным сердцем. Голос в трубке — совсем рядом. Я опускаю веки и вижу, почти вживую, как шевелятся у Кота губы, когда он говорит, как прикусывает нижнюю правым, чуть выступающим клыком, привычно, даже не замечая. Мне очень больно дышать. — Я позвоню, когда приеду… Сразу, как приеду, хорошо, Макс? — Да, конечно… Поднимаю глаза, натыкаясь на твой взгляд, и произнести привычное «малыш» не выходит. — Я тебя… Но я уже опускаю трубку на рычаг аппарата. Да. Знаю. Я трус. Но я не выдержал бы сейчас этих слов. И сам бы ничего не смог сказать. — Доволен? — Чем? — ты удивленно приподнимаешь брови. Снова сталкиваемся взглядами. Кажется, мы оба достойные наследники Мессинга [1] и читаем мысли друг друга без слов. Ты знаешь, о чем я. И я знаю, что ты знаешь. А еще я почти уверен, что этот звонок про заболевшую тетку — тоже твоих рук дело. Но спрашивать не буду. И не потому, что чего-то боюсь. Просто я смертельно устал, и внутри пусто. Отодвигаю подальше от края стола пустой стакан и поднимаюсь на ноги. Слабость накатывает такая, что колени буквально подламываются. Ты рядом, мгновенно, я даже не успел увидеть, как ты вскочил со стула. Приваливаюсь спиной к стене и тихо говорю: — Убери от меня руки. Пережидаю самую мутную волну и ползу в комнату. Сейчас лягу на диван и повернусь спиной к тебе и ко всему миру. Я не вижу и не слышу, но чувствую буквально кожей, что ты садишься рядом, прямо на пол. Наверное, даже руки положил на край. Раньше тебе нравилось вот так сидеть у постели и ждать, пока я проснусь. Меня уже затягивает в болезненную, слегка лихорадочную дрему, когда ты накрываешь мне плечи пледом и говоришь еле слышно: — Я тебя люблю. *** Если рядом с тобой обрушивается стена дома, а тебя задевает лишь парой кирпичных осколков, то все равно какое-то время стоишь, ощущая себя мертвым. Даже странно, что стоишь. Смотришь, как медленно оседает густая пыль, и ни черта не слышишь. Контузия. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что ты вроде как мертвый. Тебе не страшно, и не больно, тебе никак. Плохо, если рядом решит упасть еще одна стена. Ты со мной еще сутки. Готовишь еду. Приносишь воду. Ставишь еще пару капельниц. И больше не подходишь ближе, чем на вытянутую руку. Хорошо? Плохо? На самом деле, никак. Но засыпая на третий день, я чувствую, как по тонкой линии длинного, от горла до паха, надреза внутри снова едет лезвие, и понимаю: мое «никак» не стоит ничего. Завтра возвращается Кот. Ты стоишь в дверях комнаты, скрестив на груди руки, привалившись плечом к косяку, и смотришь, как я обуваюсь в коридоре. Мне нечего сказать тебе. Тебе — наверняка есть. Но и ты молчишь. В этой тишине я и выхожу из квартиры. Представить себе, что наш с Котом разговор будет происходить в твоем присутствии, я не могу. Но уходить ты не собираешься. Поэтому я иду ждать Костю во дворе. Он позвонил полчаса назад, а ехать ему минут сорок, проверено. Сажусь на качели, что стоят посредине большой игровой площадки, и закуриваю. Здесь днем почему-то почти никто не гуляет. Может, потому, что через пару домов в сторону улицы Косыгина — отличная липовая аллея? Не знаю. Но хорошо, что пусто. Нам не помешают. Я вижу Кота, как только он вылетает из-за угла, чуть не вприпрыжку, и сердце прыгает под кадык, а потом падает куда-то вглубь и вниз. И пропасти, в которую оно летит, не видно конца. Он улыбается, как только замечает меня. И прибавляет шагу. Не спеши. Не спеши, Кот. Пожалуйста, не… — Привет! Но не дойдя шага, он вдруг застывает, словно толкнувшись в стенку. — Макс… — осторожно и негромко. — Что случилось? У тебя лицо… Да, малыш. Знаю, у меня лицо контуженного. Покер-фейс у меня всегда получался хреново. Но я стараюсь… — Привет. Нам поговорить надо. Хорошо, что я сижу на качелях, ноги меня сейчас не удержали бы. Кот смаргивает и лезет в задний карман за сигаретами. Я держу свои в руке, а потому просто выбиваю одну коротким резким щелчком по донышку пачки, прикуриваю и протягиваю ему огонек. Костя смотрит мне в глаза, и на секунду мне кажется, что сейчас он развернется и уйдет. И ничего не надо будет говорить, ни мне, ни ему. Но он нагибается и прикуривает с моих рук. Выдыхает дым, нервно разминая сухую сигарету, и, хмуря тонкие брови, спрашивает: — О чем? Где там моя мантра: лучший путь — самый короткий… лучший путь… лучший… — О Нике. У Кота зло сужаются глаза. — Макс, какого… хрена… Затягиваюсь и вместе с дымом выдыхаю: — Я остаюсь с ним. Смотрю Косте в грудь и вижу, как она ходит частыми толчками, как будто он бежит, а не стоит, замерев на месте. Поднимаю глаза и гляжу прямо в лицо. Больно. Очень. Ему. И мне. Но иначе он не поверит. Да и не получится иначе. — Что? — он глотает комок в горле. — Я выбрал. Его. У него дергаются губы, но он плотно сжимает их и выпускает дрожащую робкую полуулыбку: — Шутки… шутишь? Макс, это бред какой-то… Три дня… меня всего три дня… Он замолкает, шумно втягивая воздух носом, на пару секунд отворачивая лицо. Но тут же поворачивается обратно. — Что он сделал? Я качаю головой: — Ничего он не сделал, Кот… Он просто вернулся. А я просто выбрал его. — Не верю. Теперь я отворачиваюсь на пару секунд. Всего на пару секунд. Лезвие в груди снова едет сверху вниз. Черт, по той же самой тонюсенькой линии, только уходя все глубже. Удивительное дело, но это здорово способствует концентрации. Держать лицо становится проще. Потому что все силы уходят на то, чтобы не стонать от боли. И голос становится равнодушным, почти механическим: — Зря не веришь. — Вот так просто? — у Кота по скулам гуляют желваки и проступают резкие пятна румянца. — Он тебя поманил, и ты побежал, виляя хвостом? Он злится… Это хорошо. Злость — хороший помощник. Злись на меня, малыш… Быстрее отойдешь. Быстрее забудешь. — Да, — соглашаюсь спокойно. — А что тут сложного? Поманил — побежал. — Макс, ты же не такой! Делаю еще затяжку и все-таки поднимаюсь на ноги. — Да? А что ты вообще обо мне знаешь, Кот? Что я в карты играю, курю, пью водку, и мне нравится тебя трахать? А не думал, что мне и правда больше понравится, как Ник трахает меня самого? Костя выдыхает так резко, что даже бледнеет. — Не называй меня… так… — Как? — Я тебе не Кот. Представил, как меня раскладывают и имеют, да? И как мне нравится, тоже представил… Я вижу, Костя не хочет верить, но верит. В такое почему-то легко верится… — Хорошо. Как скажешь. Он отбрасывает бычок жестким щелчком, стискивает зубы и кривит губы: — За вещами когда зайти? Контрольный. В голову. Нам обоим. — Не надо заходить. Не хочу, чтобы ты с Ником пересекался. Соберу и принесу к метро, когда скажешь. — Илюхе отдашь. Не хочу тебя видеть… Я стою и смотрю ему в спину. Он уходит, медленно, как будто с тяжеленной сумкой шагает. Но спина прямая. И голову поднял, вот сейчас поднял. И плечи опустил. А вокруг меня снова тишина. Вторая стена рухнула. Я сам ее толкнул. *** Лифт тянется наверх не спеша, поскрипывая и словно задумываясь перед каждым этажом, не остановиться ли? Но нет, добирается, куда велено, и нехотя раздвигает створки. Мне не нужен ключ, ты уже открыл дверь и ждешь, когда я зайду. Услышал лифт? Нет, вряд ли ты стоял, прислушиваясь к работе старой механики в шахте. Значит, ты видел, как я шел к дому. Ну да, все просто… ты стоял на балконе дедова кабинета, он как раз и выходит во двор. Ты просто видел. И меня. И Кота. И наш разговор. И опять меня, уже идущего обратно к подъезду. Я выбрал. Сам. И поэтому иду мимо тебя в прихожую, а ты захлопываешь дверь и запираешь на ключ. Пристраиваю на вешалку тонкую куртку. Не помню, как я ее взял, почему и зачем. Тишина вокруг как будто кокон. Может, так бы и осталось — тишина и почти бесчувствие, и это было бы здорово. Я примерно представляю, что будет, когда я вынырну оттуда, и не уверен, что готов… Но ты говоришь: — Макс… И кокон со звоном трескается, а на меня обрушивается зверская боль… Такая, что я взвываю, с размаху грохнув сразу обеими руками в кирпичную кладку несущей стены, до сбитых костяшек, а потом, вцепившись себе в волосы, ору, до хрипа, выдавливая воздух из легких до последней капли, впечатавшись спиной в запертую входную дверь и сползая по ней вниз… складываясь, как деревянный портновский метр, и трясясь, как под током… То, что было у нас с Котом… Было! Было… и уже не было… Я вижу, как ты шагаешь ко мне ближе, и понимаю, что ты — зря — это — сделал… Наверное, хочешь помочь мне встать? Но я не хочу. Поэтому сползаю еще ниже, телом на пол, упираюсь в него локтями, а плечами в дверь, и когда ты наклоняешься ниже, сгибаю ноги и отшвыриваю тебя ударом в грудь… В животе снова вспыхивает острая резь — плевать. С трудом разгибаюсь, переворачиваясь на карачки, и смотрю, как ты хватаешь воздух ртом, а потом надсадно кашляешь, пока я встаю, цепляясь за вешалку. — Не подходи ко мне. Ты так и лежишь там, где упал, не шевелясь, когда я перешагиваю через тебя, чтобы пройти в комнату и захлопнуть за собой дверь.