Было - не было. Часть вторая

Конечно, всех спортсменов приучают к режиму, и это неплохо. Привычки — вообще полезное изобретение человечества. Организму легче функционировать в знакомом режиме, вечер — сон, утро — подъем, пробежка — завтрак, обед — отдых… Правда, тупое безоглядное следование привычкам постепенно начинает отключать мозги. А зачем они, если адаптации не требуется? Ешь, пьешь, спишь, а мысли — ненужный расход энергии. Я просыпаюсь в шесть утра, когда в квартире совсем еще тихо. Ты встаешь позже, всегда любил спать. Сначала душ, теплый, пока тело просыпается. Потом пальцы на кран с горячей водой и плавный поворот, медленное уменьшение тепла до прохладного, а потом и холодного потока, льющегося на плечи. Резко вывернуть напор до ледяного ливня, и через две-три минуты вырубить все и вылезти из-за занавески с кожей, покрытой мурашками, и свежестью арктического ветра в голове. Белье, шорты, футболка, кроссовки, поворот ключа, и я не торопясь, но довольно быстро спускаюсь, перебирая ногами ступеньки. Если не пытаться понять «как ходит сороконожка», то движение легко переходит на автомат, и уже не боишься споткнуться. За дверью подъезда много света, еще неяркого, и воздуха, еще чистого, не забитого автомобильными выхлопами и постоянным дневным шумом. Я иду до угла дома, постепенно ускоряя шаг, взбегаю по лестнице из котловины двора на улицу, поворачиваюсь в сторону аллеи и бегу. Зачем я следую этому уже почти ритуалу? Потому что движение — жизнь? Или потому, что именно в этот утренний час я чувствую себя одиноким и свободным? *** Понятия не имею, да, наверное, и не хочу иметь, чем вы с Марком занимались в Чехии. Вряд ли чем-то законным, судя по тому, что денег ты привез с собой немало. Копить ты не то чтобы не умел, но никогда не любил. А вот тратить — наоборот. Есть люди, которым всю жизнь приходится горбатиться, чтобы заработать на еду и хоть какие-то шмотки, они обречены всегда сводить концы с концами, считать копейки и экономить. И есть такие, которым деньги легко даются в руки — и так же легко утекают. Они не думают, где взять, просто идут и где-то берут. Нет, не обязательно воруют, убивают или грабят. Просто в самый пиковый момент судьба подкидывает им вариант, случай, шанс — называй, как хочешь. А они его видят и пользуются. Тоже талант, если разобраться. Ты им обладаешь. Я — нет. *** Оставшись в этой квартире, ты начинаешь потихоньку обустраивать гнездо. Смешно, но в съемной однушке в Вешняках, «хозяйкой» всегда был я. И пусть готовили, стирали и убирались мы вместе, что приготовить, как поставить мебель и какой подарок выбрать кому-то на день рождения — это было за мной. А сейчас я просто смотрю, как решаешь ты. Мое добровольное бездействие, сквозь которое ты все пытаешься пробиться, очень похоже на поведение домашнего кота. Он сидит на диване и совершенно равнодушно наблюдает, как хозяин стелит новый коврик или вешает книжную полку. Да, он будет ходить по коврику и прыгать на полку, но спрашивать его, на какой стене полка смотрится лучше, полный и беспросветный бесполезняк. Это все хозяева знают. И все поголовно спрашивают: «Как думаешь, Пушок, сюда или справа от двери?». Ты не спрашиваешь, а просто делаешь. Хотя и смотришь, ожидая реакции. Но ты вообще все время ждешь, когда я очнусь, и совершенно этого не скрываешь. Хотя и не торопишь. Но и не отступаешь. *** Телефонный звонок. И в трубке, неожиданно, мамин голос. — Макс, я тут недалеко, зайду, если не возражаешь? — Мам, ты чего? — я даже обалдеваю от этого «не возражаешь». — Какие возражения? — Еда у тебя есть, — вроде не вопрос, но нотка сомнения. — Есть-есть, ты далеко? — Минут пятнадцать. — Чайник ставить? — И покормить. Кладу трубку на аппарат и иду на кухню, по дороге ворочая сразу две мысли: хорошо, что тебя нет, и почему я решил, что еда в холодильнике есть? Открываю дверцу небольшого, старенького, но надежного как танк, «Саратова». Смотри-ка, а и правда есть. Овощной суп я варил сам. А вот куска сыра и лотка с жареными котлетами не помню. Твой вклад. Ставлю чайник и кастрюлю с водой на огонь, где-то валялась пачка тонюсенькой вермишели, ее лучше, конечно бы, в куриный бульон, но можно и под котлеты, а варится она мгновенно. Через десять минут все уже кипит, а еще через пару минут трещит дверной звонок. Открываю замок и улыбаюсь: — Привет, ма, проходи. То ли я давно ее не видел, то ли чисто по-свински внимания не обращал, но вдруг замечаю, что у нее стало очень много седины. И от этого ей словно прибавилось лет, хотя лицо постаревшим не назвать. Она привычно садится на стул, скидывая босоножки, я так же привычно лезу за тапочками и ставлю прямо перед ней. И чувствую, как она треплет меня по волосам: — Оброс как дикобраз, стричься не пробовал? — Ма-а-а-а… — Ладно, — кивает, — дело твое. Пошли, покормишь. Пахнет недурно. Пока мама моет руки, набираю на стол и неожиданно понимаю, что тоже хочу есть. Поэтому наливаю себе вторую тарелку и устраиваюсь напротив нее. Суп съедаем молча. Пока я отбрасываю вермишель в дуршлаг — быстро-быстро, и сразу вывалить в тарелки, и сразу маслом, иначе она слипается мгновенно, проверено! — мама пробует котлету. — Ник жарил? Я на автомате бросаю дуршлаг на кастрюлю и сажусь на стул, несколько раз быстро смаргивая, как будто пытаюсь смахнуть тополиную пушинку с ресниц. — Что? — Ты по-другому делаешь, — отвечает она, не замечая облачка пыли, оседающего вокруг меня после удара мешком по голове. — Вкус не такой получается, вот я и подумала… Она поднимает взгляд и замолкает, удивленно на меня глядя. — Что такое, Макс? Я с минуту молчу, пытаясь сформулировать вопрос, чтобы без мата и внятно. — Мам… Откуда ты про Ника… Я не докладывался, кажется… Она глубоко вздыхает, опуская вилку на край хлебной доски. — Ну понятно… — А мне вот нет. Мама молча встает, идет в коридор и приносит свою неизменную явскую «Яву», садится обратно и закуривает. Я ставлю на стол пепельницу, тоже прикуриваю и жду. — Он тебе не сказал? Мне очень хочется ебнуть кулаком по столу. Но это ничего не изменит. И мать напугает. Поэтому просто затягиваюсь — господибожемой, сколько действий способна заменить человеку одна-единственная сигарета! — и выдыхаю в сторону окна: — Мам. Объясни. Что он сделал и чего мне не сказал? Она пожимает плечами: — Ник позвонил недели две назад, сказал, что вернулся, он же за границей жил, да? — Да. — Ну вот… Сказал, что вернулся. Попросил разрешения приехать и поговорить. Она стряхивает пепел, я тоже, но смотрю на нее, ожидая продолжения. — Привез цветы и торт… — «Киевский», — почему-то говорю я. — Ну да, так он говорил? — Нет. Она пару минут молчит. — Отец на работе был. Ну мы и сидели с ним, чай пили… Честно говоря, я сначала вообще не поняла, что у него за разговор. Но не допытывалась, это он с визитом… — Я понял, а потом? — А потом он сказал, что чувствует себя виноватым, что уехал после того, как вы рассорились. Но были обстоятельства, и тут я его понимаю, если есть возможность поехать в загранку, это не откладывают на потом… Но он сказал, что вернулся, когда смог, и хочет, чтобы вы были вместе. Тыкаю бычок в пепельницу и с силой тру глаза. — Макс, красные будут… — Да какая нахер разница… Мама делает круглые глаза и поджимает губы: — Уже материмся и не стесняемся? — Извини… Не хотел выражаться, но вырвалось, у меня бывает, когда я охеревший, у меня речевой контроллер ослабевает. Не ожидал такой прыти. А зря. Конечно, то, что ты здесь живешь, выплыло бы, и довольно быстро. Скрывать этого никто и не собирался. И я ни на чью помощь не рассчитывал, но мать, если бы я дал ей понять, что не так уж все у нас гладко, могла бы включить отличную, просто элитную тещу и здорово отравить тебе житье. Была у нас когда-то кошка, которая, нашкодив, не пряталась, а бежала к матери на руки и принималась мурчать. А мама начинала ее гладить. И потом, обнаружив очередную кошачью пакость, говорила: — Поганка, а? Ведь за индульгенцией приходила… Но уже не наказывала. Когда я спросил, почему, она ответила: — Малыш, она уже не поймет, за что. Ведь она пришла ко мне? Пришла. Я ее наказала? Нет, наоборот, я ее погладила, значит, не сердилась. А теперь уже бесполезно, она не поймет, за что наказание. Ну, ты-то не кошка, ты бы понял. Но привычки, привычки… привычки, бля, будь они неладны… С маминой стороны тебе опасаться нечего. Ты свою индульгенцию получил, а она даже и не заметила, как ее выдала. — Макс? Когда мама произносит мое имя с такой интонацией, это значит, что был вопрос, а я его прослушал. Это со мной тоже бывает. — А? — Что за манера — все мимо ушей… — Не все, ну, ма? — Я спросила тебя, глухая ты тетеря, что не так? — Почему ты мне не рассказала, что он приезжал? Мама пожимает плечами: — Потому что Ник просил тебе не говорить. Сказал, что ты на него до сих пор сердишься… Макс, я, конечно, не знаю точно, что тогда у вас… — Не надо, мам. — Да я и не спрашиваю! Но столько лет прошло… Не знала, что ты такой злопамятный… Она и вправду огорчена тем, что я такой… злопамятный… У меня дергается нижняя губа, которую я вовремя прикусываю, иначе бы заржал, точно. — Ладно, оставим, как говорится, в покое твое темное прошлое, — продолжает мама, — но сейчас все в порядке? Не хочу ей врать. Но и правды говорить не хочу. Да и вообще, какого хрена еще ей жизнь портить? Поэтому поднимаюсь, достаю чашки и сахар и тоже пожимаю плечами: — Поживем — увидим. *** Ты приносишь в дом разные вещи. Мне нет дела до того, сколько и каких тряпок ты притащишь для себя. Но ты покупаешь их и мне. Черт его знает, где, почем, почему ты уверен, что эти джинсы, футболки и рубашки моего размера, и что я буду их носить. Ты просто приносишь их и кладешь в шкаф в гостиной. Как будто они были здесь всегда. А я потом перекладываю их на самую нижнюю полку. Не меряя и даже не разворачивая, просто перекладываю. Последней там появилась рубашка из настоящего шелка, светло-карамельная с нежными золотистыми искрами. Если бы я спросил, ты сказал бы, наверное, что под цвет моих глаз. Но я не спрашивал. Вы пробовали наощупь когда-нибудь настоящий качественный шелк? Это просто тактильный оргазм… Ты приносишь парфюм. На полке в псевдобаре, в стенке, я храню несколько флаконов с медицинским спиртом, набор гусь-хрусталевских серо-черных рюмок и три бабушкиных стеклянных, с причудливой резьбой по краю, бокалов для шампанского, кажется, еще дореволюционных. И в год, когда весь мир вокруг пахнет «Ле пар кензо»[1], ты ставишь туда кожано-фиалковый, отдающий пряностью мускатного ореха «Фаренгейт»[2] и продирающе-свежую можжевеловую «Королевскую воду» Крида[3]. Я открываю эту полку, когда тебя нет, снимаю с флаконов крышечки и до одурения втягиваю в себя эти запахи. Они прекрасны. Если бы я умел, писал бы о них стихи. Но я не умею. И флаконы своими не считаю. Ты приносишь и кладешь на диван в гостиной мою мечту из нашего прежнего прошлого. Как-то раз осенью, когда заморозки жахнули задолго до включения отопления, и в нашей однушке стоял настоящий колотун, я сказал, что хочу одеяло из верблюжьей шерсти. Большое, нет, огромное, чтобы можно было завернуться вдвоем и еще осталось место. Тонкое, невесомое, очумительно теплое и обязательно персикового цвета. Ты долго смеялся и спросил, почему не подойдет красное, синее, черное или белое? И вообще, сказал ты, верблюжью шерсть редко красят, чаще всего она песочно-бежевая. А я ответил, что никакой другой цвет меня не устроит. Я хотел такое же одеяло, как было у моей бабушки, она привезла его сто лет тому назад из Казахстана, и маленьким я часто спал под ним, когда оставался у нее ночевать. Где ты достал именно персиковое, не имею понятия… Этим вечером я прихожу позже тебя. И сразу вижу в коридоре две новенькие коробки, испещренные надписями на английском, сложенные, перехваченные веревкой и поставленные у вешалки. Поверить в то, что на них написано, мне удается, только когда я дохожу до гостиной и вижу это своими собственными глазами. Ты сидишь у дивана, на постеленной на пол небольшой лохматой синтетической шкуре-коврике, и спрашиваешь сразу, как только видишь меня: — Привет! Пусть здесь стоит, ладно? — Почему не у тебя? — спрашиваю я и понимаю, что заговорил с тобой в первый раз после разговора с Костей. Поднимаешь на меня глаза и отвечаешь так, как будто не ждал этого долгие дни: — Хочу с тобой посмотреть, а ты ведь не пойдешь ко мне? Я только качаю головой, глядя не на тебя, а на стопку видеокассет, аккуратно сложенных у небольшого новенького телевизора «Sony» и уже подключенного к нему видеомагнитофона. Шесть штук, все серии «Твин Пикс»[4], все без малого двадцать четыре часа. Сутки полного погружения. Сплю я головой к балкону, а новый телик ты поставил на место старого, ближе к двери. Поэтому беру подушку, перекидываю на другой конец сложенного дивана и вытягиваюсь, запихнув ее под грудь. Молча. Ты оглядываешься через плечо, в такой дислокации я прямо за твоей спиной, коротко улыбаешься, ползком добираешься до первой кассеты, вталкиваешь ее в азартно заурчавший плеер, берешь оба пульта и садишься обратно. И когда экран загорается, вздыхаем оба разом. Welcome to Twin Peaks. [1] LʼEau par Kenzo Kenzo — знаменитый акватический аромат, выпущенный в 1996 году. В течение достаточно долгого времени занимал одно из первых мест по популярности и продажам и в России, и в Европе. [2] Fahrenheit Christian Dior — еще один легендарный аромат, на сей раз Диоровский. Современная версия (поверьте автору как парфюмерному маньяку) порядком выхолощена и больше отдает свежими огурцами, нежели кожей и фиалкой. Но старая была необычайно красива. [3] Royal Water Creed — один из прекрасных цитрусовых фужеров французского нишевого парфюмерного бренда. Выпущен в 1997 году. [4] Twin Peaks — культовый сериал, снятый Дэвидом Линчем в 1990–1993 гг.