Было - не было. Часть вторая

Про то, что у каждого человека есть сильные и слабые стороны, даже говорить смешно. Это аксиома. Абсолютно слабые или абсолютно сильные — это миф. Даже маленький ребенок, неосознанно, конечно, но умеет использовать дарованное природой обаяние, или рассудительность, или хитрость, или красоту, в конце концов, а ведь это правда, что к красивым людям подсознательно испытываешь симпатию… Но гораздо интереснее, что одна и та же черта может становиться то силой, то слабостью, в зависимости от того, в какую ситуацию тебя занесло. Моей монетой с двумя решками было умение погружаться. Я мог открыть книгу — и стать любым ее героем, и прожить чужую жизнь за сутки, от начала и до конца, до самой последней страницы, и умереть или выжить вместе с ним. Я мог предложить на улице старушке донести сумку, коснуться пальцами сухой пергаментной кожи на ее руке, и вдруг содрогнуться от бесконечной тоски и одиночества, пролившихся из выцветших, плохо видящих глаз прямо мне внутрь. Пролившихся и на мгновение ставших моими. Я мог сесть на скамейку в парке, подставив солнцу лицо, и вдруг увидеть мир — огромный, разделенный на светлое небо и темную землю, — глазами вон того серого поползня, юркнувшего между ветками, легко махнувшего крыльями, поймавшего восходящий поток и не знающего в этот миг ничего, кроме полета. Здесь и сейчас. Странное умение. С одной стороны, возможность наслаждаться каждой секундой бытия. А с другой, невозможность увидеть всю картинку целиком. Полное погружение в момент — это полное отключение от остального внешнего мира. Хорошо, что в этом состоянии высокопроцентной эмпатии я пребывал все-таки не постоянно. Иначе быть бы мне аутистом. Я много раз бывал безоглядно счастлив. Но зато и слепцом бывал много раз… *** Почему-то та ночь запомнилась мне длинной, почти бесконечной. Свет от торшера слабый и отступает перед мерцанием экрана. Заставка серий повторяется раз за разом, и на третий ты решаешь ее промотать, но меня эта музыка завораживает, как и мерное движение странного механизма, затачивающего зубцы медленно двигающегося колеса. Я чуть трогаю твое плечо и прошу: — Оставь. Не обернувшись, ты киваешь и нажимаешь play, останавливая перемотку. Хочешь успокоить пугливого зверя? Все просто. Замри, пусть отвлечется на что-то другое. Ты замер. Я отвлекся. Не помню, как давно ты сидел так близко и так долго рядом, но чувства опасности нет. Наоборот… Границу моего личного пространства, к которой я пытался тебя не подпускать, ты пересек в один шаг — и сразу оказался не просто за ней, но совсем близко. А мне не хочется тебя прогонять. Длинная стрелка часов проходит круг за кругом, из-за открытой двери балкона все сильнее тянет сквозняком, и мы сами не замечаем, как, разминая затекающие конечности и устраиваясь удобнее, с каждым разом оказываемся все ближе друг к другу. Так теплее. Спокойнее. Правильнее… А может, не замечаю только я. Не знаю. В половине пятого утра за окном начинает шелестеть дождь. Несильный, ровный, и сквозняк враз свежеет, и я думаю, что теперь-то жара отступит, и что это хорошо… И еще понимаю, что глаза болят уже просто нещадно, мы смотрим фильм уже седьмой час подряд, давно выпили чай, который ты принес после второй серии, и полное ощущение, что досиделись до пролежней, я — на боках, а ты на заднице… Тянусь, аккуратно вынимаю пульт из твоей руки и, найдя две вертикальные черточки с треугольником справа, жму на паузу. Присматриваюсь к ярко-желтым циферкам на дисплее, запоминая время, и жму уже на стоп. — Хватит на сегодня… Ты поворачиваешься, устраивая локти на краю дивана, а подбородок на скрещенные руки: — Устал? — Глаза болят. У тебя, кстати, тоже. — С чего ты взял? — Щуришься сильно. Ты тихо смеешься. — Мой наблюдательный мальчик… Пожимаю плечами: — Ты всегда щурился, когда уставал. Давай до завтра остальное? — Давай, — соглашаешься легко. Ну, а почему нет, вряд ли ты собирался и впрямь бодрствовать целые сутки, без продыху пялясь в экран. Прикрываю веки, смаргивая острую резь, и вдруг понимаю, что лень даже стелить постель. Ну и к черту, буду спать прямо так, на половинке сложенного дивана, благо она широкая, как деревенская лавка, вот только плед наброшу сверху… Ты так и сидишь, перегнувшись буквой «зю», глядя, как я стаскиваю со спинки дивана большой плед, тяжеленный, как бетонная плита. Много-много лет назад бабушка навязала шерстяных разноцветных квадратиков, а потом сшила их в одно полотно, пестрое и неподъемное. Я сбрасываю большую часть пледа в ноги и тяну на плечи разноцветный угол-край. — Прямо так спать будешь? Киваю уже с закрытыми глазами и шепчу, поворачиваясь спиной к комнате и носом к спинке дивана: — Иди к себе. — Да, мальчик мой, конечно. Хочу немножко послушать дождь, но сон затягивает так быстро, что я даже не слышу, как ты уходишь. А вынырнув через три часа от короткой судороги в сведенной ноге, — часами валяться горизонтально и почти без движения, однако, вредно! — обнаруживаю, что ты и не ушел. За окном по-прежнему ровно шумит дождь, и по комнате тянет откровенной сырой прохладой. Ты спишь, уложив голову на руки, все так же свернувшись, и пальцы у тебя просто ледяные. Тихонько тормошу за плечо: — Ник… Иди ляг в кровать… Ты открываешь глаза, сонные и такие же сизовато-серые, как небо сейчас за стеклом, пытаешься распрямиться и коротко, беззвучно охаешь, распрямляя больную спину. — Я замерз… — Конечно, замерз, идиот, спать на сквозняке! Иди и ляг нормально, под одеяло… Тянешь ладонь под край пледа и передергиваешься, наверное, от контраста холода и тепла. Мотаешь головой и пытаешься подобрать и распрямить ноги: — Сам не согреюсь… Надо в душ… А я вдруг представляю, как ты ползешь сейчас в ванную, включаешь воду, залезаешь под душ, пытаясь согреться, прикрываешь глаза, потому что так и не проснулся толком — и падаешь, поскользнувшись, и летишь виском прямо на бортик ванны… — Ник. — М? — Навернешься в душе. — Не согреюсь, не засну… Я придвигаюсь вплотную к диванной спинке, отодвигаю край пледа и говорю негромко: — Ложись. Ты, успевший подняться на колени, замираешь. — Что? — Ложись. Хоть точно буду знать, что ты не наебнулся башкой о чугун и не замерз нахуй. Беззвучно заползаешь под плед и прижимаешься, пряча лицо у меня на груди, господи, и нос как ледышка! — и пытаясь пристроить между нами холоднющие руки. — Ладони под футболку засунь… — Что? — Ладони, говорю, сунь мне под футболку, я-то еще не труп… Прижимаешь ладони, одну мне к груди, а вторую — к спине, и меня дергает, как от разряда дефибриллятора. Тихо выдыхаешь в шею: — Ты теплый… Макс… спасибо… Вздрагиваешь коротко, пытаешься притиснуться, хотя ближе уже некуда, а потом затихаешь. Наверное, вспомнил, как засыпал вот так же, согреваясь у меня в руках, когда однажды осенью у нас на даче от ветра снова где-то что-то коротнуло, и не было света. Без электричества масляный обогреватель, молотивший без продыха, стоял мертвый, ты отчаянно мерз, а я все уговаривал тебя расслабиться, потому что зажатые мышцы долго остаются холодными, плохо пропуская кровь… пока ты, наконец, не поверил, и не вытянулся рядом, только тогда я заставил тебя раздеться и грел кожей к коже… Было? Не было? Просыпаюсь, как всегда, раньше. Осторожно снимаю с себя твои руки, сейчас теплые и тяжелые, выбираюсь из-под пледа и долго смотрю, прежде чем отправиться в душ и на пробежку. А когда возвращаюсь, ты уже сидишь на кухне и пьешь горький черный кофе, ничего другого на завтрак не признаешь. И ничего не говоришь, когда я быстро и молча выпиваю чай и ухожу к себе. *** Мы не говорим об этой ночи. Ни на следующий день, ни на второй, ни на третий. Мы вообще опять почти не говорим. Мы досматриваем «Твин Пикс», обмениваясь лишь короткими фразами по ходу, а досмотрев, соглашаемся, что Линч, конечно, двинутый с концами, но второй раз смотреть все равно надо. Мы опять рядом, не вместе, как те несколько часов под тяжелым пледом и в шуме дождя, но теперь это рядом становится ближе, гораздо ближе… *** В этот раз мама, нагрянувшая с очередным визитом, застает нас обоих. Но никаких долгих и милых семейных посиделок не случается, времени у нее ровно столько, чтобы выпить чуть ли не бегом чаю и сообщить мне: в ближайшие выходные надо ехать на дачу, помочь отцу поправить душ. Я подаю матери чашку и сажусь напротив. Интересно будет посмотреть на вас рядом… Но ты не садишься, а остаешься стоять у меня за спиной, у открытого окна, куда пускаешь сигаретный дым. Мама вздыхает: — Максим, я знаю, ты к дачным радостям равнодушен… Это правда. Не люблю комарья, пахотно-полевых работ и вынужденного круга общения с соседями по участкам. — Но папе надо помочь. Ему одному сложно будет… — А почему он сам не скажет? Мама снова вздыхает: — Ты же знаешь… Знаю, да. Я знаю, мама. Просто мне интересно, когда-нибудь это будет сказано вслух? Я — папино разочарование. Ничего не добившийся в спорте, выбравший совершенно не мужицкую профессию, не любящий деревенскую житуху и хождение за грибами, до чего отец страстный охотник, да еще до кучи и оказавшийся пидарасом, а значит, прощайте мечты о внуках, кому понравится такой сын? И обращаться ко мне с просьбами он не любит. Отдать распоряжение — да. Попросить? Не-е-ет. Пусть мама просит, я ж ее любимчик… Иногда мне кажется, что отец не может простить и ее тоже за то, что я — такой. Ну ведь не в него же, правда? Но об этом все деликатно молчат. По крайней мере, в моем присутствии. Потому что добрая моя сестрица Ленка рассказывала, что ее мать, моя тетка, с отцом ругалась не раз и не по-хорошему, а зло… наверное, мою мать жалела… Но при мне — ни-ни! У нас же интеллигентная семья, ну как же, разве кто-нибудь скажет в глаза пидарасу, что он пидарас, и что это ай как нехорошо? Нет же, разумеется!.. Я знаю, конечно, знаю, что большинству моей родни, как и Ленке, действительно плевать на мои постельные предпочтения. Но никого это не касается так близко, как родителей. Одна из которых меня понимает, а второй — нет. — Хорошо, в субботу? — Теть Люд, — вдруг говоришь ты у меня из-за спины, — давайте я тоже поеду? Втроем быстрее управимся. Мама улыбается, пожимая плечами: — Да мы-то не против, решайте сами, хорошо, мальчики? Ну все, я побежала… В прихожей она быстро обувается, целует меня в щеку, машет рукой тебе, стоящему дальше по коридору, и, уже закрывая дверь лифта, напоминает: — Позвони отцу, спроси расписание электричек, не забудь, а то проторчите на платформе… — Да, мам! Лифт уплывает вниз. Я захлопываю дверь квартиры и спрашиваю: — Какого хуя? Ты улыбаешься, слабо и немного ехидно: — В смысле? — Что за строительные порывы? Ты разворачиваешься и идешь на кухню. Ставишь чайник подогреться, — мама пила холодный чай, — присаживаешься на подоконник и снова закуриваешь. — Строительные порывы тут ни при чем, малыш. — Какой я тебе, нахуй, «малыш»? — Как какой? Любимый, конечно! Я чувствую, как наливается кислотой слюна во рту, и не понимаю, какого хрена ты меня злишь? А ведь прекрасно понимаешь, что злишь… И вдруг вспоминаю, ты так же «раскачивал» на нервы Кота, значит, зачем-то тебе это таки надо… Зачем? И повторяю вслух: — Зачем, Ник? Смотришь мне прямо в глаза, уже без улыбки и отвечаешь: — Очень давно хочу с отцом твоим пообщаться. Помнится, у меня еще после школы много чего сказать ему было, да вот как-то не получилось до отъезда… Хочется прояснить кое-что. — Сдурел, что ли? Что ты с ним выяснять собрался?! Ты соскальзываешь с подоконника, прихватывая пепельницу, и остановившись прямо рядом со мной, тихо говоришь: — Мне не нравится, как он к тебе относится. — Охуел… Твое какое дело?! — А ты все еще не веришь, что нам всем одной семьей жить, мальчик мой? Не люблю невыясненных вопросов с родственниками… Ты уходишь в комнату, и мы остаемся вдвоем с закипающим чайником. Пиздец. Приплыли.