Было - не было. Часть вторая

Ясное дело, мы туда едем. На дачу. Вдвоем, потому что родители уехали еще в пятницу вечером. Но стоит представить себе эту полуночную толкотню с чаепитием на крохотной кухоньке, разбором притащенных вещей и продуктов и распределением по лежачим местам, как мне становится тошно. Поэтому я просто спрашиваю у отца расписание самых ранних и не самых дальних электричек и обещаю, что мы приедем действительно к завтраку. И как-то не очень удивляюсь, когда он недоверчиво хмыкает в трубку. С одной стороны, растолкать тебя очень ранним утром субботнего дня — то еще удовольствие. Мне подъемы даются легко, и в полпятого я уже не только проснулся, ополоснулся под прохладным душем и даже побрился стареньким дедовым станком, — лезвие, кстати, пора поменять, — но и успел вскипятить чайник и нарезать бутербродов с сыром. А еще трижды зайти в комнату, чтобы в последний, третий раз, уже просто сдернуть с тебя махровую простыню: — Ник, или ты встаешь немедленно, или я еду один, а с моей мамА сам потом будешь объясняться… Ты суешь голову под подушку, накрывая ее сверху руками, и глухо стонешь: — Все-все… Встаю… И тянешься всем телом, напрягая и расправляя плечи, шевеля лопатками, изгибаясь в пояснице и медленно подтягивая колени под живот, чтобы подняться в беспардонную позу «кошка лезет под забор». Черт… Провокатор… Впрочем, я сам хорош, мог бы уйти, но стою и пялюсь. Ты откидываешь, наконец, подушку в сторону и сползаешь с кровати, глядя на меня с чистой незамутненной завистью в глазах: — Макс… ну как вот у тебя получается, а? Свеженький, как ромашка… Строишь жалостливые щенячьи глазки, просишь: — А можно кофе? Я смотрю на твои ладони, нещадно трущие заспанное лицо, и киваю: — На столе уже. Приходи… С другой стороны, утренняя полупустая и полусонная еще Москва — это какой-то совсем другой город. Почти первые за день поезда метро, ползущие прямо из депо, на платформе стоят три-четыре человека, и можно сесть даже не по одному в вагон, а по одному через один, так что никому и не видно, где ты и что делаешь. Однажды мы с тобой ехали так, очень ранним утром, из каких-то гостей и целовались на перегонах, заводясь от собственной смелости и дурости все сильнее, пока поезд не пересек Кольцевую, за которой в любое время суток есть кому зайти на станции… Но сейчас мы просто сидим рядом. Я — уткнувшись в книгу, интересно, в который раз уже перечитываю Стругацких? А ты — вытянув ноги далеко в проход, съехав по сидению ниже и откинув голову на жесткую спинку, то ли просто глаза закрыл, то ли кемаришь. Не приглядываясь понять трудно, а с меня на сегодня, кажется, хватит, я утром нагляделся. Несколько остановок до Кольцевой линии, сую закладку между страниц и толкаю тебя локтем: — Пошли, нам на переход. Перетекаешь в вертикальное положение, подхватывая с коленей свой рюкзак, и цепляешься второй рукой за мой локоть: — Макс… подержусь сейчас за тебя, ладно, а то глаза продрать не могу… вырублюсь в электричке… Какого ляда, вот скажите, пожалуйста, ты вписываешься в мое личное пространство так, будто никуда и никогда из него и не пропадал?.. На вокзале, конечно, в любое время народ толчется. Но все-таки желающих отправиться на грядки в шесть утра еще не так уж много. В кассе беру два билета «туда-обратно», выходим к пригородным путям, и я быстро пробегаю глазами по табло. Так… точно… две электрички отходят через восемь и десять минут, но они «дальние», то есть идут до дальних узловых станций, да еще и у каждого столба тормозить будут. Это значит, что вместо обычных пятидесяти пяти минут или часа ползти придется полтора-два, и народу будет много, дальние не так уж часто пускают. Но нас-то вполне устроит и та, что до Каширы, а еще лучше — с конечной на нашей станции. Ждать, правда, минут двадцать, но ее уже к перрону подогнали, двери открыли, и я тащу тебя к десятой платформе. Нам нужен последний вагон, но в него прямо перед отходом все забегать будут. Поэтому отсчитываю второй, третий, четвертый… Отлично! Тут вообще никого, и окна открыты, слава богу! — а то поди раскурочь заколоченные еще на зиму длинные форточки в наших электричках, развлекуха не для слабонервных, и на теневой стороне можно сесть. — Пошли, Ник… Ник, сюда! Ты, похоже, и впрямь засыпаешь буквально на ходу, и не видишь, что я останавливаюсь у распахнутых дверей, с закрытыми глазами, что ли, шагаешь? Разворачиваешься тоже как на автомате, заходишь за мной, покорно добредаешь до середины и оседаешь вправо, на сидение у окна. И засыпаешь, реально, бля, засыпаешь, пока я достаю книжку и закидываю наши рюкзаки на багажную полку! Стою над тобой, и мне хочется заржать. Спящая, еб, красавица… А будить как, когда доедем? Поцелуем в уста сахарные? Сажусь рядом, подпирая тебя плечом, и открываю заложенную страницу. Меня еще ребенком родители могли безбоязненно оставить одного дома с парой-тройкой хороших книг и бутербродом, уйти в театр или в гости к друзьям и не волноваться нисколько. Слопав кусок хлеба с докторской, я погружался в тексты с головой, и даже не замечал, как проходило время. Скорее уж досадовал, что вернувшиеся мама с папой, веселые и немного усталые, отбирают книжку и гонят умываться и спать. С годами я сей полезной привычки не утратил, а потому минут через пять уже опять сопереживаю незадачливому астроному Диме Малянову[1], не обращая особого внимания на окружающий мир. И возвращаюсь в реальность, только когда поезд нервно дергается, шипя закрывающимися дверями, и мягко отчаливает от платформы. Народу всего-ничего, человека три, кроме нас. Двое тихо разговаривают, сев лицом к лицу в «купе» у самых дверей в тамбур, еще один спит, как и ты. А ты спишь, и явно крепко, уютно пристроившись щекой мне на плечо, носом в шею, и взяв в плотный захват руку. Опускаю раскрытую книгу на колено корешком вверх и смотрю. Не на тебя, в окно. Я очень люблю город и со временем все меньше радости стал получать от поездок к земле. Но зато всегда испытывал особенный, не очень понятный кайф от процесса перемещения между этими двумя точками в пространстве — квартира и дача. В коробе вагонов обычной обшарпанной электрички словно существовало странное параллельное пространство, летящее из ниоткуда в никуда, где реальными оставались только чувства, любые, и где я принимал их любые — даже самые чудовищные или крамольные. Понятия не имею, почему так происходило, что мне прочищало мозги почти до состояния эйфории, но именно сидя в поезде и глядя сквозь замызганное толстое стекло на наплывающие из-за линии горизонта колхозные поля, разделительные лесополосы и небольшие деревеньки, оставляя за спиной утекающий, растворяющийся городской пейзаж, я чувствовал себя изнутри остро, как, пожалуй, никогда и нигде больше. Не людей. Не мир. Даже не тебя. Себя самого. Надо же было тебе потащиться со мной на дачу… и заснуть у меня на плече в электричке… чтобы я, наконец, признался себе: не хочу тебя прогонять. Ты, измочалив мне всю душу, вывернув ее наизнанку и плюнув в нее ложью, оставался все тем же единственным кусочком паззла, способным избавить меня от тихого вымораживающего сквозняка в груди. Ты, добивавшийся меня с непреклонностью, уверенностью и выдержкой инквизитора, проспал тот миг, когда я понял, что сдаюсь. От станции до жилого массива нашего садового товарищества идти чуть больше двух километров, и один из них — вдоль путей, по дорожке, протоптанной пониже насыпи из мелкого гравия, щедро заляпанного черными пятнами мазута. Конечно, ведь кроме электричек здесь гоняют товарняки. В ясные летние дни эта часть дороги превращается в небольшое путешествие по не особо приветливому пеклу. Мне нравится запах горячих шпал, но, если честно, чувствовать себя поджаривающейся на сковородке шкваркой — не самое любимое переживание. На втором километре тропинка отходит в сторону и ныряет в лес, клином дотягивающийся практически до железнодорожного полотна. Под деревьями идти легче, по крайней мере, по березняку, весело шебуршащему листвой. Последние полкилометра выпадают на мрачноватый ельник, и там жара, коли уж есть, наваливается снова, кажется, что плотно усыпанная желтыми иголками, слегка пружинящая под ногами земля — это замаскированный кратер вулкана, настолько густо и плотно держится у поверхности насыщенное хвойным запахом тепло. Так что любой, идущий от станции пешедралом, выходит к воротам поселка основательно прогретым, не сказать — пропеченным. Нас спасает только то, что в восемь утра настоящей жары еще нет. Поэтому к нашему участку, пятому по правой стороне центральной линии, мы подходим почти свежие. Подхожу к забору первым, перекидываю руку через крашеные, но плохо ошкуренные штакетины, сбрасываю крючок запора и распахиваю перед тобой калитку: — Прошу. Ты останавливаешься совсем рядом и советуешь: — Осторожнее, мальчик мой, руку не занози… Похоже, к завтраку нас реально ждала только мама, потому что отец и вправду удивлен. Однако политес — есть политес, и, отказавшись от овсянки и догоняясь второй порцией бутербродов под чай, мы мирно беседуем ни о чем за крошечным столом на кухоньке. А потом втроем — папа, ты и я — дружно отправляемся «на объект». Работы и правда на весь день. Душ — это родительская дачная гордость. Дед с отцом построили его отдельным сарайчиком, купили на стройке, притащили и поставили внутри огромную водогрейку. Топилось это чудище дровами и на выходе давало девяносто литров кипятка, раз протопив, можно было смело купаться всей семьей, благо, хитрая конструкция позволяла смешивать кипяток с проточной водопроводной водой. Но за прошедшую зиму козырек навеса, крытого рубероидом, по задней стене сарайчика подгнил, снег, а потом и вода сильно попортили доски. Оставить все как есть означало бы распрощаться с душевой. К концу осени дерево окончательно прогниет, и тогда осядет весь сарай вместе с водогрейкой. До обеда мы методично отдираем старые доски и сволакиваем их к костровищу, большому земляному кругу, в котором обычно сжигается все лишнее, от газет до спиленных веток и старых башмаков. А после, передохнув с час, отправляемся зашивать стену новыми. Доски лежат аккуратным штабелем на открытой солнцу площадке перед жилым домиком. Отец успел отмерить и пометить жирными черточками места распила. Я методично шваркаю пилой, а ты таскаешь расчлененную вагонку к сараю и помогаешь с инструментами. Перепилив половину, я вдруг понимаю, что дико хочу пить. Да и разогнуться ненадолго вовсе не помешало бы. Аккуратно укладываю пилу зубцами к очередной доске, добредаю до старой раскидистой антоновки, под которую из уложенного кольцами садового шланга несильно течет вода. Поливать деревья ведрами — кромешный ад, каждая яблоня требует не меньше двадцати-тридцати заходов. Со шлангом получается куда проще. А еще, запарившись и перегревшись под солнцем, из него охренительно приятно окатывать себя водой. Что я и делаю, подняв гибкий черно-синий хвост и обрушив прямо на голову бодряще-холодный поток, фыркая как тюлень и блаженно жмурясь. Плевать, что короткие шорты теперь тоже все насквозь, кайф того стоит! Я собираюсь окатиться еще разок, когда слышу прямо за спиной твой тихий напряженный голос: — Мальчик мой… хорош голым торсом и мокрой задницей сверкать… я не железный… — Что? Но ответить тебе не дает мама, окликающая меня с крыльца: — Макс, накинь рубашку! — Какую рубашку, ма? Она тяжело вздыхает и голосом, полным смирения по поводу тупости единственного отпрыска, поясняет: — Вот, тут старая ковбойка твоя, без рукавов… Накинь и узлом завяжи, пуговиц нету. — Зачем? — Ты когда последний раз на солнце выходил? Плечи свои видел? Совсем обгореть хочешь? Все, Максим, не дури, накинь, я сказала! Поворачиваюсь, чтобы бросить шланг обратно под дерево, и натыкаюсь на твой взгляд, скользящий по моей груди в капельках еще не высохшей воды. Слегка расфокусированный и голодный. Странно, но мы таки успеваем закончить с душем к вечеру. И теперь ужинаем, опять усевшись за крошечным столом, мама ближе к плите, отец на узком торце, мы с тобой вплотную, буквально затирая друг друга бедрами, коленями и плечами, по длинной стороне напротив матери. — Хорошо поработали, — хвалит отец. Хвалит? — Ты здорово помог, Никита. А, ну да, это он тебя хвалит. Чувствую, как ты пожимаешь плечами: — Не я, дядь Лень, мы. — Что? — Мы, говорю. Макс тоже здорово помогал. Смотрю отцу в лицо, интересно, что скажет? Небрежно дергает бровью и с вежливым полувздохом соглашается: — Ну да, конечно… И Макс тоже… И смотрит на меня в ответ. Честно говоря, в такие минуты мне все чаще приходит в голову мысль, а мы вообще родня? Или я ему не сын, а так, приблуда, нагулянная на стороне, только из любви к матери и принятая? Мама допивает чай и отодвигает стул, вставая: — Так, мальчики, спать будете на веранде, там места хватит. Теперь туплю я. — Что? — Что «что»? Спать, говорю, будете на веранде, сейчас тепло, не замерзнете. — Мам, у нас билеты обратные… — И что? Они до вечера воскресенья действительны. Ты что, после такой пахоты собрался последней электричкой ехать? Чтоб я тут с ума сходила, как вы добрались, не наткнулись ли на хулиганье или еще чего похуже? Я не успеваю спросить, что она имеет в виду под своим загадочным «хуже», уж не родимую ли милицию, а мама уже распоряжается окончательно: — Все, дорогие мои, обсуждать тут нечего, вопрос закрыт. Мы сидим на крыльце и курим по последней сигарете на ночь. В доме курить мать запрещает, и правильно, наверное, не хватает еще спалить эту времянку случайной искрой. Я дотягиваю до фильтра первым, затаптываю бычок в старой банке из-под тушенки, с которой давно сползла вся краска, и, не дожидаясь тебя, забираюсь под тонкое одеяло, благо добрая мама кинула нам их два, как и подушек. Еще успеваю подумать, чем закончится эта ночевка, но падаю в глухой сон раньше, чем в голову приходит хотя бы первый ответ. *** От не очень привычной усталости, все-таки бегать-прыгать и дрова пилить — вещи разные, я сплю крепко, почти мертво, и, кажется, даже просыпаюсь ровно в той же позе, в какой закрыл глаза несколько часов назад. За окном только-только светает. Медленно переворачиваюсь на спину и с изумлением вижу твое совершенно не сонное лицо. — Ты чего… так рано проснулся? Пожимаешь плечом и отвечаешь тоже шепотом: — Не-а, вообще не спал… Сто лет не ночевал в такой тишине, разучился, наверное… Хрипловато вздыхаю, да, ты такой же городской зверь, как и я сам. Но мне здесь все-таки привычнее. И в этот момент понимаю, что есть еще одна проблема, помимо твоей бессонницы. И ты понимаешь. Переворачиваешься так, чтобы лежать на боку ко мне лицом, наклоняешься, скользишь губами по скуле и шепчешь: — Мальчик мой, у тебя охуительный стояк… Меня коротко и зло продергивает возбуждением. — Не твое дело… — Думаешь? Так близко… так жарко… от одного только дыхания, щекочущего мне губы… — Уверен… — Не похоже… И одним стремительным движением ныряешь всем телом под мое одеяло. Короткий мазок языком по губам, и вот ты уже верхом на моих бедрах, левой рукой опираешься о подушку, к которой до боли прижал мои волосы, случайно, наверное… а правой сдергиваешь белье, с меня и с себя, вытаскивая наши напряженные члены и сжимая их вместе ладонью… — С ума сошел… Ник… Но ты наваливаешься сверху и просто вламываешься языком в рот, и стонешь еле слышно… как и я… Слава богу, что этот матрасный монстр на кирпичах не скрипит, как кровати в комнате, ведь там за стеной и закрытой дверью спят мои родители… К полноценному траху не готов ни ты, ни я, но ничто не мешает тебе елозить своим твердым стволом по моему, не выпуская их из захвата все крепче сжимающихся пальцев и имитируя короткие резкие толчки. Быстрее, быстрее, быстрее, как будто ты и вправду трахаешь меня, все грубее и жестче… и смазка уже течет по твоей руке, а я поддаю бедрами навстречу, задыхаясь и — да, блядь! — до зуда, почти до трясучки желая получить твой член в задницу… Удар… удар… удар… Ты жестко проезжаешься по приоткрывшейся щели большим пальцем и выдыхаешь шепотом: — Ма-а-акс… И меня прошибает жаром, и сразу же — отчаянным холодом, сгибает пополам так, что я утыкаюсь лбом тебе в грудь и кончаю с хрипом, сжав зубы, чтобы не закричать… и ты догоняешь почти сразу, заливая мой живот своей спермой поверх моей собственной… Я с трудом вдыхаю почему-то прохладный воздух… и дергаюсь, как от удара, услышав голос отца: — Так приспичило, Макс? До вечера и своей квартиры подождать не мог? Входная дверь не хлопает, он закрывает ее плотно, но бесшумно, ведь мама еще наверняка спит. А вот того, что он уже встал и вышел, скорее всего, покурить, ты не мог не знать. Ведь ты не спал. Сука…